На следующий день Аня обратилась ко мне, когда я уже доедал вторую порцию тушёной баранины с чечевицей: после четырёх часов непрерывной ковки организм требовал своё, и я уплетал обед с аппетитом, Гракх с Ург Варгом не отставали. Она присела рядом, поправила выбившуюся из косы русую прядь и посмотрела на меня тем особенным взглядом, который я уже научился распознавать: взгляд означал, что сейчас последует серьёзный разговор, к которому она готовилась не один день.

— Яр, — начала она, чуть помявшись и потеребив край рукава своего зелёного платья, — я давно хотела поговорить с тобой об одном деле. Только ты всё время занят: то заказы, то фестиваль, то книги эти твои бесконечные, то опыты с кристаллами. А дело-то простое, житейское. Понимаешь, я про огород.

Она замолчала, будто собираясь с мыслями, и я отложил ложку, давая понять, что полностью в её распоряжении. За длинным дубовым столом сидели наши: Гракх с Сергеем о чём-то негромко переговаривались, обсуждая утреннюю плавку, Ург Варг сосредоточенно поглощал свою увесистую порцию, держа миску обеими лапищами, а Скарлетт в сером платье с синей оторочкой, аккуратно вытирала тарелки после общей трапезы. Атль уже давно доел и пошел воспользоваться обеденным перерыв, чтобы окунутся в наш прудик и это в конце осени: все-таки он сильно отличался от Гракха. За окном, в распахнутые ставни которого лился полуденный свет от большого жёлтого кристалла, было видно, как ветер гоняет по двору сухие листья: уже рыжие, багряные, золотые. Ноябрь вступал в свои права, хотя и был похож лишь на обычный сентябрь.

— Огород? — переспросил я, хотя прекрасно понял, что она имеет в виду: просто хотел, чтобы она высказалась до конца.

— Да, огород. Свой. — Аня оживилась, глаза её, серые с зеленоватыми искорками, заблестели. — Ты только посмотри: у нас три акра земли, Яр. Три акра! Это ж сто двадцать соток. Мы владеем целым полем, а используем от силы тридцатую часть — кузня, дом, сарай/конюшня, баня, колодец, да и всё. Остальное пустует, зарастает сорняком да чертополохом. Я уж молчу про то, что это просто… не по-хозяйски.

Она взяла со стола плетёную корзинку с хлебом, машинально поправила в ней льняную салфетку, расшитую васильками (подарок матушки Серафимы, соседки) и продолжила:

— Закупать продовольствие у соседей или, того хуже, на столичном рынке — это ж разорение, Яр. Ты цены-то видел? Мешок картошки — серебряник! А то и три, если брать сладкую! А просо? А лук с морковью? А зелень к столу? Я понимаю, что деньги у нас водяться. Но… да и вообще — своё, оно и есть своё. Свежее, вкусное…

Она говорила горячо, убеждённо, и я видел, что эта мысль зрела в ней давно, возможно, с самого первого дня, как мы переехали на хутор. Аня вообще была девушкой практичной, несмотря на свою тягу к лесу, зверям и всем этим егерским штучкам. Практичность у неё была в крови, доставшаяся, видимо, от матери или отца.

— Это ещё не всё, — добавила она, чуть понизив голос и наклонившись ко мне ближе, так что я уловил запах трав, которыми она ополаскивала волосы (ромашка, мята и что-то ещё, кажется, зверобой). — Ты знаешь, я не то чтобы сильно набожна, не чета тем же сёстрам из храма Скареры, но… Яр, пустующая земля — это не просто «не по-хозяйски», это почти кощунство, настоящее кощунство. Земли пригодной — мало. Каждый клочок на счету. Когда тут проезжают люди или соседи мимо проходят нашего участка, я вижу, как люди смотрят на наш пустырь за оградой. Они не говорят ничего, но взгляды эти… осуждающие.

Я задумался. Аня была права, и не только в практическом смысле. Она затронула тему, которая действительно была краеугольным камнем всего жизненного уклада на мирах-осколках. Я вспомнил свои уроки географии этого мира, что сам себе устраивал: те скупые сведения, что удалось почерпнуть из книг в Библиотеке Висячих Садов и из разговоров с тем же Элиасом.

Сами осколки, эти парящие в бездне острова, были невелики. Самый крупный из ближайших обитаемых, на котором располагался одноименный Аргонис, имел в поперечнике около ста — двууста километров. Но это — гигант. Большинство же осколков были куда скромнее: десять, двадцать, тридцать километров. И даже на этих клочках суши пригодной для жизни земли было не так уж и много. Во-первых, сеть монолитов, та самая, что защищала миры от порождений бездны, проходила не по самому краю острова, а на некотором удалении от него. Всё, что оставалось снаружи, за каменными стелами — это запретная территория, где хозяйничали монстры, демоны и прочие твари, о которых лучше было не думать на ночь. А это — примерно треть, а то и половина всей площади осколка.

Во-вторых, вблизи самих монолитов и порталов существовали так называемые «зоны отчуждения» — полосы шириной от двухсот до пятисот метров, где не селились люди и не пасли скот. Причина была проста и страшна: те, кто оставался там надолго, начинали болеть. Сперва лёгкое недомогание, головные боли, тошнота. Потом — бессонница, кошмары, галлюцинации. А спустя месяцы или годы — мутации. Я читал об этом в трактате «О природе ауры защитных стел», который нашёл в библиотеке: у людей, живших слишком близко к монолитам, рождались дети с лишними пальцами, с глазами разного цвета, с костяными наростами на теле, иногда с врождёнными магическими способностями, которые, впрочем, почти всегда приводили к безумию и ранней смерти. Животные мутировали ещё быстрее: у коров появлялись дополнительные конечности, у овец — волчьи клыки, у кур — зачатки рогов. Всё это живо напоминало мне рассказы и мифы о радиации из моего старого мира, но с поправкой на местную, магическую природу явления. Монолиты, как я уже знал, были не просто камнями: они были артефактами древней, забытой цивилизации, работающими на принципах, которые даже магистры Академии понимали лишь отчасти. И их защитное поле имело свою цену.

В-третьих, значительные территории занимали леса (вроде того же, где мы с Аней встретили энфилда), горы, болота, пустоши и прочие дикие места, где водилась всякая нечисть. Вырубать леса или осушать болота было запрещено ещё с древних времён: королевские эдикты на сей счёт были суровы и неумолимы. Нарушителей ждала каторга на рудниках или, в особо злостных случаях, изгнание за монолиты (что, по сути, было завуалированной смертной казнью).

Почему? Да потому что предки нынешних правителей уже обожглись на этом. В летописях, которые я просматривал в библиотеке, упоминалась катастрофа, случившаяся около трёхсот лет назад на осколке под названием Изумрудный Кряж. Тамошний барон, возжелав расширить пахотные угодья, приказал вырубить под корень огромный лесной массив, занимавший почти треть острова. Лес вырубили подчистую, землю распахали, засеяли пшеницей и в первый же год собрали невиданный урожай. Барон праздновал победу. Но на второй год с окрестных болот, которые раньше сдерживались лесом, поползли ядовитые испарения. От них начали гибнуть люди, скот, даже черви в земле. На третий год исчезли ручьи, питавшие поля — лес больше не задерживал влагу. На четвёртый год плодородный слой почвы, не скреплённый корнями деревьев, попросту сдуло ветрами, и весь осколок превратился в бесплодную каменистую пустошь, на которой не могли выжить даже сорняки. А ещё всякие твари почему-то осмелели и поперли со всех щелей, в том числе и через сеть монолитов. Сейчас Изумрудный Кряж — это почти мёртвый осколок, необитаемый, продуваемый всеми ветрами, с руинами заброшенных домов и остовом баронского замка, который медленно разрушается под воздействием времени и непогоды. Говорят, призрак того самого барона до сих пор бродит среди развалин, обречённый вечно скитаться по земле, которую сам же и погубил.

Так что земля на осколках действительно была на вес золота. Каждый пригодный для обработки клочок находился на строгом учёте, и пустующая пашня или необработанный луг воспринимались не просто как бесхозяйственность, а как вызов общественной морали, почти святотатство. Особенно ревностно к этому относились адепты Скареры — богини плодородия, урожая и домашнего очага. Их храмы стояли почти в каждом городе, а жрицы, облачённые в коричневые и зелёные рясы с вышитыми колосьями и фруктами, регулярно обходили угодья, благословляя поля и увещевая нерадивых хозяев. Про штрафы за заброшенную землю я слышал, но, к счастью, наш участок под это не попадал: формально мы только недавно вступили во владение, и у нас было ещё время.

— Ты прав, — сказал я, беря Аню за руку. Рука у неё была тёплая, с чуть шершавыми подушечками пальцев (следы постоянной работы по дому: то травы перебирает, то посуду моет, то с лошадью возится). — Я давно думал об этом, просто всё откладывал. Не дело это — такой земле пропадать. Хорошо. Будет тебе огород.

Она расцвела улыбкой, но тут же добавила с хитринкой в глазах:

— Это ещё не всё!

— Что, ещё и скотину? — я усмехнулся, уже предчувствуя ответ.

— Курей! — выпалила Аня. — И петуха. Для начала. Я уже присмотрела у тётушки Марты, что живёт восточнее нас, отличную породу — серебристых леггорнов. Несутся как заведённые, по яйцу в день, и мясо вкусное, нежное. А петух у неё — просто загляденье: белый, с золотистым гребнем и хвостом до земли. Настоящий красавец.

Она говорила о курях с таким воодушевлением, будто это были, по меньшей мере, породистые скакуны. Я невольно рассмеялся и привлёк её к себе:

— Куры, петух, огород… А свинарник тебе не нужен? Чтобы уж совсем по полной?

— Ой, а это мысль! — Аня чмокнула меня в щёку и тут же вскочила из-за стола. — Но это уже потом. Сначала куры. И огород. А инструменты? Плуг, мотыги, лопаты? Ты же сделаешь, правда?

— Сделаю, — пообещал я. — И плуг, и бороны, и всё остальное. Дай только разобраться с текущими заказами. Кстати, о строительстве: завтра же, когда поеду в город, загляну к Прохору. Попрошу его выделить людей для курятника и прочих хозяйственных построек.

— Яр, ты чудо! — Аня ещё раз обняла меня, и я ощутил, как от неё пахнет свежеиспечённым хлебом, который она ставила в печь ранним утром.

Остаток обеда прошёл в обсуждении деталей. Аня, вооружившись угольком и старым куском пергамента (кажется, оборотной стороной какого-то моего неудачного чертежа), принялась рисовать план будущего огорода. Я смотрел на неё и думал о том, как всё-таки удивительно переплетаются наши жизни. Она — девушка из простой рабочей семьи, рано потерявшая отца, а ещё раньше мать. Я — тридцатилетний инженер-неудачник из другого мира, где поля обрабатывали комбайнами с GPS-навигацией, а кур разводили в автоматизированных птицефабриках. И вот мы здесь, на осколке, парящем над бездной, планируем огород в три акра и обсуждаем породу кур-несушек. Сюрреализм происходящего иногда накатывал на меня вот такими моментами (резко, почти физически ощутимо), но я уже привык. Это был мой мир, теперь: наш мир.

— Значит так, — Аня чертила угольком на пергаменте, — здесь у самой дома, будут грядки с зеленью: укроп, петрушка, кинза, базилик. Им нужно много солнца. Тут — корнеплоды: морковь, свёкла, репа, редька. А здесь — капуста, она любит влагу, надо будет продумать полив. Тут же — она очертила большой квадрат в центре, — картошка, много картошки. И ещё тыквы, они хорошо растут по краям, можно пустить их вдоль забора, чтобы не занимали полезную площадь…

Я слушал её и параллельно прикидывал в уме, какие инструменты, сырье и ресурсы понадобиться для сего проекта.

«Надо бы в следующий раз снова посетить первый этаж и ознакомиться поподробнее с ведением земледелия. Ну и, семена не мешало бы прикупить с удобрениями всякими…» — подумал я.