Я углубился в чтение.

Трактаты по големостроению, что я отобрал на втором этаже, оказались именно тем, чего я ожидал и одновременно совершенно иным. С одной стороны, передо мной лежали столетия накопленных знаний: подробные описания материалов, их совместимости, методов нанесения рун, расчёты духовных потоков и принципы стабилизации готовых конструктов. С другой — всё это было погребено под таким чудовищным слоем религиозной риторики, метафизических спекуляций и откровенно философской шелухи, что продираться сквозь неё приходилось с упорством рудокопа, вгрызающегося в пустую породу в поисках золотой жилы.

Вот, скажем, «Трактат о формах и сущностях глиняных слуг» за авторством некоего магистра Теофила Благочестивого. На девяносто страниц текста — сорок три молитвы Агнберу, двадцать семь славословий Легилиусу, одиннадцать пространных рассуждений о греховности наделения материи подобием жизни и лишь девятнадцать страниц собственно технической информации. Но эти девятнадцать страниц!.. На них были выписаны рунные цепочки, которые я нигде ранее не встречал: компактные трёх- и четырёхсоставные массивы, построенные не на привычном мне принципе «команда-объект-условие», а на какой-то иной, куда более элегантной логике. Теофил называл их «печатями послушания» и утверждал, что они восходят к древним, ещё доимперским техникам храмовых мастеров, работавших исключительно с глиной и водой.

Я перерисовал их в свой блокнот. Рука, привыкшая к чертёжным инструментам, уверенно выводила изогнутые линии, точки, клиновидные насечки. Мои золотые «Очки Книжного Червя» работали на полную мощность: мир за пределами страниц сузился до узкого туннеля, звуки библиотеки стихли, и остался только текст: чёткий, резкий, будто выгравированный на внутренней стороне век.

Пять часов пролетели как пять минут.

Я не заметил, как за окнами библиотеки начал меркнуть свет: сперва золотисто-жёлтый, затем — янтарный, густой, словно расплавленная медь. И лишь когда строки начали расплываться перед глазами, я понял, что перенапряг зрение. Пришлось стащить очки и несколько минут просто сидеть, прикрыв веки, ожидая, пока резь и жжение отступят. В висках пульсировало, а в голове царил тот особый хаос, который бывает только после многочасового поглощения информации: обрывки фраз, обрывки схем, отдельные символы, всплывающие из ниоткуда и складывающиеся в неожиданные комбинации.

Вскоре я потянулся к следующей книге. Это был сравнительно новый (судя по состоянию переплёта, лет пятьдесят-семьдесят от силы) труд под названием «Сравнительный анализ рунических систем северных и южных школ големостроения». Автор, некий магистр-артефактор Дориан Веллс, проделал ровно ту работу, которую я сейчас пытался выполнить самостоятельно: он собрал в одной книге десятки магических массивов из разных традиций и расположил их бок о бок, снабдив подробными комментариями.

Вот тут-то и началось самое интересное.

Я взял свой блокнот и принялся выписывать параллели. Простейшая «Печать Оживления», используемая в северной школе (той, что практиковали в Нордхейме и Серебряных Пределах), состояла из семнадцати рун, организованных в три концентрических круга. В южной же школе, распространённой в Королевстве Серебряных Шпилей и сопредельных землях, для того же самого эффекта использовали двадцать четыре руны, выстроенные не кругами, а сложной спиралью. Эффект, однако, был идентичен: временное наделение глиняной фигуры способностью выполнять простейшие команды.

Я начал сравнивать. Руна за руной, символ за символом. И довольно скоро заметил то, что и ожидал увидеть.

Из семнадцати северных рун реально работающими были только девять. Из двадцати четырёх южных — одиннадцать. Причём эти девять и одиннадцать почти полностью совпадали по форме и, что важнее, по позиции в массиве. Всё остальное — молитвы, восхваления, имена божеств, «укрепляющие дух» символы и прочая ритуальная атрибутика — было, по сути, мусорным кодом, балластом, шелухой, наросшей за столетия слепого копирования без понимания сути.

Я усмехнулся про себя. Если смотреть на рунные массивы как на язык программирования (а я уже давно пришёл к выводу, что это именно он и есть, только записанный не на электронном носителе, а непосредственно на материи), то всё вставало на свои места. Любой язык обрастает библиотеками, фреймворками, устаревшими функциями, которые никто не удаляет из кода просто потому, что «так исторически сложилось». Добавьте сюда тысячелетия религиозного диктата, когда каждый второй маг был ещё и жрецом, а каждая третья руна несла не столько практический, сколько ритуальный смысл, и получите ровно то, что я видел перед собой.

Молитвы, взывания, славословия. Девяносто процентов мусора.

Но оставшиеся десять: вот они, передо мной, в моём блокноте. Девять относительно чистых рун северной школы. Одиннадцать — южной. И ещё шесть из трактата Теофила Благочестивого, которые не совпадали ни с теми, ни с другими, но явно относились к той же системе.

Я взял отдельный лист и начал выписывать их в столбик, группируя по функциям.

Глаза слипались, но я продолжал работать. Мысль теперь обретала плоть. Руны — это команды. Массивы — программы. А голем — не что иное, как автономный исполнительный механизм, снабжённый источником питания (накопителем маны) и, как выяснилось, чем-то ещё.

Духовное ядро.

Вот тут я застрял надолго.

Поначалу я, признаться, отмахивался от этой концепции, считая её очередным религиозным предрассудком. Ну в самом деле: душа? У глиняного голема? Бред сивой кобылы. Однако, чем дальше я читал, тем яснее понимал: речь идёт не о душе в богословском смысле, а о чём-то ином. О чём-то, что авторы трактатов, не имея лучшего термина, называли «искрой жизни», «дыханием бытия» или «анимой» — душой, но душой не человеческой, не бессмертной, а скорее… операционной системой или нейронной сетью, искусственным интеллектом?

Я откинулся на спинку кожаного кресла и прикрыл глаза. Мысли в голове кружились, сталкивались, рассыпались и собирались заново.

Итак. Что мы имеем? Чтобы голем функционировал, ему нужен источник энергии — накопитель маны, «батарейка». Это понятно. Нужна программа — рунный массив, нанесённый на тело голема или на специальную пластину. Это тоже понятно. Но, как выясняется, этого недостаточно. Даже самый подробный массив, даже нанесённый мельчайшими рунами, какие только способен вывести самый искусный гравёр, не может предусмотреть всего. Слишком много переменных. Слишком много ситуаций, которые невозможно описать заранее. Голем, управляемый исключительно рунной программой, был бы тупым, как пробка: он выполнял бы команды буквально, не имея ни капли гибкости.

И вот тут вступает в дело душа.

Живое существо (курица, крыса, кошка, собака) обладает неким набором базовых инстинктов, рефлексов, поведенческих паттернов. Когда эту душу (или, если угодно, «жизненную силу», «эссенцию» — терминология от трактата к трактату разнилась) извлекают и помещают в тело голема, она начинает работать как… как нейросеть. Как самообучающаяся система, способная интерпретировать общие команды и адаптировать их к конкретным обстоятельствам.

Я перечитал несколько описаний этого процесса. Магистр Дориан Веллс, тот самый, что составил сравнительный анализ, описывал это так: «Душа животного, помещённая в глиняного слугу, действует подобно толмачу, переводящему грубый язык рун на язык движений. Она сглаживает углы, заполняет пробелы, уразумевает недосказанное. Там, где рунный массив приказывает „взять“, душа сама решает, как именно взять: крепко или бережно, быстро или медленно, в зависимости от предмета и обстоятельств. Там, где массив говорит „идти“, душа обходит препятствия, выбирает путь, уклоняется от помех и всё это без дополнительных инструкций».

Я открыл глаза и уставился в пространство перед собой. Вот оно, значит, как. Магия и не думала противоречить логике. Она просто использовала готовые решения. Вместо того чтобы изобретать невероятно сложную, многоуровневую систему управления с нуля, древние маги пошли по пути наименьшего сопротивления: взяли уже существующую, отлаженную миллионами лет «эволюции» «операционную систему» — сознание живого существа и приспособили её для своих нужд. Гениально и… жутковато.

Впрочем, на самом деле жутковато становилось дальше.

Для простых големов хватало души животного. Какая-нибудь мышка или порося — мелочь, которую не жалко. Но чем сложнее и мощнее был голем, тем более… ёмкая душа ему требовалась. Лошадь. Корова. Собака. Гоблин. Человек. Магический зверь. Дракон, если верить совсем уж древним легендам, которые даже магистр Веллс пересказывал с изрядной долей скепсиса.

И тут возникала проблема.

Слабую душу можно было просто вложить в тело и дать ей простые инструкции. Она не бунтовала, не пыталась вырваться, не осознавала себя. Но сильная душа… О, с сильной душой всё было иначе. Её приходилось сковывать. Угнетать. Пленять дополнительными рунными массивами («кандалами», как их называли в одном из трактатов), которые не давали ей ни малейшей свободы. Точно рабов или джинов в лампе. Потому что стоило душе разумного существа осознать себя в новом теле, как она вполне могла начать… сопротивляться.

Самые могущественные големы, о которых я нашёл лишь краткие упоминания (схемы, разумеется, хранились не на втором этаже, а, вероятно, на третьем или вообще в закрытых секциях, доступных только магистрам высших рангов), считались одержимыми или проклятыми. Они обладали волей. Характером. Памятью о прошлой жизни. Некоторые, если верить авторам трактатов, даже умудрялись обходить «кандалы» и действовать по собственной воле, и тогда их приходилось уничтожать.

Я бы сказал иначе: не одержимые, не проклятые, а осознавшие себя, обретшие некое подобие свободы воли в металлическом или каменном теле. Возможно, идея эта была настолько чужда местным, что они не могли воспринять её иначе как ересь, но я-то видел в ней лишь очередное подтверждение тому, что магия — не более чем технология, просто очень, очень старая и обросшая суевериями вокруг немного иных законов природы.

Я захлопнул трактат и потянулся. Позвоночник хрустнул: я просидел в одной позе, наверное, часа три, не меньше. За окнами уже сгущалась тьма: кристалл на центральной башне Аргониса перешёл в ночной режим, и теперь его свет, проходя сквозь витражные окна библиотеки, окрашивал зал в глубокие, густо-синие тона. Магические светильники на столах стали ярче, словно компенсируя угасание дневного и вечернего света.

Я огляделся. Зал Лисьей лестницы почти опустел. Сухопарый старик с белой бородой-косицей, беседовавший с книгой, ушёл: на его столе осталась лишь стопка фолиантов, аккуратно сложенных один на другой. Девушка-четверокурсница тоже исчезла, и только её блокнот, забытый на краю стола, свидетельствовал о том, что она здесь была. Я нахмурился: вот растяпа. Но окликать её было поздно, она уже, наверное, спустилась вниз. Я взял его с собой, чтобы передать смотрителю.

Собрал свои записи. Блокнот распух от вложенных листков: за сегодняшний вечер я исписал, наверное, треть его объёма. Схемы, заметки, выписки, сравнительные таблицы. Дома надо будет всё это систематизировать и переписать начисто, а пока…

Мой взгляд упал на книгу, которую я ещё не просматривал. Она лежала в отдельной стопке, чуть в стороне, и я отложил её, кажется, ещё в самом начале, когда сортировал трактаты по темам. «Дикие големы: природные элементали земли и их разновидности». Автор — некая Арабелла Шелл, та самая, что написала и книгу о защитных механизмах. Я взял её в руки и пролистал.

Вот это было действительно интересно.

Оказывается, големы (или, точнее, элементали, как их называла Арабелла) могли возникать и сами по себе, без участия человека. В глубоких шахтах, где рудокопы случайно вскрывали жилы с высокой концентрацией магических минералов. В горах, где древние пласты породы, пропитанные маной, приходили в движение под воздействием тектонических сдвигов. За периметром монолитов, где хаотическая энергия бездны, насыщала землю, камень, воду и даже сам воздух, порождая созданий, которые не были ни живыми, ни мёртвыми в привычном понимании.

Арабелла выделяла несколько типов, некоторые мне особо приглянулись и запомнились. Обычные земляные элементали — грубые, медлительные, состоящие из спрессованной глины и камней, с тускло светящимися «глазами» — точками концентрации духа и ядром. Каменные — более прочные и быстрые, с телом из гранита или базальта, часто покрытые естественной вязью, которая, по мнению автора, была не чем иным, как следом кристаллизации магических потоков. Лавовые — редкие и чрезвычайно опасные, обитающие вблизи вулканов и гейзерных полей, с телом из полужидкой магмы, удерживаемой в форме лишь собственной волей. И, наконец: алмазные.

Взяв с собой книгу по этим диким големам, я направился на выход. Библиотека закрывалась.

Ступеньки Лисьей лестницы мягко поскрипывали под ногами, пока я спускался вниз, прижимая к груди драгоценный трофей. Трактат Арабеллы Шелл был увесистым: страниц триста, не меньше, в толстом переплёте из тёмно-зелёной кожи с вытесненным на обложке изображением какого-то угловатого, состоящего из камней и глины существа с длинными, непропорционально толстыми руками и крошечной головой. На корешке тускло поблёскивали бронзовые накладки в форме стилизованных кристаллов, а уголки книги были окованы потемневшей медью. Книга пахла старой бумагой, воском и чем-то ещё — чем-то минеральным, напоминающим запах мокрых камней после дождя.

Внизу, в холле, уже царил полумрак. Магические светильники, встроенные в стены, горели вполнакала, отбрасывая на мраморный пол длинные, колеблющиеся тени.

Портье сидел за своей конторкой, протирая стёкла очков кусочком мягкой замши. Завидев меня, он отложил замшу в сторону, после чего его глаза уставились на книгу в моих руках с выражением профессионального интереса и лёгкого неодобрения одновременно.

— «Дикие големы: природные элементали земли и их разновидности», — прочитал он название на корешке, чуть прищурившись, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Арабелла Шелл. Хороший выбор, молодой человек. Весьма хороший. Магистр Шелл была одной из немногих, кто действительно понимал природу элементалей, а не просто пересказывал чужие домыслы. Она лично посетила семнадцать осколков и описала более сорока разновидностей диких големов, включая три, которые до неё вообще никто не классифицировал.

Он взял книгу у меня из рук (осторожно, почти благоговейно, как берут младенца или хрупкую драгоценность) и раскрыл её на форзаце. Там, на внутренней стороне обложки, была приклеена небольшая карточка из плотной бумаги, исписанная аккуратным, убористым почерком. Я успел заметить даты: книга была взята всего четыре раза за последние двадцать лет.

— Пятнадцать серебряных монет, — произнёс он, сверившись с какой-то таблицей, лежавшей у него под стеклом на конторке. — Срок — две недели. Если пожелаете продлить, приходите за день до истечения срока, иначе пеня: один серебряный в день.

Я отсчитал пятнадцать серебряников (три небольшие стопки по пять монет, каждая из которых тускло блеснула в свете магического светильника) и выложил их на конторку. Магистр-смотритель сгрёб их в небольшую деревянную шкатулку, обитую изнутри синим бархатом, и сделал запись в толстом гроссбухе, лежавшем перед ним.

— Ваше имя, молодой человек? Яр Громов, верно ведь? — спросил он, не поднимая глаз от гроссбуха.

— Верно, — ответил я, и он записал его в книгу, выводя буквы с каллиграфической тщательностью.

— Тот самый молодой кузнец? — уточнил он, бросив взгляд на мои руки, на которых, несмотря на все усилия, всё ещё оставались следы въевшейся угольной пыли и крошечные шрамы от окалины.

Я кивнул.

— Что ж, мастер Громов, это объясняет ваш интерес к големам. Рунные кузнецы и големостроители всегда были… скажем так, в некотором родстве. И те, и другие работают с материей, придавая ей форму и, в некотором смысле, жизнь.

Он захлопнул гроссбух, и я заметил, что обложка книги была обтянута той же тёмно-зелёной кожей, что и трактат Арабеллы Шелл. В центре обложки красовался герб библиотеки Висячих Садов. Под ним была выведена фраза: «Знание — свет жизни».

— Благодарю вас, магистр, — сказал я, забирая книгу. — Постараюсь вернуть её в целости и сохранности.

— Не сомневаюсь, — ответил Амброзиус Квинт и, чуть помедлив.

Я вспомнил о записные книжки старшекурсницы, положил на стойку и сказал:

— Вот, одна из ваших посетительниц, вроде бы четверокурсница Арканума, если не ошибаюсь, забыла на втором этаже.

Амброзиус, взял блокнотик и убрал его в одну из своих шуфлядок, пообщав вернуть хозяйке, если удастся и, немного подумав, добавил:

— Если вас интересуют големы, я мог бы дать вам разрешение и достать для вас один интересный труд с третьего этажа. Там хранятся труды магистра Корвина Ашерсона, он специализировался на боевых големах. Обычно для доступа на третий этаж потребуется разрешение от одного из магистров Академии или от главы любой гильдии, являющейся нашим спонсором. Но, думаю, для кузнеца, интересующегося столь специфической темой, магистр сидящий напротив вас, мог бы дать вам подобное разрешение в качестве исключения и лишь на эту книгу.

Я широко улыбнулся и искренне поблагодарил смотрителя Квинта за подобную услугу. После попрощался и вышел через массивные дубовые двери, которые мягко, почти беззвучно закрылись за моей спиной, отрезая меня от тёплого, напоённого запахом старых книг и воска воздуха библиотеки.

Начало ноября. Вечерний воздух Аргониса был прохладен и свеж. После многочасового сидения в зале, среди пыльных фолиантов и магических светильников, он показался мне удивительно чистым, почти сладким на вкус. Пахло осенью: прелой листвой, сырой землёй, дымом откуда-то издалека (должно быть, жгли опавшие листья в садах) и едва уловимым ароматом жареных каштанов, который доносился со стороны рыночной площади, где, несмотря на поздний час, всё ещё бойко торговали уличные разносчики.

Двор перед библиотекой был почти пуст. Каменные плиты, которыми он был вымощен, тускло блестели в свете редких фонарей: кованые столбы с магическими светильниками наверху, каждый из которых был заключён в стеклянный колпак молочно-желтого цвета. Свет от них был мягким, рассеянным, и он отбрасывал на плиты длинные, причудливые тени от статуй, стоявших по периметру двора. Статуи эти изображали знаменитых магов прошлого: вот стоит, опершись на посох, седобородый старец в мантии, испещрённой рунами; вот молодая женщина с распущенными волосами, держащая в одной руке раскрытую книгу, а в другой — пылающий шар; вот сурового вида мужчина в доспехах, поверх которых наброшена мантия, с мечом в одной руке и кристаллом в другой. Каждая статуя была подписана, но я не стал вчитываться: слишком устал, да и темнота уже сгустилась настолько, что буквы на постаментах было не разобрать.

Сергей ждал меня у ворот. Его фигура, закутанная в длинный дорожный плащ из плотной серой шерсти, виднелась на фоне каменной ограды, увитой плющом. Рядом с ним стояла наша повозка — простая, но добротная конструкция на больших колёсах с железными ободьями, запряжённая лошадью: Бурей, нашей гнедой кобылой.

— Ну наконец-то, — проворчал Сергей, поправляя вожжи.

В последнее время его речь стала менее скованной (человеческий язык уже был освоен им на новом уровне, видимо, после постоянного общения с моей сестрой), да и сам он общался уже боле открыто. Он поёжился, поплотнее запахивая плащ.

— Прости, Сергей, замерз поди? — сказал я, забираясь в повозку и устраиваясь на деревянной скамье, покрытой для мягкости старой попоной. — Зачитался. Там такая книга по големам попалась… впрочем, не буду тебя утомлять.

— И правильно, — хмыкнул он, легонько дёргая вожжи. — Ну, поехали.

Лошади тронулись с места, и повозка, мягко покачиваясь на каменной мостовой, покатилась прочь от библиотеки. Я откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, почти осязаемым грузом. Голова гудела от обилия информации, перед глазами всё ещё плясали рунные схемы и таблицы совместимости материалов, а в ушах стоял монотонный голос магистр-смотрителя. Но где-то там, под слоем усталости, зрело новое, ещё не оформившееся понимание: всё, что я узнал сегодня: это не просто разрозненные факты, это детали одной большой картины, которая постепенно, шаг за шагом, складывалась у меня в голове.

Руны — это язык. Массивы — программы. Големы — механизмы. А душа — операционная система, способная интерпретировать команды и адаптироваться к обстоятельствам. Если я прав, то возможности, которые это открывает, поистине безграничны. Не просто штамповать однотипные охранные дроны и кольца на статы, а создавать по-настоящему сложные, автономные конструкции, способные в какой-то степени размышлять, принимать решения, действовать самостоятельно. Конечно, до этого ещё далеко. Очень далеко. Но первый шаг сделан: я понял логику. Понял, как это работает. А остальное — дело времени и практики.

Повозка свернула на одну из широких улиц, ведущих к кварталу Старых Стен. Здесь было уже совсем тихо: дневная суета улеглась, лавки закрылись, ставни на окнах домов были плотно затворены, и лишь редкие прохожие попадались нам навстречу, спеша по своим делам, закутавшись в плащи и надвинув на глаза капюшоны. В окнах кое-где ещё горел свет: тёплый, жёлтый, живой, и от этого улица казалась уютной, почти домашней, несмотря на холодный осенний ветер, гулявший между домами.

Я посмотрел на небо. Оно было ясным, усыпанным звёздами: теми самыми голубыми звёздами, что каждую ночь загорались на небесной тверди, медленно двигаясь по своим орбитам. Я до сих пор не знал, что они такое: души великих умерших, как считали жрецы? Далекие солнца, вокруг которых вращаются другие миры, как было в моем старом мире? Или что-то совсем иное, что не способен постичь человеческий разум? А может быть просто проекция на куполе этого странного островного мира? Хотя я сам и не видел бездны, не мог понять, что это и существует ли оно вообще…

Сейчас, глядя на их холодное, равнодушное мерцание, я думал о том, что где-то там, за пределами обитаемой части нашего осколка, за монолитами, лежит бездна, полная чудовищ. И где-то там, в глубоких шахтах и заброшенных каменоломнях, рождаются дикие големы, элементали, состоящие из камня, земли, лавы и даже алмазов. Существа, которые не были ни живыми, ни мёртвыми, но обладали собственной волей и собственной, пусть и примитивной, душой?

Интересно, подумал я, можно ли приручить такого элементаля? Не запереть в «кандалы», не поработить, а именно приручить, как приручают дикую лошадь или того же энфилда? Может просто договориться и вести переговоры, сделки, торговлю? Или они слишком чужды для этого, слишком далеки от всего живого и мирского, чтобы понимать такие вещи, как доверие, преданность, сотрудничество? Арабелла Шелл, кажется, упоминала что-то такое в своей книге: случаи, когда элементали, особенно мелкие, земляные, проявляли нечто вроде любопытства по отношению к людям, шли на контакт, даже помогали рудокопам. Или то были маги-элементалисты, что могли их укротить и приручить на время? Надо будет почитать подробнее…

«Дикие големы природные элементали земли и их разновидности» — Арабелла Шелл