Вначале слово взял верховный жрец храма Агнбера.

Он вышел чуть вперёд, и его высокая, чуть фигура на мгновение заслонила свет ближайших фонарей. В руках он держал необычный посох: древко из чёрного, как уголь, дерева венчала искусно выкованная голова саламандры, в глазницах которой тлели два маленьких, но ярких рубина. Когда он поднял руку, призывая к тишине, в воздухе словно разлилось тепло, а запах ладана и горячего металла стал гуще.

— Дети Агнбера, мастера, гости и почтенные судьи! — его голос, глубокий и рокочущий, разнёсся над яблоневым садом, заставляя даже птиц умолкнуть. — Перед нами было представлено оружие, посвящённое самому Владыке Горна, и я не могу не воздать хвалу тому, кто вложил в этот клинок не только сталь, но и пламя души.

Он простёр руку к моему мечу, и его пальцы, унизанные перстнями с оранжевыми опалами, чуть задрожали.

— Клинок Агнбера… Само имя его звучит как молитва. Ибо нет для нашего Бога дара более угодного, чем оружие, созданное в честном труде и закалённое в истинном огне. Я вижу в этом лезвии не просто сталь, я вижу отблеск того самого пламени, что когда-то зажгло первую кузню, нет, первый костер в этом мире.

Он на мгновение прикрыл глаза, и мне показалось, что рубины на его посохе вспыхнули ярче. Затем жрец обернулся к королю и судьям, и тон его стал чуть более наставительным, почти отеческим.

— Пусть другие ищут изящества и тонкости, но истинная сила в вере и в труде. Этот клинок благословлён самим Агнбером, и я чувствую его жар даже сейчас, стоя в десяти шагах. Он будет служить своему владельцу верой и правдой, ибо в нём горит искра божественного.

Он замолчал, и по толпе пробежал одобрительный гул. Кое-кто из зрителей, особенно те, кто носил на одежде знаки кузнечных гильдий или амулеты в виде молотов, закивали с особым жаром. Но я видел, что не все судьи разделяли его восторг.

Следом за жрецом, плавно оттеснив его плечом, к столу подошла архимаг Тереза Ясный Поток.

Она двигалась так, словно не шла, а плыла над каменными плитами, и воздух вокруг неё мерцал едва заметной дымкой, будто над горячим песком. Высокая, с идеально прямой спиной, она была облачена в мантию цвета индиго, расшитую серебряными нитями, которые складывались в сложные узоры, напоминающие карты звёздного неба. Её лицо, тонкое и аристократичное, с острыми скулами и бледной, почти фарфоровой кожей, казалось высеченным из лунного камня. Глаза (холодные, серые, как грозовые тучи) смотрели на мир с выражением вежливого превосходства. В руках она держала длинный, увитый плющом жезл из потемневшего серебра, на вершине которого парил, медленно вращаясь, крошечный кристалл аквамарина.

— Уважаемый Верховный жрец, ваша страсть похвальна, но не будем забывать, что мы судим не только сердцем, но и разумом, — её голос, мелодичный и холодный, как звон ледяных колокольчиков, заставил многих поёжиться. — Да, этот клинок хорош. Я не отрицаю его достоинств. Магия в нём стабильна, руны вырезаны с похвальной точностью, а выбор камня для навершия… — она на мгновение запнулась, бросив на меня быстрый, изучающий взгляд, — … правильный выбор. Но всё познается в сравнении, так давайте сравним его с другими работами.

Она повернулась и указала жезлом в сторону соседнего демонстрационного стола, где на бархатной подушке лежало кольцо. Оно было простым на вид: гладкое, из тёмного, почти чёрного металла, лишь с одним скромным камешком. Но даже отсюда я ощущал исходящую от него волну спокойной, уверенной силы.

— Кольцо «Нить Понимания», созданное мастером Владиславом из Серых Гор, что в Каменных Твердынях, — произнесла Тереза, и в её голосе впервые послышалось нечто похожее на уважение. — Магия, вплетённая в этот артефакт, гораздо глубже и тоньше, чем может показаться обывателю. Оно не просто дарует связь между разумами — оно позволяет делиться не только словами, но и образами, эмоциями, тактильными ощущениями. Это не просто инструмент, это мост между душами. Мастер Владислав работал с плетениями пятого порядка, и при этом сохранил артефакт стабильным. Это… поистине впечатляет.

По толпе пробежал шепоток.

— Я не умаляю заслуг юного мастера Яра Громова из «Алой Подковы», — продолжала Тереза, вновь поворачиваясь ко мне. — Его работа достойна похвалы. Но, возможно, именно в сравнении с «Нитью Понимания» становится ясно, что Клинку Агнбера не хватает… изысканности и глубины. Это отличное боевое оружие, но не более. Да его зачарование имеет пять слоев, пускай оно и слегка нетипичное, однако имеет лишь первый порядок, максимум второй. У мальчика ещё длинный путь, вся жизнь, ему ещё учиться и учиться.

Гракх, стоявший рядом, тихо зашипел, но не более. Ург Варг же не особо реагировал. В любом случае, я приказал им вести себя подобающе.

Но на этом критика не закончилась. Вперёд выступили ещё двое судей: какой-то дворян и одновременно мастер-лучник, судя по зелёному плащу и вышитому на груди серебряному луку, и коренастый мужчина, чья роскошная, заплетённая в три косы рыжая борода была украшена крошечными золотыми кольцами под стать дварфам.

— Лук «Поцелуй Заката», — зычно объявил лучник, поднимая над головой изящное оружие из светлого дерева с инкрустацией из перламутра и янтаря. — Вы только взгляните на баланс! На натяжение тетивы! При нужной сноровке он бьёт на четыреста шагов и пробивает стальной доспех! И при этом он весит меньше, чем новорождённый котёнок и всегда попадает в сердце!

— А доспехи «Сердце Горы»! — подхватил второй, ударяя кулаком по нагруднику, стоявшему на манекене неподалёку.

Доспех отозвался низким, чистым гулом.

— Кованы из горной стали, закалены в магме, усилены тонкими мифриловыми пластинами и рунами стойкости! Они выдержат прямой удар тарана! И при этом какая тонкая и изящная работа. Вот что значит истинное мастерство! Не то что меч, который только и умеет, что гореть!

«Значит, вот как? Этот приземистый мужчина явно плохо слушал мое выступление…»

Но я снова промолчал, памятуя ещё одно наставления моего отца:

«На суде мастер говорит своей работой, а не языком».

Мнения явно разделились. Одни судьи кивали на слова жреца, другие — на аргументы Терезы, третьи — на выкрики кряжистого и фаната луков. Спор разгорался, и я слышал обрывки фраз:

— … глубина магии важнее боевой мощи!

— … но мы выбираем лучшее оружие, а не лучший инструмент для медитации!

— … а я говорю, что без изящества нет истинного искусства!

— … да что ты понимаешь в искусстве, ты же…

Старый король Эдмунд II, стоявший чуть в стороне, молча наблюдал за перепалкой, и на его губах играла едва заметная, загадочная улыбка. Он не вмешивался, но я чувствовал: каждое слово, каждый жест он впитывает, как губка, и его мнение — вот что в итоге решит всё. Вес его голоса был выше, чем у любого из судей по отдельности, и все это знали.

Наконец, когда шум стал почти неприличным, Эдмунд II поднял руку — и тишина вновь наступила мгновенно, словно кто-то захлопнул невидимую дверь.

— Господа, — произнёс он, и его голос, спокойный и властный, прозвучал как удар колокола. — Вы высказали свои мнения. Теперь позвольте мне ещё раз взглянуть на этот клинок.

Он неторопливо, чуть прихрамывая, подошел ближе. Его приближённые расступились, и я вновь увидел его лицо вблизи: изрезанное морщинами, как старая карта, с глубокими складками у рта и на лбу, но с глазами — ясными, голубыми, полными живого, молодого интереса, хотя уже и не такого как в прошлом году.

Он взял «Клинок Агнбера» в руки, и в тот же миг лезвие отозвалось.

Сначала по стали пробежала лёгкая рябь, как по воде от брошенного камня. Затем руны, выгравированные вдоль дола, вспыхнули: правда не ярко, но отчётливо, словно пробуждаясь ото сна. А потом по всему клинку разлилось красное пламя. Оно было густым, почти осязаемым, и текло, как жидкий рубин, окутывая лезвие от основания до самого острия. Экс-король также не произносил ни слова, как и я.

По толпе пронёсся вздох изумления. Кто-то вскрикнул, кто-то отшатнулся, но экс-правитель стоял неподвижно, держа меч перед собой, и на его лице не было ни страха, ни удивления — только сосредоточенное внимание.

Пламя вдруг начало сгущаться на кончике клинка. Оно собиралось, уплотнялось, приобретая форму — и вот уже на острие висел, медленно вращаясь, горящий пузырь. Нет, это было нечто иное. Сфера становилась всё более вытянутой, и внутри неё угадывались очертания…

— Это яйцо, — прошептал кто-то в толпе.

И действительно: на конце меча, объятый алым сиянием, висел пульсирующий, живой сгусток пламени, формой напоминающий яйцо. Оно светилось изнутри, и в этом свете можно было различить крошечный силуэт.

А затем скорлупа треснула.

Беззвучно, без единого звука, она раскололась надвое, и из неё выпорхнуло существо. Оно было соткано из чистого огня: каждая пылающая ворсинка на его крыльях, каждый язычок пламени, заменяющий перья, сияли переливами алого, золотого и оранжевого. Длинный хвост, заканчивающийся тремя пылающими каплями, рассыпал искры, а на голове трепетал маленький, но гордый хохолок. Это был феникс — маленький, размером с голубя, но несомненно настоящий высший элементаль огня.

Птица расправила крылья, сделала плавный круг над головой Эдмунда II, оставляя в воздухе тающий след из золотистых искр, и с лёгкостью существа сотканного из чистого пламени опустилась на плечо старого короля. Ткань его мантии даже не задымилась.

— Действительно, — произнёс Эдмунд II, и его голос прозвучал негромко, но в мёртвой тишине его услышал каждый. — Совсем не жарко. Но тепло чувствуется. Очень приятное, живое тепло.

Он поднял свободную руку и осторожно, почти нежно, провёл пальцами по огненному крылу. Феникс склонил голову набок и, казалось, потёрся клювом о щёку короля. По лицу старика пробежала тень улыбки: не той холодной, которую он носил весь вечер, а настоящей, почти мальчишеской.

Судьи застыли в изумлении. Верховный жрец, не веря своим глазам, схватился за посох так, что костяшки пальцев побелели. Тереза Ясный Поток приоткрыла рот, и на её лице впервые отразилось нечто, похожее на растерянность. Коренастый мужик тихо выругался сквозь зубы, а дворянин-лучник просто замер, забыв опустить руку.

Король, всё ещё улыбаясь, чуть повернул голову к фениксу, и птица, словно поняв его без слов, вспорхнула. Она сделала ещё один круг, на этот раз шире, задев крылом ветви ближайшей яблони и с них, зашипев, упали несколько капель огненного дождя из горящих листьев, доказывая, что огонь был настоящий, а затем плавно спланировала обратно к мечу. Коснувшись лезвия, феникс растаял, растворился в стали, и пламя на клинке мягко угасло, оставив лишь лёгкое, едва заметное свечение рун.

Эдмунд II ещё мгновение смотрел на меч, затем перевёл взгляд на судей.

— Да, это хороший меч, — сказал он просто. — Пусть он и выглядит недостаточно изящно. Но разве изящество — главное в оружии? Разве не важнее то, что он чувствует своего владельца? Что он отвечает ему? Что он… живой?

Он обвёл судей долгим, спокойным взглядом, и каждый из них, что сомневался, даже Тереза, отвели глаза.

— Не это ли, господа, мы ищем в истинном артефакте? Не блеск, не тонкость работы, а душу?

Он замолчал, давая своим словам укорениться в тишине. Затем, не торопясь, развернул меч рукоятью ко мне и протянул его обратно.

— Отличная работа, мальчик, — произнёс он, и его голос вдруг стал теплее, почти по-отечески. — Я помню тебя. Ты ведь ученик Григория, верно? Того самого Григория Железнова, владельца «Алой Подковы»?

Я принял меч обеими руками, чувствуя, как сердце сжимается от этих слов. Сталь ещё хранила остаточное тепло, и рукоять легла в ладонь как родная. Я поднял глаза на короля и, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответил:

— Да, Ваше Величество. Григорий Железнов был моим учителем. И бывшим владельцем «Алой Подковы». Но… — я на мгновение запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле, словно куски непрожаренной глины. Взгляд старого короля, всё ещё тёплый после явления феникса, ждал продолжения. Я заставил себя выпрямиться и встретить его глаза прямо. — Ровно год назад он умер.

Эти слова упали в тишину, как камень в глубокий колодец. Сначала — ничего, лишь отзвук собственного голоса в ушах. А потом я увидел, как изменилось лицо Эдмунда II. Улыбка, ещё мгновение назад игравшая в уголках его губ, погасла, будто кто-то задул свечу. Морщины на лбу стали глубже, резче, а ясные голубые глаза на мгновение затуманились и не старческой поволокой, а чем-то иным. Печалью? Воспоминаниями? Я не мог сказать точно.

— Вот как… — выдохнул старый король, и его голос прозвучал глухо, словно из-за закрытой двери.

Он не отвёл взгляда, но его правая рука вдруг пришла в движение. Пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями (старинное серебро, крупные сапфиры, резные камеи) сомкнулись на рукояти церемониального меча, висевшего у него на поясе. Я видел этот клинок и раньше: «Пламя Королей» — творение моего покойного учителя, Григория Железнова, что я помогал ему сделать.

Эдмунд II сжал навершие так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он не извлёк клинок, но этого жеста было достаточно, чтобы я понял: он думает о мастере, создавшем это оружие или быть может о своем покойном питомце. Ведь наведшие этого меча была выполнена в виде головы энфилда с рубинами-глазами

— Это очень печально, — произнёс он наконец, и в его голосе больше не было ни королевской отстранённости, ни вежливого равнодушия. Только простая, человеческая грусть. — Прими мои искренние соболезнования, Яр Громов. Григорий был… особенным мастером. Пускай и без малейшего магического таланта, но он каждый год радовал и впечатлял нас своими работами в «сухой» категории. Таких, как он, больше не делают.

Я лишь молча склонил голову. Горло сжало спазмом, и я боялся, что, если заговорю, голос сорвётся.

Эдмунд II прикрыл глаза и не на секунду, а на долгих пять или шесть ударов сердца. Его веки, тонкие, пергаментные, подрагивали, а губы беззвучно шевелились, словно он шептал какую-то молитву или прощание. Стоявшие позади судьи замерли в почтительном молчании. Даже Верховный жрец, всё ещё сжимавший свой посох, склонил голову, а архимаг Тереза, чьё лицо обычно выражало лишь холодное превосходство, нахмурилась и отвела взгляд.

Наконец старый король открыл глаза и глубоко, всей грудью, вздохнул. Его плечи, облачённые в парадный дублет из тёмно-синего бархата с вышитыми серебряными звёздами, поднялись и опустились.

— Мы удалимся для голосования, — сказал он уже громче, и его голос вновь обрёл ту властность, что заставляла умолкать целые залы. — Прошу, подожди нас здесь. И знай, мальчик: что бы ни решили судьи, сегодня ты не посрамил памяти своего учителя. Твой клинок — достойное продолжение его наследия.

— Да, Ваше Величество, — ответил я и поклонился — низко, как кланяются не просто королю, а человеку, только что оказавшему тебе честь.

Когда я выпрямился, Эдмунд II уже развернулся. Его свита (судьи, советники, секретарь с восковыми табличками) двинулась следом. Я видел, как Верховный жрец, ковыляя, поравнялся с королём и что-то тихо заговорил ему на ухо, энергично жестикулируя. Тереза Ясный Поток шла чуть поодаль, прямая как копьё, и на её лице застыло выражение глубокой задумчивости. Фанат дварфов и лучников перебрасывались короткими, отрывистыми фразами. Остальные судьи (я насчитал ещё пятерых, включая пожилого мага в лиловой мантии с астрологическими символами и двух дворян в богатых, но неброских костюмах) замыкали процессию.