Сегодня я был облачён в тот самый костюм, что приобрёл и надел для визита в Королевскую Гильдию Артефактов. Тогда он сидел на мне чуть мешковато, словно я позаимствовал его у старшего брата, которого у меня никогда не было. Но теперь, после визита к умелому портному по пути сюда, Валентину, которому я оставлял этот наряд на подгонку, он был тщательно подшит и приноровлен по моей фигуре с такой точностью, будто его создавали специально для меня. Также на моих предплечьях красовались мои наручи: те самые, с бронзовыми вставками и соответствующим зачарованием.

Когда подошёл мой черёд, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сердце забилось где-то в горле, а ладони, скрытые перчатками, стали влажными. Но я заставил себя сделать глубокий вдох, расправил плечи, как учил меня когда-то отец — «держи спину, сынок, и мир будет у твоих ног», — и шагнул к нашему стенду.

Ткань, скрывавшая оружие, была из простого, грубого холста, но я отдернул её одним резким, уверенным движением, словно фокусник, являющий публике своё величайшее творение. И под ней, на скромной деревянной подставке, покоился он: мой небольшой одноручный стальной меч. По правде говоря, на фоне остальных экспонатов (гигантского шестопёра Ивана Молота, чья рукоять была подобна стволу молодого деревца, и сияющего доспеха Родрика, переливающегося мифрилом и рунами) мой клинок выглядел откровенно не впечатляюще. В это сравнении он был прост, лаконичен, даже почти аскетичен. Никаких множеств драгоценных камней, кроме одного-единственного огненного опала в навершии рукояти, никакой позолоты или вычурной гравировки. Лишь пять золотых рун, выстроившихся вдоль центрального ребра клинка, словно строй солдат на параде, да простая, обмотанная тёмной кожей рукоять с небольшим перекрестием.

Конечно, кольцо седого дварфа Владислава смотрелось куда проще и миниатюрнее моего меча: простой серебряный ободок с тусклым камнем. Но в том-то и дело, что никто из толпы, да и из судей, не мог даже помыслить, что мастер такого калибра, как Владислав Серых Гор, прошлогодний победитель, мог допустить оплошность или создать обыкновенную безделушку. И они были совершенно правы в своём доверии, ведь его «Нить Понимания» оказалась артефактом поразительной глубины.

От меня же (от тринадцатилетнего мальчишки, чей учитель занял предпоследнее место в прошлом фестивале, и то, как шептались злые языки, лишь благодаря удачному стечению обстоятельств, а не истинному мастерству) не ожидали ровным счётом ничего. Я чувствовал на себе взгляды: снисходительные, насмешливые, где-то даже сочувствующие. Они заранее списали меня со счетов, посчитав нашим участием лишь дань уважения традиции или правилам, мол, пусть мальчишка попробует, всё равно ничего путного не выйдет. Особенно яркая была гримаса того вычурного блондина. Но именно это пренебрежение, этот холодный скептицизм, витавший в воздухе, придали мне сил. Я не мог позволить себе опозорить имя «Алой Подковы» и имя моего почившего учителя, не мог позволить себе упасть в грязь лицом перед всеми.

— Яр Громов из кузницы «Алая Подкова», господа, — прозвучал голос ведущего церемонию, глашатая в ливрее королевских цветов, и его звучный баритон эхом разнёсся по шепчемся трибунам и яблоневому саду.

Я опомнился, словно очнувшись от глубокого сна. Медлить было нельзя. Я взял себя в руки: сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как хрустнули суставы, а затем расслабил их.

«Главное — не победа. Главное — произвести хорошее впечатление, заставить их запомнить имя моей кузни, имя Яра Громова, чтобы в будущем, когда я достигну истинных высот, они могли сказать: „Я видел его первые шаги“…»

Я поднял голову и, глядя прямо на королевскую ложу, где восседал Эдмунд II со своей свитой, начал презентацию.

— Дамы и господа, — мой голос, поначалу дрогнувший, постепенно набирал силу и уверенность, — этот меч носит имя «Клинок Агнбера», и это не просто громкое название, данное ради красного словца.

Я сделал паузу, выдержал её ровно столько, сколько требовалось, чтобы внимание публики сосредоточилось на мне, и затем просто зажёг в своей левой руке небольшой огонёк. Это был не какой-то там жалкий язычок пламени, колеблющийся и готовый вот-вот погаснуть. Нет, это был ровный, стабильный шар огня, размером с крупное яблоко, который я держал на раскрытой ладони, словно дорогого зверька. Пламя плясало, переливалось оттенками оранжевого и жёлтого, и его свет отражался в изумлённых глазах зрителей. По толпе пробежал удивлённый гул.

Ещё бы! Ведь я (тринадцатилетний безродный малец, у которого за душой нет ни знатного происхождения, ни могущественного покровителя) сотворил это без единого слова, без ритуального танца, без громоздкого посоха или светящейся магической печати. Просто поднял руку, и пламя появилось и повиновалось моей воле. Конечно, им было невдомёк, что в этом маленьком фокусе мне помогало пару серебряных перстней, скрытых под моими перчатками и бронзовый медальон, что висел на груди, спрятанный под рубашкой и камзолом. Но это был мой маленький секрет, моя невидимая опора.

Сделав ещё одну небольшую паузу, во время которой я обвёл взглядом лица ближайших зрителей (на них читалась смесь недоверия, любопытства и пробуждающегося уважения), я резко сжал ладонь в кулак, и пламя погасло, оставив после себя лишь лёгкий дымок и запах озона. Затем я, уже без всяких колебаний, взял меч в свои руки. Сталь приятно холодила пальцы даже сквозь перчатки, а баланс клинка был столь идеален, что он казался продолжением моей руки.

— Этот меч имеет целых пять слоёв зачарования, — произнёс я, и на трибунах тут же начали раздаваться вздохи недоверия, смешанные с удивлёнными возгласами.

Кто-то даже присвистнул, а дородный купец в первом ряду вытер платком внезапно вспотевший лоб. Я, стараясь сохранять невозмутимость, продолжил:

— Каждая золотая руна, что вы видите на клинке, — это отдельные чары, в строгой последовательности. Но позвольте мне лучше продемонстрировать их работу, нежели попусту сотрясать воздух пустыми словами.

Я сосредоточился, прикрыл на мгновение глаза, чувствуя, как тёплая волна магии, поднимаясь откуда-то из глубины солнечного сплетения, устремляется по моим рукам к клинку. И в следующий миг весь клинок от острия до самого перекрестия вспыхнул ярким, алым в эпицентре и почти багровым по бокам огнём. Пламя не просто лизало сталь, оно объяло меч целиком, а вместе с ним и мои руки до самых локтей, создавая жутковатую и одновременно завораживающую картину.

Но самое главное: этот огонь, способный, казалось, плавить медь, серебро, золото и олово, не причинял мне ни малейшего вреда. Я чувствовал лишь приятное, сухое тепло, словно от печи в зимний вечер. Мои наручи, верные своему предназначению, исправно отводили излишки жара, да и сам клинок, верный духу Агнбера, защищал своего создателя. Я чувствовал себя как рыба в воде. Толпа реагировала сдержанно: удивлённо, но не потрясённо. Магов огня они видали, горящие мечи — тоже. Что ж, я и не рассчитывал поразить их с первого захода.

Я удовлетворённо улыбнулся (скорее самому себе, чем им) и двинулся дальше. Пришло время показать истинную мощь «Клинка Агнбера». Я влил в него ещё больше магии, и огненный меч в моей руке сменил свой цвет с тёмно-красного, оранжевого на ярко-жёлтый, почти солнечный. Свечение стало интенсивнее, жар — ощутимее даже для меня.

А затем, под возбуждённый ропот зрителей, я поднял меч одной рукой высоко над головой, направив остриё прямо в далекую вершину пирамиды, проглядывающее сквозь ветви яблонь. После я закрыл глаза и вложил в клинок всю свою ману, до последней капли, и всю свою волю, до последней искры. Это было немного рискованно, но публике нужно зрелище. Я чувствовал, что клинок сам направляет меня, сам подсказывает, сколько энергии ему нужно. Пламя на клинке, повинуясь моему безмолвному приказу, сменило цвет: жёлтый перетёк в салатовый и ярко-зелёный, словно весенняя листва, затем — стремительно, всего за пару ударов сердца — в голубой и бирюзовый, а затем и в таинственный, глубокий синий цвет. И я понял, что это ещё не предел. В висках начало неприятно давить, перед глазами поплыли тёмные точки, но я стиснул зубы и выжал из себя ещё немного, самую малость. И тогда огненный столб, что вырывался из острия клинка, сузился в тонкую, почти невидимую линию и окрасился в благородный, магический сиреневый цвет: точь-в-точь как мантии, что носят королевские маги на официальных церемониях. Эта сиреневая нить чистейшей плазмы с тихим, но угрожающим шипением ударила вверх, пронзив листву, и опалила ветви старой яблони. Несколько листьев вспыхнули и осыпались вниз невесомым пеплом, но, к счастью, пожара не случилось.

Я заметил, как Ург Варг, стоявший чуть позади и сбоку, нервно переступил с ноги на ногу, не в силах стерпеть волны исходящего жара, и сделал шаг назад. Я тут же понял, что пора остановиться. Этой кратковременной, но эффектной демонстрации мощи было вполне достаточно. Во-первых, мне и так уже грозили неприятности за повреждение яблони из королевского сада. А во-вторых, давление в висках стало почти невыносимым, и я чувствовал, что ещё немного и потеряю сознание прямо на глазах у всего высшего света Аргониса. Я резко оборвал поток магии, и «Клинок Агнбера» погас, снова став просто стальным мечом с золотыми рунами. В наступившей полной, звенящей тишине я позволил себе перевести дух и только после этого продолжил свою речь.

— Этот меч, посвящённый самому Агнберу (Богу Огня и Горна, Великому Кузнецу, Творцу и Изобретателю, что выковывает души героев), способен многократно усиливать способности магов огня и ветра, — мой голос звучал теперь спокойно и весомо, каждое слово падало в тишину, как камень в воду.

— Кроме того, он защищает и себя, и своего владельца от всеуничтожающего, всепоглощающего пламени, будь то огонь вражеского мага или дыхание огнедышащей твари и даже собственное заклинание. Но и это не всё: клинок сам несёт в себе частицу духа, вложенную в него при создании, и способен самостоятельно, достаточно быстро, где-то в течении шестой части дня верно восстанавливать этот запас магических сил со временем, впитывая дух из окружающего мира. Более того, он делится этой силой со своим хозяином: пока вы носите этот меч, ваш собственный запас духовных и магических сил будет восстанавливаться быстрее, чем обычно и также иметь больший запас. Это не просто оружие, это — верный спутник, источник силы и опора в долгом пути.

В толпе начали звучать удивлённые и уже откровенно восторженные охи, ахи и вздохи. Я видел, как переглядываются между собой кузнецы, как одобрительно кивает какой-то седой маг в лиловой мантии, как Иван Молот со скрещенными руками впечатлено кивает моей работе, как на верхних трибунах удовлетворённо смеется магистр Королевской Гильдии Артефактов (Альвиан Стеллар), как мой собственный торговый партнер, Василий Федорович, стоявший в тени, аплодирует мне с улыбкой на устах (я заметил его только сейчас). Но я ещё не закончил: у меня был припасён последний, завершающий аккорд.

— Однако и это ещё не всё, — продолжил я, и моя рука сама собой скользнула к поясу.

Пальцы нащупали тёплую, обмотанную тёмной кожей поверхность: ножны, что всё это время висели на моём ремне, надёжно закреплённые простой, но крепкой стальной пряжкой. Я отстегнул их одним движением. Ножны не были чем-то выдающимся на первый взгляд: простая форма, повторяющая изгиб клинка, сшитая из толстой кожи и усиленная двумя стальными полосами по краям. Никаких драгоценных камней, никакой позолоты или замысловатых узоров. Но именно в этой простоте и крылась хитрость, в виде скрытых вшитых зачарованных пластин.

— Эти ножны, — произнёс я, поднимая их так, чтобы все могли видеть, — идут в неотъемлемом комплекте с этим мечом. Они не просто футляр для хранения. Они — его дом, его кузница покоя.

Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом лица судей. Верховный жрец храма Агнбера подался вперёд, и его глаза, казалось, заглядывали мне прямо в душу. Архимаг Тереза Ясный Поток нахмурилась. И, наконец, сам король Эдмунд II — все внимательно смотрели и ждали дальнейших моих слов.

— Способность этих ножен проста, но, поверьте, не менее важна, — продолжал я. — После битвы, когда клинок затупится о вражеские доспехи, мечи или кости, когда его лезвие покроется зазубринами и потеряет свою смертоносную остроту, когда сталь даст трещины или руны, покроются царапинами, достаточно просто вложить меч в эти ножны. И к утру, или даже раньше, в зависимости от тяжести повреждений, он снова будет готов к бою. Ножны восстанавливают остроту клинка, впитывая и направляя магию духа, заключённого в мече, на его же собственное лезвие. Это как дать воину отдых после тяжёлого сражения.

Я замолчал, и в воздухе повисла новое безмолвие. Я чувствовал на себе взгляды десятков глаз, чувствовал, как пот тонкой струйкой стекает по спине под моим парадным костюмом, как сердце бухает где-то в висках. И тогда, не говоря больше ни слова, я ловко, одним отточенным движением, вонзил клинок в его ножны.

Раздался негромкий, но отчётливый, чистый звук «шшшиньк», похожий на вздох облегчения. Сталь вошла в кожу идеально, без малейшего зазора. Вроде бы представление удалось, и я надеялся, что зрители это оценили. Я поднял голову, расправил плечи и, глядя прямо на королевскую ложу, произнёс финальные слова:

— На этом всё, господа и дамы. Это и есть артефакт, сотворённый кузней «Алая Подкова». Это и есть «Клинок Агнбера».

Я поклонился. Медленно, глубоко, как того требовал этикет: прижав правую руку к груди и слегка согнув левую ногу. Мой поклон был адресован и толпе, заполнившей трибуны, и королю с его свитой — архимагесе Терезе, чьё лицо, обрамлённое локонами, выражало благосклонное удивление, и Верховному жрецу, чей взгляд теперь светился одобрением, и остальным судьям, каждый из которых по-своему реагировал на увиденное.

И тогда тишина взорвалась.

Сначала робко, словно первые капли дождя, захлопал кто-то на дальних трибунах. Затем к нему присоединился другой, третий, и вот уже вся толпа взорвалась шквалом аплодисментов. Люди вскакивали со своих мест, хлопали в ладоши так, что у меня зазвенело в ушах, выкрикивали моё имя и название кузни. «Алая Подкова!», «Яр Громов!», «Слава молодому мастеру!» — доносилось со всех сторон. Я видел, как мои недавние соперники (Иван Молот, чьё лицо выражало смесь уважения и зависти, и Родрик, чопорно, но искренне кивающий мне) тоже хлопали. Даже пару судей, как мне показалось, не удержались и подались порыву, одобрительно кивая и переглядываясь между собой. Какой-то другой дварф-кузнец, не учувствовавший в фестивале и вовсе топнул ногой и, приложив ко рту ладони, прогудел: «Добротная работа, парень!»

Я стоял, ошеломлённый, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Это был не триумф, нет. Это было нечто большее — признание. Признание меня, тринадцатилетнего мальчишки из глухого хутора, из глухой деревни на отшибе королевства, признание моей работы, моего труда, моего мастерства. Я не знал, куда девать руки, и просто стоял, сжимая в одной ладони ножны с мечом, а другой неловко помахивая толпе.

Но затем король Эдмунд II поднял руку.

Этот жест был прост, но властен. Он не был резким или грубым: скорее, спокойным и уверенным движением человека, привыкшего повелевать. И аплодисменты тут же стихли, словно обрезанные невидимым ножом. Толпа замерла в ожидании. Король, не отрывая от меня взгляда, что-то тихо сказал судьям, стоявшим рядом. Верховный жрец склонил голову, соглашаясь. Тереза Ясный Поток поправила мантию и кивнула. Какой-то другой судья хмыкнул и скрестил руки на груди. И тогда вся процессия (король, судьи и несколько стражников в парадных доспехах, сиявших серебром и синей эмалью) начала спускаться с королевского помоста. Их шаги гулко отдавались по каменным плитам, и каждый шаг, казалось, отдавался у меня в груди.

Они приближались ко мне. Я стоял, замерев, не смея пошевелиться. Старый правитель подошёл почти вплотную. От него пахло дорогими благовониями: сандалом и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на запах грозы. Его пронзительные глаза изучали меня с ног до головы, и я почувствовал себя букашкой под увеличительным стеклом. Но я не отвёл взгляда, помня наставления Степана о том, что честному человеку нечего скрывать.

— Юный мастер, — произнёс король, и его голос, низкий и бархатистый, разнёсся по притихшему саду, — не соблаговолишь ли ты дать нам взглянуть на твоё творение поближе?

— Прошу вас, Ваше Величество, — с готовностью ответил я, и мой голос, к счастью, почти не дрожал. Я снова поклонился, на этот раз более коротко, и, взяв меч за ножны обеими руками, с величайшим почтением протянул его королю. Сталь и кожа, ещё хранившие тепло моей магии, легли в руки бывшего монарха.

Эдмунд II принял оружие. Он повертел его в руках, внимательно разглядывая ножны. Затем, не спеша, обхватил рукоять и медленно, с хищным шелестом стали, извлёк клинок из ножен. Его глаза, отражая свет от фонарей, заскользили по лезвию, по золотым рунам, по огненному опалу в навершии. Старик поднёс клинок к лицу, изучая заточку, проверил баланс, чуть покачивая меч в руке. Рядом с ним склонились судьи, и теперь они все вместе, словно стая мудрых воронов над диковинной вещью, тихо переговаривались, обмениваясь короткими, отрывистыми фразами. Один из судей осторожно постучал ногтем по стали у гарды, прислушался к звону и одобрительно крякнул. Верховный жрец провёл ладонью над клинком, не касаясь его, и его пальцы на мгновение окутало слабое красное свечение. Тереза проверила магическую структуру своим взглядом опытного мага и магией оценки.

А я просто стоял и ждал. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но лицо я старался держать невозмутимым. Я не знал, что они скажут. Всё, что я мог сделать, я уже сделал. Теперь слово было за ними. И каждая секунда этого ожидания тянулась, словно вечность, наполненная тишиной, запахом яблонь, обуглившейся листвы, озона и блеском одежд высшего света.