Вечер на хуторе наступил поздно, как это бывает посередине лета. Кристалл на центральном монолите стал окрашиваться в красный, затем уступил место сначала багровому, а вскоре придет и пора глубокому лилово-синему небу войти в свои права, по которому уже будут плыть первые, медленные голубые звёзды. Прохор с бригадой давно уехали: стены и каркас крыши будущего хлева стояли как тёмный скелет на готовом фундаменте. Во дворе царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, криками птиц и… ровным, мощным гулом, доносившимся из мастерской.

Мы с Гракхом работали уже который час подряд. Ритм дня, начавшийся с зарядки яшм и розжига, плавно перетёк в вечернюю смену. Стеллаж с «расходиками» пополнялся: рядом с утренними гвоздями и скобами появились первые партии дверных петель, оконных шпингалетов, прочных стальных крюков для подвешивания тяжестей. Работа была монотонной, но требующей постоянного внимания. Каждая заготовка — нагреть, вытянуть, согнуть, отковать, закалить, очистить.

Я стоял у горна, у верстака, где свет от масляной лампы и открытого жерла печи выхватывал из полутьмы только мои руки, инструмент и сияющий оранжевым светом металл. Спина ныла, в висках пульсировала усталость, но был своеобразный кайф в этом ритме, в чёткости движений, в том, как раскалённая сталь подчиняется ударам молота. Гракх, расположившись у дальних печей, обеспечивал их равномерный жар для плавки новых партий сырца. Он почти не отлучался, лишь изредка подбрасывал угля или поправлял меха. Его массивная фигура в полумраке напоминала каменного идола, охраняющего очаг. Казалось, он тоже был полностью поглощён процессом. Для него жар был не просто условием работы, а комфортной, почти родной средой. Его движения были медленными, плавными, экономичными, а глаза, отражавшие пламя, светились тусклым, но удовлетворённым огоньком.

Мы настолько углубились в работу, что не сразу заметили приближение других людей. Только когда тень перекрыла свет от открытой двери, ведущей во двор, я поднял голову.

На пороге стояли Аня и Сергей. Девушка держала в руках небольшой деревянный поднос: на нём дымилась глиняная миска с чем-то густым, лежал ломоть хлеба и стояла кружка. Сергей, стоя чуть сзади, нёс второй такой же, но побольше поднос, видимо, для Гракха.

— Принесли ужин, — тихо сказала Аня, её голос звучал неестественно громко на фоне гудения печи.

Я опустил молот и клещи, отодвинув только что сформованную петлю в сторону. — Спасибо, — ответил я, снимая толстые рукавицы и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Заработались.

Гракх, услышав голоса, обернулся. Его зрачки сузились, а после он молча кивнул в сторону Сергея, принимая от него поднос. Миска была с значительно большим количество еды, а кружки с пьем было аж две.

«Надо бы купить для него специальную глубокую посуду и пинту с большой ложкой…»

Аня, передав мне поднос, не ушла сразу. Она задержалась на пороге, её взгляд скользнул по затемнённым сводам потолка, по силуэтам массивных печей, по стеллажам с инструментами и готовыми изделиями, по блестящим медью и сталью полкам и по Гракху, который уже начал методично поглощать свою порцию, сидя прямо на каменном полу у печи. В её глазах читалось не просто любопытство, а что-то более глубокое: интерес к месту, которое становилось центром нашей новой жизни и быть может воспоминания.

— Яр, — внезапно спросила она, обернувшись ко мне, её голос прозвучал чуть неуверенно. — А как ты решил её назвать?

Я оторвался от миски, поднял бровь.

— Назвать?

— Ну да. Всё-таки это твоя мастерская, кузня. У каждой мастерской есть имя. И… символ, что выделяет её среди остальных. Как у таверны — вывеска, у кузни — эмблема. У тебя тут скоро будут твои клейма, своя продукция с ними, чтобы другие знали. Как ты её назовёшь?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался на секунду, глядя на отсветы пламени, прыгающие на бронзовых обручах печи. Мысль, которая пришла, была настолько очевидной, что я даже удивился, что не озвучил её раньше. Я посмотрел на неё, встретив её ожидающий взгляд.

— А это не очевидно? — спросил я спокойно.

Аня наклонила голову набок, её брови слегка сдвинулись в лёгком недоумении. Я же сделал небольшую паузу, давая ей время подумать, а потом произнёс чётко и ясно, глядя прямо на неё:

— Конечно же: «Алая Подкова».

Воздух в мастерской будто замер. Гул печей внезапно показался громче. Глаза Ани расширились. Не от страха или даже не совсем от удивления, а от чего-то такого, что ударило глубже, чем ожидалось. Зрачки её стали огромными, тёмными, в них отразился и отблеск пламени, и моё лицо. Она застыла на месте, её пальцы непроизвольно сжали край фартука. Она смотрела на меня, не моргая, будто пытаясь прочесть в моём выражении что-то ещё.

Затем, резко, почти рывком, она отвернулась. Её плечи напряглись.

— Понятно, — выдохнула она, и в её голосе была странная, сдавленная нота. — Понятно. Я… мне надо… — Она не закончила фразу, просто резко почти выбежала из мастерской в наступающие сумерки, её шаги быстро затихли на утоптанной земле двора.

Я остался стоять с подносом в руках, глядя на пустой проём двери. В последний миг, перед тем как она отошла слишком далеко, когда свет от кристалла (только-только постепенно сменяющийся с оранжево-красного на ночной, тускло-голубой) упал на её профиль, мне показалось, что я увидел что-то. Блеск: быстрый, мокрый отсвет от чего-то маленького стремительно падающего вниз, пойманного алым заревом заката, что ещё не совсем угас на западе.

Я медленно вздохнул, поставил поднос на верстак и снова взял в руки охладевшие клещи с незаконченной петлёй. Сергей, молча постояв ещё мгновение в дверях, кивнул нам и ушёл следом за моей званой сестрой.

Гракх, доев свою порцию, издал тихое, шипящее «сссс» и вернулся к своим мехам. Работа в «Алой Подкове» продолжилась. Жар печей и горна был надёжнее любых слов и прочнее любых воспоминаний, даже тех, что оставляли на глазах блестящие солёные следы.

…

Лежа на толстой ветке старой сосны, в пятидесяти шагах от забора хутора, Тишина заставила своё дыхание стать ровным и почти бесшумным. Её куртка и штаны, пропитанные специальной смесью из толчёного сланца, древесного угля и высушенных корней папоротника, пахли теперь не человеком, а сырой землёй и лесной пылью. Это была её броня против носа того проклятого волколюда.

Миссия казалась скучной слежкой за провинциальным мальчишкой. Пока не выяснилось, что у мальчишки целый зверинец. Сначала один — тот самый Серый Коготь, Сергей. Его нюх был неестественно острым, даже для зверолюда. Первую же ночь, когда она заняла позицию на краю леса, он вышел из дома, втянул воздух и повернул голову прямо в её сторону. Она замерла, слившись с корой дерева, не шевелясь, пока он не ушёл, обойдя периметр с явным подозрением. С тех пор она стала использовать специальные «духи» не только на одежде, но и на коже: горьковатую мазь из толчёного кремня и определённых лишайников, которая перебивала естественный человеческий запах, заменяя его холодным, минеральным ароматом старого камня и пустоты.

Работа на ветвях стала её основным методом. Земля была слишком опасна: могли остаться следы, да и волколюд патрулировал опушку. Она выбирала крепкие, раскидистые сосны и ели с густой хвоей, устраивалась так, чтобы через просветы видно было и дом, и дорогу, и часть мастерской. Дни напролёт она проводила почти без движения, питаясь сушёным мясом и орехами из поясного мешка, запивая глотком воды из фляги. Спала урывками, чутко, просыпаясь от каждого шороха внизу. Несколько раз «сторожевой пёс» заходил в её сектор леса, медленно и методично обнюхивая воздух, останавливаясь и прислушиваясь. В такие моменты она переставала дышать, её сердце замирало, а пальцы судорожно сжимали рукоять отравленного кинжала, спрятанного в рукаве. Соблазн был велик: один точный бросок в шею или глаз, и назойливая помеха была бы устранена. Но приказ был ясен: наблюдение, без следов. Труп волколюда на пороге хутора или внезапное исчезновения раба с печатью стало бы не просто провалом, а катастрофой, которая привела бы прямую дорогу на стол к боссу или того хуже, к загадочному властному нанимателю.

А потом появилась вторая — эта чёрная, дикая кошка, фелид. Та не патрулировала, но была непредсказуема. Она молча появлялась из камышей у пруда, бесшумно скользила по краю леса, её янтарные, светящиеся в сумерках глаза иногда, казалось, смотрели прямо на её укрытие. То ли чуяла, то ли просто так совпадало. Тишине приходилось учитывать и её, меняя позиции ещё чаще.

Поездки в город были отдельным адом. Нельзя было отстать, быстро преодолевая стену с охранниками (благо они были заранее подкуплены), нельзя было потерять их из виду среди улиц Аргониса, и при этом нельзя было выдать себя в толпе. Она превращалась в ничем не примечательную служанку, торговку луком, паломницу — меняла платки, походку, выражение лица. Следила, как мальчишка с волколюдом толкались по рынкам, заходили в дома в Квартале Алхимиков. И именно там, у этого обветшалого дома, вросшего в скалу (колонну дворца), её терпение и изощрённость наконец-то были вознаграждены.

Старик и затворник. Дом, пахнущий пылью, пергаментом и горькой магией. Страж из дыма у порога.

«Это он, это должен был быть он!»

Элиас Зольник — тайный артефактор, создатель этих блестящих, кованых побрякушек, временных перстней, взбудораживших чёрный рынок Аргониса. Логично, изящно, правдоподобно. Гораздо правдоподобнее, чем абсурдная мысль о том, что рыжий щенок с натруженными руками подмастерья мог быть тем самым демиургом, открывшим новый путь в зачаровании. Такое даже в голову прийти не могло. Нет, старый отшельник-еретик, уволенный из Академии, с целой библиотекой запретных и тайных знаний — вот идеальный кандидат: с ним всё сходилось.

Она доложила Корвину, чувствуя горьковатое удовлетворение от выполненной работы. Миссия, по сути, была окончена, источник найден. Но последовала новая, краткая инструкция: «Понаблюдай ещё пару дней. На всякий случай».

И вот эти «пару дней» стали для неё пыткой на истощение. Чувство завершённости задачи расслабило её, притупило осторожность. Однажды, когда зверолюд вышел к пруду умыться на рассвете, она слишком резко сменила позицию, и сухая ветка под её ногой громко хрустнула. Волколюд замер, его уши навострились, а нос задвигался, ловя малейшую дуновение. Она вжалась в ствол, не дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он долго смотрел в её сторону, но, к счастью, ветер дул от неё, унося её замаскированный запах в сторону. Тогда она отделалась лишь испугом.

В другой раз, под вечер, она увидела, как из камышей выползла тёмная тень и уставилась прямо на её дерево. Это была девочка-кэтфолк. Стояла недвижимо, только кончик пушистого хвоста подёргивался. Тишина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Естественно, она не боялась кошки в честном или всяком другом бою, но сейчас любое движение, любой звук могли поднять тревогу на всём хуторе. Минуты через три фелид бесшумно исчезла так же внезапно, как и появилась. Кроме того, следовало не забывать и о монстрах со зверьем, что обитали в лесу.

«Не женское это дело», — с горькой усмешкой думала она, растирая онемевшие от долгой неподвижности ноги. — «Целыми днями в лесу, как серая нежить: на ветру, под дождём, в ожидании, пока какая-то дикая тварь не решит тебя сожрать или выдать».

Но завтра всё должно было закончиться. Завтра она сделает последний, формальный круг наблюдения и тогда, наконец, сможет уйти из этого проклятого леса, сдать отчёт и получить свою плату. Возможно, нет, точно позволит себе горячую ванну и бутылку крепкого вина, чтобы начисто выжечь из ноздрей этот навязчивый запах влажной земли, хвои и вечного, напряжённого ожидания.

Она прикрыла глаза на секунду, вслушиваясь в ночные звуки леса и далёкий, едва слышный скрип уключины колодца, кто-то, видимо, забыл закрыть его. Ещё немного, всего ещё один день.