Сон пришёл из того места, где хранились обрывки другой жизни. Не картинками, а ощущениями: гулкая тишина пустого помещения с белыми стенами, мерцание экрана в темноте, вкус остывшего кофе и тяжёлое, липкое чувство упущенного времени, когда цифры на часах бежали вперёд, а дела стояли на месте. Это было не страшно, а тоскливо-неприятно, как ноющая старая травма. Я проснулся от него не рывком, а плавно, будто всплывая из густой, тёмной воды на поверхность. В глазах еще стояли отзвуки того искусственного света, но их быстро вытеснила знакомая темнота моей комнаты на хуторе.

Воздух в помещении был прохладным, с лёгким запахом свежего дерева, воска и чего-то мягкого, звериного. Еще было очень рано, я лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и тишине дома. Потом медленно приводнялся и повернул голову.

В углу комнаты, там, где днём я видел примятое овчинное одеяло, теперь лежал тёмный милый комок. Он едва выделялся на фоне ранней утренней тьмы. Но приглядевшись, я различил плавную линию спины и размеренное движение — дыхание. Фелид, она спала: её уши, обычно навострённые и подвижные, были расслаблены и прижаты к голове, хвост — обёрнут вокруг тела. Она спала крепко, безмятежно, и это зрелище вызывало странное чувство: нечто среднее между умилением и осторожностью.

Я начал двигаться с раздутой медленностью, как сапёр, что идет по минному полю. Каждое движение было продумано: сначала я плавно откинул одеяло, задержав дыхание, когда шерсть проскребла по грубой льняной простыне. Потом поставил босые ноги на прохладные половицы. Поднялся, пол тут скрипнул под моим весом: один тихий, предательский звук. Я замер, комок в углу не дрогнул.

Мои пожитки — чистая рубаха, штаны, пояс, ботинки — лежали на табурете у кровати. Я взял их аккуратно, без лишних движений. Всё это время я краем глаза следил за тёмным углом: кэтфолк оставалась неподвижной.

Последним я взял полотенце и кусок серого, пахнущего дёгтем мыла, заготовленным для утренних процедур заранее. Теперь предстояло самое сложное — пересечь комнату и открыть дверь. Я ступал, стараясь переносить вес на носки. До порога оставалось три шага. Два. Один.

Осторожно нажал на дверную скобу и открыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть. Еще шаг, и тогда подошва моей ноги легла на ту самую доску у самого косяка — ту, что не скрипела вчера, но, видимо, за ночь, подсохнув или сдвинувшись, решила иначе. Раздался резкий, громкий в тишине, скрежещущий звук.

Я застыл на месте, затем медленно повернул голову.

В углу что-то изменилось. Тёмный комок распался. Теперь там сидело существо: небольшое, худенькое, два огромных, круглых глаза, светящихся в полутьме жёлто-янтарным, как у совы, смотрели прямо на меня. Ни страха, ни агрессии — чистая, животная настороженность и абсолютная неподвижность. Её уши, чёрные и заострённые, торчали вверх, напряжённо ловя каждый звук. Шерсть, казалось, слегка взъерошилась. Она не моргала, не издавала ни звука: просто сидела и смотрела.

Я какое-то мгновение тоже не двигался, встретившись с ней взглядом. Затем, очень медленно, уголки моих губ потянулись вверх в лёгкую спокойную улыбку. Не широкую, не пугающую. Элементарный знак — «всё в порядке» и «доброе утро». Я не сказал ни слова: просто вышел в коридор, мягко слегка прикрыв дверь за собой.

В прихожей было ещё темнее, только слабый отсвет от тлеющих углей в печи лежанке в гостиной едва обозначал контуры. Я прошёл через гостиную. У печи, на разостланной прямо на полу плотной ткани, лежала массивная фигура Гракха. Он спал, свернувшись калачиком, его спина с гребнем была обращена к теплу очага, хвост обвивал тело. Дышал он тяжело и ровно с тихим сипением. Сергея на его привычном месте у окна не было: видимо, он уже вышел на свой утренний обход участка.

Я вышел на крыльцо. Воздух обжёг лёгким, свежим холодом. Небо на востоке только-только начинало светлеть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чернильный цвет. Кристалл на каменном монолите в центре мира ещё лишь начал пробуждать свою силу, его свет был тусклым, багровым, практически не видимым из-за облаков и утреннего тумана от сюда. Я спустился по тропинке к речке.

Вода была ледяной, почти обжигающей. Я умылся, растёр лицо и шею, смывая остатки сна и тот неприятный осадок, что оставило воспоминание. Мыло с резким запахом дёгтя и золы вспенилось в ладонях. На противоположном берегу, в камышах, было тихо: никаких теней, никаких светящихся глаз, только предрассветная тишина, нарушаемая редкими криками ночных птиц.

Когда я вернулся к дому, из трубы уже валил ровный, густой дым — Аня растопила печь. На крыльце я столкнулся с ней: она выходила из дома, заспанная, с непокрытой головой, в простой рабочей одежде.

— Доброе утро, — улыбнулась она, её голос был хрипловатым от сна.

— Доброе, — кивнул я в ответ, отряхивая полотенце.

Она потянулась, глядя на светлеющее небо, и направилась к колодцу, видимо, за водой для каши. Я же зашёл обратно в дом, чтобы оставить полотенце и переодеться в рабочую одежду для мастерской.

Дверь в мою комнату была приоткрыта чутка сильнее. Я заглянул внутрь: угол, где ещё час назад спал чёрный комочек, был пуст. Овчинное одеяло лежало на своём месте, на нём осталась едва заметная вмятина, форма небольшого тела и пара чёрных шерстинок, прилипших к грубой шерсти. Фелид исчезла так же тихо, как и появилась.

Я вздохнул, сел на кровать и достал себе небольшую, потрёпанную книгу. «Течения и вихри: введение в манипуляцию воздушными потоками» — трактат, который Элиас дал мне в прошлый визит. Книга о движении, о давлении, о невидимой силе, что может резать камень, поднимать валуны или разносить в пыль целые башни. Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Слушающий Штиль», рассуждал о магии ветра не как о призыве стихии, а как о точной настройке существующих потоков, о резонансе, о создании зон низкого и высокого давления чистой силой воли. Это было ближе к физике, чем к мистике, и оттого ещё более ценным.

Я погрузился в чтение, перелистывая страницы с лёгким шуршанием. Последние главы говорили о практическом применении, к примеру: отвести дым от рабочего места; как создать локальный вихрь для очистки воздуха. Мысли автора переплетались с моими собственными догадками. Где-то через полчаса, а может, и час, когда первые лучи утреннего «солнца» уже заглядывали в окно и золотили страницы, я перевернул последний лист. В уме осталась лёгкая каша из диаграмм, философских и религиозных потоков текста и дерзких гипотез, которую предстояло переварить и осмыслить позже.

В этот момент снизу, из глубины дома, донёсся громкий, звонкий голос Ани, пробивавшийся сквозь толщу бревенчатых стен и лестничный пролёт:

— Пора завтракать!

Я отложил книгу. Ритуал утра продолжился: сперва я надел на себя бронзовую «кольчугу» — сотканную из сотен зачарованных колец. Затем пристегнул к поясу ножны, где лежал мой огненный меч. Без этих вещей я уже чувствовал себя не одетым.

Спустившись вниз, я попал в царство утренней суеты и запахов. Воздух в объединённом пространстве кухни-столовой-гостиной был густым и тёплым. Пахло дымом от печи, топлёным маслом, какой-то кашей с луком и только что испечённым, ещё дымящимся хлебом. За грубым деревянным столом уже сидели двое. Сергей, бледный и немного осунувшийся после ночного дозора, молча пил из глиняной кружки что-то горячее, его взгляд был устремлён в окно на участок. Как он рассказал, ему уже давно не дает покоя странный запах, то возникающий, то исчезающий на границах нашего участка и в лесу. По диагонали от него, занимая добрую половину скамьи, восседал Гракх. Ящер сидел прямо, его спина не касалась спинки, хвост был аккуратно сложен вдоль лавки. Перед ним стояла миска, больше похожая на небольшой таз. Он не ел, а просто сидел, его зелёно-чёрные глаза с вертикальными зрачками наблюдали за движением Ани у печи. От него исходило лёгкое, ровное шипение — фоновый шум его дыхания.

Сама девушка металась между очагом и столом, накрывая его. На ней был простой холщовый передник, забрызганный поварскими ингредиентами. Увидев меня, она на мгновение остановилась и улыбнулась, кивнув на стол:

— Садись, сейчас все будет готово.

Я кивнул в ответ, но прежде чем сесть, взял одну из уже наполненных мисок (ту, где густая пшённая каша с кусочками сала и луком была аккуратно разложена), ломоть свежего хлеба и одну из очищенных и завяленных вчера рыбёх. Ничего не говоря, я вышел через дверь на крыльцо.

Утренний воздух встретил меня свежестью и птичьим щебетом. Я спустился по ступеням и положил миску и хлеб с окунем на тот самый широкий, гладкий пенёк у самого крыльца, который уже стал немым участником ритуала три раза в день. Миска стояла ровно, пар от неё тонкой струйкой поднимался в прохладный воздух. Я не задерживался, просто положил и развернулся, чтобы вернуться внутрь. Как всегда, вокруг никого не было.

Завтрак прошёл в почти полном молчании, нарушаемом лишь звоном ложек о глину и тихими вопросами Ани о том, хватит ли хлеба. Сергей ел быстро, деловито, его мысли явно были где-то ещё: вероятно, он обдумывал ночной эпизод с запахом «пустоты» и камня. Гракх поглощал свою порцию с методичной, почти механической эффективностью, не проронив ни звука. Когда трапеза была окончена и Аня начала собирать посуду, снаружи послышался знакомый грохот подъезжающей повозки и бодрые голоса.

Прохор и его бригада прибыли точно, как и обещали. Их повозка остановилась у дороги, они начали выгружать инструменты и брус с досками для хлева. Я вышел навстречу, коротко поздоровался с бригадиром, обменявшись парой деловых фраз о предстоящей работе: сегодня они начинали возводить стены и крышу навеса для кобылы. Прохор кивнул, его люди уже раскатывали чертежи и начинали размечать первый венец на готовом фундаменте, который вчера выкопал и наваял Скалз.

Я вернулся в дом, где меня уже ждал Гракх. Мы без лишних слов направились в мастерскую. Одноэтажное, но высокое, как здание с мансардой здание из красно-коричневого кирпича в утреннем свете выглядело солидно и внушительно.

Первым делом внутри, в густом полумраке, нарушаемом лишь щелями в ставнях, я подошёл к доменным печам. Положив ладонь на тёплую бронзу обруча, я закрыл глаза и сосредоточился. Три яшмы, вмурованные в кладку, ощущались как три тусклые, почти иссякшие уголька. Их заряд, вложенный вчера, был почти полностью израсходован на поддержание качества металла во время плавки. Подключившись к «пирамидке» (многослойному резервуару маны), я начал медленно, плавно передавать энергию камням. Это было похоже на заполнение пустых сосудов: яшмы жадно, но беззвучно впитывали поток, их внутреннее свечение, невидимое глазу, но ощутимое для моего магического хозяйского восприятия, постепенно нарастало, становясь плотным, насыщенным, готовым снова выполнять свою работу: структурно упорядочивать материю в пламени печи. Процесс занял несколько минут и оставил во мне лёгкое чувство опустошения, но «пирамидка» быстро компенсировала мои потери.

Затем мы с Гракхом приступили к розжигу. Вскоре печи и горн задышали знакомым рокотом, а воздух в мастерской начал стремительно нагреваться, наполняясь сухим, знойным духом.

Сегодняшним заданием, согласно задумки Василия, была массовая продукция: гвозди, скобы, петли, крюки, дверные ручки — всё то, что в просторечии именовалось «расходиками» или «фурнитурой». Но на этот раз не из бронзы, а из стали. Привезённые бруски сырцового железа нужно было сначала переплавить в печах. После, воспользовавшись горном, проковать для удаления шлака, затем нарезать на заготовки и, наконец, вытянуть и сформовать в нужные изделия. Работа монотонная, требующая не столько магической тонкости, сколько физической выносливости и чёткого ритма.

Гракх оказался незаменим. Его мощные руки идеально подходили для работы с тяжелым молотом-кувалдой, когда нужно было разбивать нагретые бруски. Его хватка на тигельных щипцах была мёртвой: раскалённая докрасна заготовка не дрогнула в них ни на миллиметр. Он быстро учился и чутко реагировал на мои короткие команды: «Жарче», «Подай», «Поверни», «Бей». Мы работали в тандеме: я размечал, направлял, делал тонкую ковку и доводку, он обеспечивал грубую силу и контроль над огнём. Звуковой фон мастерской состоял из гула пламени, звонких ударов моего ручника по наковальне, глухих ударов его кувалды и шипения раскалённого металла, который он порой опускал в бочку с водой для закалки. К полудню на специальном стеллаже уже лежала аккуратная пирамидка гвоздей разного калибра, несколько десятков скоб и петель.

Мы прервались лишь на обед. Кости ныли от напряжения, спина была мокрой от пота, лицо и руки покрыты слоем сажи и мелкой металлической пыли. Мы с Гракхом по очереди (так как надо было следить за огнём пока он не погас окончательно) вышли из раскалённой коробки кузни на свежий воздух и направились к речке умыться.

Вода, как всегда, была ледяной и бодрящей. Я смывал с себя грязь и усталость, а Гракх, позже сменив меня, стоя по колено в воде, совершал те же действия своими чешуйчатыми лапами, издавая тихое, удовлетворённое «сссс».

Возвращаясь к дому, я, как и в прошлые дни, мельком взглянул на тот самый пенёк у крыльца. Утренняя миска исчезла. Вместо неё на сглаженной поверхности лежали две небольшие рыбины. Свежие, только что выловленные, с серебристой, ещё влажной чешуёй. Они были аккуратно положены рядом, головой к хвосту. Я остановился на секунду, глядя на них. Ничего не сказал, просто констатировал про себя, что это, похоже, действительно превращается в традицию. Аня или Сергей, обнаружив этот «подарок», наверняка придумают, куда его деть: пожарить на ужин или засолить/закоптить про запас. Я прошёл мимо и зашёл в дом, где уже стоял запах дымящейся похлёбки.