А у меня были другие ёмкости, которые предстояло заполнить огнём.

Гракх шёл за мной молча, его тяжёлые, мягкие шаги почти не было слышно на утоптанной земле. От него исходило лёгкое, постоянное шипение: не агрессивное, а физиологическое, как шум дыхания через узкую щель. Его зелёно-серые чешуйчатые лапы с толстыми подушечками оставляли на утренней росе странные, широкие отпечатки с мелкими точками-когтями. Он нёс тяжёлый мешок с древесным углём, купленный вчера у угольщика на окраине Аргониса: чёрная пыль уже проступала сквозь грубый холст, окрашивая его плечо в грязно-серый цвет. Ящер не жаловался, не замедлял шаг. Просто шёл, его длинный мощный хвост плавно извивался за спиной, помогая удерживать равновесие под нагрузкой.

Мастерская встретила нас прохладной, сыроватой полутьмой. Высокие потолки, пахнущие свежей глиной и обожжённым кирпичом, поглощали звук. Широкие ворота, пока ещё без полотен, зияли прямоугольником серого утреннего света. Внутри царил строгий, почти пустынный порядок. У дальней стены, в глубине помещения, высились два массивных, темных силуэта доменных печей и более приземистый горн с другого боку. Они походили на спящих каменных идолов, сложенных из огнеупорного самана, перетянутых поясами толстых бронзовых обручей.

— Поставь здесь, — я указал на сложенную из тех же кирпичей площадку у первой печи, специально отведённую под топливо.

Гракх беззвучно опустил мешок. Уголь горкой осел внутри, издав глухой шорох. Он выпрямился, его зелёно-чёрные глаза с вертикальными зрачками скользнули по печам, по горну, по сложенным в углу брусьям, ведру с водой. В его взгляде не было ни восхищения, ни страха. Была оценка. Прагматичная, холодная оценка места, где ему предстояло проводить долгие часы.

Я положил свою ладонь на одно из медных колец, метка была в порядке, даже заряжать яшму не надо. Однако надо будет в ближайшее время попросить ребят Прохора помочь мне с монтажом моих мановых генераторов на крышу мастерской.

— Мы будем работать здесь, — сказал я, подходя к первой доменной печи. — Основная твоя задача — обеспечивать печи топливом, следить за пламенем, вынимать тигли, когда я скажу. Жар здесь будет сильный. Очень сильный.

Лизард медленно кивнул, его гребень из гибких пластин вдоль спины слегка приподнялся и снова опал.

— Ш-шкура не г-горит, — прошипел он, растягивая согласные.

Голос был низким, гортанным, будто слова выходили сквозь мелкую гальку.

— Д-долго можно. Х-холод… х-холод плохо.

— Холода здесь не придвется, — произнёс я и отвернулся, начиная раскладывать растопку.

Процесс был почти ритуальным. Сначала тонкий слой сухой, смолистой щепы от сосны, которую Сергей нарубил ещё вчера. Потом — мелкие поленья, уложенные колодцем, чтобы воздух гулял свободнее. Затем — первая порция угля, чёрные, блестящие кусочки, пахнущие древним лесом и тлением. Я тщательно, почти бережно, выложил узкий лоток из щепы, ведущий от будущего факела к этой горючей сердцевине. Всё должно было загореться ровно, последовательно, без перекосов.

Гракх наблюдал, стоя в паре шагов. Его неподвижность была почти абсолютной. Только зрачки сужались и расширялись, следя за движением моих рук.

Взяв длинную, обугленную на конце лучину, я поднёс её к сложенной растопке. Но не коснулся. Вместо этого я закрыл глаза, отставил лучину в сторону и сосредоточился.

Внутри меня, под грудью, где под рубахой и свитером лежала тяжёлая, тёплая гирлянда бронзовой «кольчуги», сотни колец отозвались лёгким, синхронным теплом. Маны на простую искру хватало с избытком. Я представил не пламя, не взрыв, я представил тончайшую, раскалённую до белизны нить: иглу. Кончик этой иглы должен был коснуться сухой смолистой щепы и передать энергию жара, нарушить равновесие, запустить процесс горения.

Я не произносил заклинаний, не делал пассов руками, как это, наверное, делали академические маги. Я просто направил тонкий, сконцентрированный ручеёк маны. Он хлынул из центральной сети «кольчуги», прошёл через перстень «+1 к интеллекту» на указательном пальце левой руки и выплеснулся в мир через кончик моего вытянутого пальца.

Воздух перед растопкой дрогнул. Не вспыхнул, нет. Сперва послышался тихий, сухой щелчок, будто лопнула крошечная палочка. Потом в самом центре щепы возникла яркая, нестерпимо бело-голубая точка. Она была меньше булавочной головки, но горела сконцентрированным, яростным жаром. На мгновение она повисла в воздухе, затем упала на подготовленное ложе.

Сухая смола щепы встретила её с готовностью. Все произошло мгновенно. Сначала пошла тончайшая струйка сизого дымка, пахнущая хвоей и пламенем. Потом — крошечное оранжевое пятнышко, которое тут же начало расползаться, пожирая сухое дерево с ненасытной жадностью. Треск. Ещё треск. Огонь, набрав уверенности, перекинулся на поленья, облизал их кору, взметнулся выше, достиг нижнего слоя угля. Чёрные куски начали тлеть по краям, покрываться алыми прожилками, и наконец, с глубоким, удовлетворительным гулом, печь ожила.

Я открыл глаза. Внутри смотрового окошка теперь плясали жёлто-красные тени. Жар, пока ещё сдержанный, волнами пошёл от каменного чрева, согревая воздух вокруг. Я почувствовал, как по лицу пробежала первая волна тепла, сухого и плотного.

Гракх не отстраняясь сделал шаг вперёд. Он вытянул вперед свою чешуйчатую, мощную ладонь, будто проверяя температуру. Его зрачки сузились в узкие чёрные щёлочки. На его лице, в жёстких складках вокруг пасти, появилось что-то, отдалённо напоминающее… удовлетворение.

— Г-горячо, — прошипел он. — Х-хорошо.

Это было его одобрение. Для существа, чья кровь была холоднее человеческой, этот жар был не пыткой, а комфортом. Естественной средой.

— Это была магия огня, но тебе, наверно, стоит пользоваться лучиной. Теперь вторая, — сказал я, отходя от первой печи.

Процесс повторился. Растопка, уголь, концентрация, тонкая белая искра, рождённая чистой волей и знанием процесса. Вторая печь задышала глухим рокотом, добавив в симфонию мастерской ещё один голос. И при этом всем я не доставал свой меч из ножен.

Но самая важная часть была впереди — горн. Он был меньше, приземистее, предназначенный не для плавки тонн руды, а для ковки, для гибкой, точной работы с металлом. Его прямоугольное жерло было открыто сверху, обрамлено толстой бронзовой рамкой, усиленной заклёпками (работа Ивана Молота). Три яшмы, вмурованные прямо в основание, образовывали устойчивый треугольник прямо под будущим горнилом. Здесь, в горне, жар должен был быть не просто сильным, а управляемым, послушным, готовым по команде то взметнуться жарким вихрем для закалки, то опуститься до ровного, тлеющего тепла для отпуска.

Я загрузил его углём щедрее, сложил пирамидкой. Растопку уложил сверху, оставив в центре воздушный карман. Здесь я решил использовать не магию, а старый добрый огниво. Щелчок кресала, сноп искр, упавших на трут, знакомый запах горелого льна. Через несколько секунд яркое, жизнерадостное пламя заплясало в чреве горна. Я подул в поддувало, подключённое к простым, пока ещё ручным мехам. Огонь взревел в ответ, вытянулся языками, окрасив помещение в багровые тона. Тут также метка была в полном порядке, камни в зарядке пока не нуждались.

Я откинулся на низкую табуретку, которую смастерил ещё в Зорени, и вытер пот со лба. Воздух в мастерской стремительно терял утреннюю сырость, наполняясь сухим, знойным дыханием трёх очагов. Звуковая палитра изменилась: глухое потрескивание угля в печах, более звонкое, активное горение в горне, тихий шелест воздуха, втягиваемого в тягу. Запах угольной пыли, раскалённого камня, смолы и металла.

— Вот она, — сказал я, больше себе, чем Гракху. — Наша кузня.