Раннее утро в доме барона Лествицы было временем тишины и порядка, нарушаемого лишь размеренными шагами слуг по вощёным дубовым полам. «Солнечный» свет, ещё бледный и холодный, проникал сквозь высокие стрельчатые окна столовой, вытягивая длинные пыльные лучи сквозь воздух, где замерли ароматы воска, старого дерева и слабого, едва уловимого запаха сушёных трав, разложенных в серебряных блюдцах для очищения воздуха.

Столовая была просторной, но не роскошной в вульгарном понимании. Длинный дубовый стол, способный усадить два десятка гостей, сейчас был пуст, если не считать тяжёлого серебряного канделябра в центре и аккуратно разложенных столовых приборов на одном-единственном месте во главе. Стены были обшиты тёмными деревянными панелями. Напротив окон висели два портрета в позолоченных рамах: суровые лица предков барона в доспехах и бархатных камзолах. Один (его дед) был настоящим рыцарем, сражающихся за королевство, другой (его отец) стал баронетом ещё до тридцати и заслужил титул барона на заре своих лет. В камине, огромном, из тёмного гранита, тлели последние угольки от вечернего огня, не давая тепла, лишь добавляя лёгкий запах гари.

Именно здесь, у одного из высоких стульев, отодвинутых от стола, стоял Варфоломей. Он не сидел, стоял навытяжку, как солдат на плацу, хотя его поза и была слегка скованной: сказывались и возраст, и старые раны. Его высокую, худощавую фигуру в простой, но чистой коричневой рубахе и тёмных штанах, заправленных в поношенные, но начищенные сапоги, освещал косой луч. Лицо с седеющими висками и длинным шрамом через бровь было непроницаемо, но в уголках рта и в напряжённых скулах читалась усталость, а в глубине глаз — тревожная озабоченность. Руки, привыкшие к мечу, были сложены за спиной. Он ждал: юный слуга, мальчик лет четырнадцати в ливрее с гербом Лествицы, проводив его, молча скрылся за дверью.

Барон вошёл без стука. Он появился в дверном проёме, и даже утренний, домашний вид не мог скрыть его природной осанки и холодной сдержанной энергии. На нём был тёмно-бордовый шелковый халат, подпоясанный шнуром с кистями, на босу ногу — мягкие сафьяновые туфли. Его каштановые волосы, обычно тщательно уложенные, были слегка растрёпаны, лицо — свежевыбрито, пахло дорогим мысом с нотками кедра. Взгляд его карих глаз, скользнув по ждавшему его телохранителю, был отстранённым, будто он мысленно ещё решал какую-то утреннюю задачу.

— Варфоломей, — произнёс дворянин, его бархатистый голос звучал чуть тише обычного, без привычной проекции. — Садись. Если ты здесь в такой час, значит, пустяками это не пахнет.

Он не ждал ответа, а прошёл к своему месту во главе стола: его движения были плавными и экономичными. Барон взял в руки небольшой, изящный серебряный колокольчик с тонкой, витой ручкой и гравировкой в виде той же лестницы: лёгкое, почти нежное потряхивание — и в воздухе зазвенел высокий, негромкий, но отчётливый чистый звук.

Дверь из буфетной тут же приоткрылась. Вошла юная служанка, неся на большом деревянном подносе завтрак для своего господина. На тонком фарфоровом блюдце с золотой каймой лежали два яйца-пашот, кусочек белого хлеба, подрумяненный на решётке, и несколько ломтиков слабосолёной лососины. Рядом стоял маленький серебряный кофейник и такая же чашка. Запах свежесваренного кофе, горьковатый и насыщенный, смешался с запахами комнаты: дорогое удовольствие. Служанка, стараясь не смотреть ни на барона, ни на стоящего человека, бесшумно расставила всё перед господином, сделала реверанс и так же бесшумно удалилась. Для Варфоломея не принесли ничего: ни еды, ни питья. Впрочем, он и не ожидал подобного.

Хозяин не спеша развернул льняную салфетку, положил её на колени. Его пальцы, длинные и ухоженные, без привычного кольца с рубином (осталось, видимо, в спальне или ждало в кабинете), взяли серебряную ложку. Он не притронулся к еде, лишь поднял взгляд на Варфоломея, ожидая.

Мужчина, всё ещё стоя, сделал лёгкий, почти незаметный вдох. Его низкий, хрипловатый голос зазвучал в тишине столовой, нарушая лишь тиканье маятниковых часов в углу.

— Ваша светлость. Ночью произошли события в Квартале Алхимиков. Дом мага-отшельника Элиаса Зольника был атакован.

Барон не прервал его, лишь слегка наклонил голову, слушая. Он отломил кусочек хлеба, но не стал есть.

— Нападающими были члены банды «Ворона» из района Ржавых Ключей. Во главе с их лидером, Корвином. Цель, судя по показаниям одного из задержанных, — захват самого Зольника, предположительно, как источника магических артефактов, интересующих… определённых лиц. — Варфоломей тщательно подбирал слова, избегая прямых указаний на самого хозяина этого дома, ведь за стенами было полно ушей, в отличии от его кабинета, куда всем кроме дворецкого строга-настрого было запрещено приближаться без особых распоряжений.

Барон Лествицы медленно положил хлеб на тарелку. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах, устремлённых на Варфоломея, появилась ледяная, сфокусированная острота.

— Итог? — спросил он всего одним словом, и его голос потерял бархатистость, став плоским и металлическим.

Телохранитель выпрямился ещё больше, будто готовясь к удару.

— Штурм провалился. Почти вся банда, включая Корвина и его ближайших подручных была захвачена на месте. И захвачена не обычным городским патрулём, а взводом королевской стражи под личным командованием капитана Дорна.

Тиканье часов внезапно стало оглушительно громким. Барон Лествицы замер. Капитан Дорн: это имя было не просто именем офицера, это было имя принципа, неподкупности, железной буквы закона и, что важнее всего, прямого доступа к самым высоким эшелонам власти в пирамиде. Дорн не брал взяток, дорн не закрывал глаза, дорн доводил дела до конца. И, как позже выяснится, Дорн был старым учеником Элиаса Зольника.

Лицо барона оставалось каменной маской, но по нему пробежала тень — быстрое, почти неконтролируемое движение лицевых мышц. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Он не сводил глаз с Варфоломея.

— Капитан… Дорн, — повторил барон, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме холодного расчёта: лёгкое, ядовитое шипение. — И он вмешался лично.

— Да, ваша светлость. Взвод действовал быстро и профессионально. Все нападавшие обезврежены, задержаны, раненые, но не серьезно, вовремя получили помощь. Улики собраны. Процесс уже запущен.

В этот момент дверь снова приоткрылась. Та же служанка, решив, вероятно, что барон уже закончил с неприятным разговором, вошла, чтобы унести ненужную посуду и принести десерт.

Барон Лествицы не видел её. Его взгляд был прикован к пустоте перед собой, но внутри него что-то сорвалось с цепи. Годы тренированного самообладания, аристократической сдержанности, холодной игры — всё это рухнуло под тяжестью одного имени: Дорн. В обычном случае, любой провал «Ворона» был неприятен, но управляем. А вот личное вмешательство капитана Дорна, человека, чьё слово имело вес при дворе, чьи отчёты читали порой даже на верхних этажах дворца, — это была катастрофа иного масштаба. Это означало внимание, это означало расследование, которое могло потянуть за собой нити, ведущие гораздо дальше трущоб Ржавых Ключей.

С резким, порывистым движением, которого от него никто никогда не видел и не ожидал, барон схватил со своего прибора нож и со всей силой, с тихим сдавленным звуком ярости он вонзил его в стол.

Тхум!

Звук был глухим, но отчётливым. Острое лезвие прошло сквозь тонкую льняную скатерть, сквозь сукно подкладки и вонзилось в массивную столешницу из дуба. Нож замер, дрожа от удара, а его рукоять торчала, как странный, зловещий памятник провалу.

Служанка, как раз подходившая к столу, коротко и испуганно вскрикнула. Её руки дрогнули, фарфоровая конфетница выскользнула и упал на каменный пол у камина, разбившись с оглушительным, звонким треском. Конфеты мгновенно разбежались по всему серому полу, осколки фарфора разлетелись во все стороны. Девушка застыла в ужасе, прижав руки ко рту, её глаза, уже полные слёз, были устремлены на барона, потом на разбитый кувшин, потом снова на барона.

Варфоломей не дрогнул. Он лишь слегка напрягся, готовый ко всему, но его взгляд оставался опущенным в пол, демонстрируя покорность. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием служанки и тиканьем часов. Запах кофе, горький и густой, заполнил пространство, смешавшись с пылью в «солнечных» лучах.

Барон Лествицы медленно поднял голову. Его лицо было бледным, но не от страха, а от сконцентрированной, ледяной ярости. Его карие глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели тёмным, почти чёрным огнём. Он смотрел не на служанку, не на Варфоломея, а на торчащий из стола нож, на этот символ его собственной, недопустимой слабости. Он видел искажённое отражение своего лица в полированном лезвии.

— Убери за собой, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, но таким острым, что, казалось, мог резать стекло.

Он говорил служанке, даже не глядя на неё.

Девушка, всхлипывая, кивнула и бросилась собирать осколки и конфеты трясущимися руками, её страшно было подумать, сколько это стоит: половину её годового жалования, больше? Всё это она делала в гробовой тишине, под взглядом двух мужчин.

Барон откинулся на спинку стула. Он закрыл глаза на мгновение, и когда открыл их снова, пламя в них погасло, сменившись привычной, ледяной гладью. Но напряжение в его челюсти, в сцепленных на коленях пальцах, выдавало бурю, всё ещё бушующую внутри.

— Потом закончишь, выйди. — приказал хозяин своей служанке.

Девушка не решаясь поднять взгляд спешно покинула помещение.

«Дорн», — снова подумал он, уже спокойнее, аналитически. — «Это меняет расстановку. „Ворона“ можно списать. Они были наёмным и временным инструментом, связь с нами… минимальна. Но Корвин…» — Он задумался, его взгляд устремился к портретам, весящим на стене.

— Варфоломей, — сказал дворянин, и в его голосе вновь зазвучала привычная, неспешная власть. — Что ж, значит, наши методы должны стать тоньше. Уходи, мне надо подумать. Я дам тебе новые инструкции через пару часов.

Варфоломей, не задавая вопросов, молча склонил голову в почтительном поклоне, развернулся и вышел из столовой, оставив барона наедине с остывшим завтраком, вонзённым в стол ножом и тиканьем часов, отсчитывающих время до новой, более опасной фазы этой скрытой войны. Барон Лествицы остался сидеть так какое-то время наедине с самим собой, его взгляд был прикован к лезвию ножа, отражающему бледный утренний свет.