Пятнадцать минут в кабинете Элиаса Зольника текли иначе, чем время в суете города или в ритме кузнечного молота. Они тянулись густым тёплым сиропом беседы, перемежаясь тишиной, в которой лишь потрескивали угли в камине да шуршали страницы в руках Элиаса, что всё время что-то записывал и подмечал из нашего разговора. Воздух здесь был пропитан запахом старой кожи, высушенных трав и того самого чая из облепихи и мяты, который мы медленно допивали из грубых глиняных кружек.

Я аккуратно положил на дубовый стол (заваленный чертежами и образцами минералов) потёртый кожаный переплёт «Течения и вихри». Книга легла с мягким стуком, слегка сдвинув стопку исписанных листков. Элиас, сидевший напротив в глубоком кресле, проследил за моим движением своими усталыми, но острыми глазами. Его пальцы (тонкие и жилистые) провели по корешку фолианта, будто проверяя его целостность, а затем мягко отодвинули его в сторону, к стопке других подобных трудов.

— Спасибо, что доверили мне эту работу, — сказал я, ощущая необходимость отметить этот момент. — Она многое помогла мне прояснить в магии ветра и огня.

Элиас кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, слабый намёк на улыбку.

— Она выполняла свою задачу. — Он сделал паузу, глядя на меня. — Ты умеешь не просто проглатывать слова, Яр Громов, ты умеешь их тщательно переваривать, осмысливать и даже продолжать думать вперед за автора: редкий, очень редкий дар в любом веке.

Затем я, сглатывая лёгкое смущение от таких похвал, но и ощущая гордость, перешёл к повторному приглашению. Я подробно описал хутор: речку с чистой водой, старый пруд, границу леса, где воздух пахнет хвоей и сырой землёй, и две новые постройки, в которых ещё пахнет свежей древесиной и известковым раствором.

— Было бы честью, — сказал я, подбирая слова, — если бы вы как-нибудь нашли время навестить нас: зайти на чай и беседу. Без академического формализма, просто… поговорить.

Элиас не отказался и не сказал «обязательно» или «в ближайшее время», что было бы формальной вежливостью. Затворник внимательно выслушал меня, а затем его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он мысленно сверял расписание своих одиноких дней, забитых книгами и экспериментами. Потом алхимик медленно кивнул, один раз, но решительно.

— Место у леса… — произнёс он задумчиво. — Там иной звук ветра. Да, Яр Громов, я найду время. Дай лишь знать, когда закончится суета со строителями и… прочими незваными гостями.

Его взгляд скользнул в сторону лестницы, откуда доносились приглушённые голоса стражников. В этом согласии не было восторга, но была искренняя заинтересованность учёного, для которого новое знание и необычный собеседник всегда ценнее удобства.

Перед тем как уйти, я всё же подошёл к Элиасу, который теперь стоял у одного из стеллажей в глубине прихожей, будто проверяя сохранность своих сокровищ.

— Извините за дополнительное беспокойство, — начал я, — но… нет ли у вас какой-нибудь книжицы о зверолюдях? О их расах, подрасах, особенностях?

Элиас обернулся и на мгновение задумался. Затем, не говоря ни слова, он кивнул, поднялся по лестнице, чтобы достать до верхних полок одного из книжных шкафов и через пару минут спустился, неся в руках два увесистых тома. Получив их, я ещё раз искренне поблагодарил хозяина за всё и глубокого поклонился.

Попрощавшись с Элиасом у дверей его кабинета, я спустился по скрипучей лестнице в прихожую. Картина здесь сильно изменилась за те четверть часа, что я провёл наверху. Голубые шары света в стенах горели ровно, освещая теперь не хаос вторжения, а заканчивающуюся организованную работу.

Группа стражников в тёмно-синих мундирах, действовал чётко и без лишнего шума. Двое самых рослых как раз заканчивали упаковывать Крота (того самого племянника Корвина) в своеобразные деревянные носилки-смирители. Это были не просто доски, а скреплённые прочными ремнями и железными скобами приспособления, куда человека укладывали лицом вниз, фиксируя руки за спиной и ноги у лодыжек. Крот, несмотря на обезболивающее и слабое лечебное зелье, полученное от Элиаса, был в сознании. Его лицо, обрамлённое грязными волосами, было бледным, но не от потери крови, а от осознания полного провала. Он не дрался, не вырывался, лишь тупо смотрел в пол, изредка всхлипывая. Его мечущая одежда была порвана, штанина на той ноге, что была пронзена моим мечом, была разрезана почти до бедра, обнажая толстый слой плотных бинтов, пропитанных какой-то пахучей лечебной мазью цвета засохшей глины.

Двое других бандитов, те, что вдохнули синего дыма, лежали в углу, связанные по рукам и ногам прочными верёвками. Их дыхание было глубоким и ровным, лица расслаблены, как у спящих младенцев. Рядом с ними стоял стражник с грифельной дощечкой, что-то помечая. Снаружи, на ближайшей к двери скамье сидел пожилой мужчина в потрёпанном кожаном фартуке — сосед, которого разбудила суета. Капитан Дорн в своём строгом мундире, эполеты которого тускло поблёскивали в голубом свете, о чём-то тихо говорил с ним, его голос был спокоен, но не допускал возражений. Лекарь, приписанный к патрулю (сухощавый человек с седыми пучками волок на висках и вечно прищуренными глазами) уже упаковывал свой кожаный ранец, полный склянок, бинтов и инструментов, похожих на щипцы. Видно было, что основная работа по опросу и сбору улик уже завершена.

Я обернулся, ища взглядом своего зверочеловека. Сергей сидел на каменном крыльце дома Зольника, прислонившись спиной к уцелевшей части стены. Имели место повязки на руке и боку: полоски чистой, слегка желтоватой от антисептических мазей ткани, аккуратно зафиксированные узлами. Запах лечебных трав (полыни, тысячелистника и чего-то смолистого) смешивался с привычным для зверолюда запахом мокрого меха и крови. Он держался прямо, уши (остроконечные, с серыми кисточками на кончиках) были подняты, янтарные глаза следили за движением вокруг, но в их глубине читалась усталость, тяжёлая, глубокая, как после долгой погони. Когда я вышел, Сергей медленно повернул ко мне голову, ноздри слегка дрогнули, уловив знакомый запах.

— Ты в порядке? — спросил я его с беспокойством.

Серый Коготь в ответ спокойно кивнул.

— Хорошо, тогда идём. — просто сказал я.

И Сергей, не проронив ни слова, поднялся и накинул на себя рубаху. Движения его были плавными, но чуть скованными: травма все же давала о себе знать, хоть и не так сильно, как у обычного человека. Он лишь слегка прижимал левую руку к корпусу, где под рубахой и повязкой скрывался достаточно глубокий порез.

Двор уже почти опустел. Стража увела почти всех пленников: одних в наручниках, других на носилках. Только чёрные пятна на камнях, обломки двери, да стойкий запах гари и алхимических реагентов напоминали о недавней схватке. Фонари на стенах соседних домов горели тускло, отбрасывая длинные, колышущиеся тени. Где-то вдали, вверху на башнях внешней стены, пробили склянки, словно они были моряками, а не стражами на стенах: тихий, глухой, низкий бой, отсчитывающий второй час после полуночи.

Дорога к торговому кварталу, где стоял «Золотой Якорь», была почти пустынна. Ночной Аргонис жил иной жизнью: изредка мелькали огоньки в окнах лавок, за решётками которых сторожили приказчики. В переулках слышался скрип телег мусорщиков, да и изредка пробегала стая бродячих псов, шныряющих в поисках объедков. Воздух, днём наполненный гулом голосов, скрипом колёс и запахами еды, пота и скота, теперь был свеж, почти стерилен. Лишь изредка, когда мы ещё выходили из квартала Алхимоков, доносились отголоски пьяных песен из подземных таверн в Ржавых Ключах: приглушённые, словно из другого мира. Подземный Аргонис вообще был иным, прохладным и влажным, как в подвале или катакомбах. Но сейчас мы были уже снаружи, на первом ярусе древней твердыни.

Свет главного кристалла на вершине пирамиды давно погас, сменившись тусклым, похожим на лунное, свечением ночных голубых «звёзд», медленно плывущих по чёрному небосводу. Улицы освещались редкими магическими фонарями: шариками теплого желтоватого света, закреплёнными на железных кронштейнах. Их свет был достаточно ярок, чтобы не спотыкаться о булыжники, но недостаточен, чтобы разглядеть детали лиц прохожих. Тех, кто попадался навстречу, можно было пересчитать по пальцам: запоздалый купец с охраной, торопливо шагающий к постоялому двору; пара стражников в синих плащах, неспешно обходивших свой участок; старуха с клюкой, тащившая ведро воды от общественного колодца.

Сергей шёл чуть позади. Время от времени он принюхивался, уши поворачивались, улавливая каждый шорох из тёмных арок и подворотен. Но угроз не было: ночь в этих кварталах на главных освещённых улицах под присмотром стражи была относительно безопасной. Раны немного ныли, особенно при спуске по крутой мостовой Трёх Башен, но он не жаловался, лишь изредка сжимал челюсти.

Уже вне периметра древней обители «Золотой Якорь» предстал перед нами как оазис света и тепла в спящем квартале. Двухэтажное здание из тёмного дерева и серого камня с широкими застеклёнными окнами из-за которых лился жёлтый свет масляных ламп и доносился глухой гул негромких разговоров. Над дверью качалась вывеска: кованый якорь, покрытый позолотой, отполированный до блеска. Несмотря на поздний час, заведение явно не закрывалось: такие трактиры работали до рассвета, принимая запоздалых путников, ночных торговцев и тех, кому некуда было идти, но были деньги.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую железными полосами. Тёплый, густой воздух, насыщенный запахами тушёного мяса, хлеба, пива, эля, вина, древесного дыма и человеческих тел, обволок нас. Зал был не полон, но и не пуст. За дальними столами сидели несколько усталых купцов, тихо обсуждавших дела; у камина, где потрескивали берёзовые поленья, дремал старик в дорожном плаще; у стойки двое путников в потрёпанных кожаных доспехах неспешно тянули кружки тёмного эля.

За стойкой, протирая кружки грубым полотенцем, стоял сам хозяин: Олег Толстой -коренастый мужчина лет пятидесяти с лысой головой и густой седой бородой, заплетённой в две косы. Его маленькие, пронзительные глаза мгновенно оценили вошедших, остановившись на усталом Сергее и на моем лице, которое он явно помнил.

— Ну, вот, — хрипло проговорил Олег, откладывая кружку. — Возвращаются наши постояльцы. И не в лучшем виде, я погляжу.

Я подошёл к стойке.

— Врата закрыты, а переночевать где-то нужно. Есть свободная комната?

Хозяин трактира кивнул, его взгляд скользнул по повязке Сергея, по следам копоти на моей одежде.

— Есть одна, свободна… — он понизил голос, наклонившись через стойку, — так, что за история с вами приключилась?

…

Лестница на второй этаж скрипела под ногами, ступеньки, протёртые тысячами подъёмов, были гладкими, как стекло. Коридор был узким, освещённым одной тусклой лампой в железном держателе на стене. Двери по обе стороны — номера для постояльцев, все закрытые, из-за некоторых доносился храп или бормотание спящих. В конце коридора была наша комната. Я вставил железный ключ в массивный, почерневший от времени замок. Скрипнув, дверь открылась.

Комната была невелика, но опрятна: деревянная кровать с тюфяком, набитым соломой и шерстью, покрытая чистой, хоть и грубой, шерстяной простынёй и одеялом; маленький стол у окна, застланный клеёнкой; табурет; сундук для вещей; в углу — оловянный таз и кувшин с водой на треногом столике. В окно, затянутое пузырчатой слюдой, пробивался тусклый свет уличного фонаря. Воздух пах мылом, деревом и сухой пылью.

Я сбросил сумку Ани на стол, почувствовав, как тяжёлые книги внутри глухо стукнули о дерево. Сергей остался у порога.

— Заходи, — сказал Яр. — Места хватит.

Зверолюд медленно переступил порог. Он сел на пол у двери, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза, глубоко и устало вздохнув. Его уши обмякли, опустившись вдоль головы.

Спустя несколько минут в дверь постучали. Вошла полная, рыжеволосая служанка с подносом, на котором дымились две глиняные миски, лежал каравай черного хлеба и стояли две кружки тёмного, пахнущего солодом эля (всё, что я заказал внизу у Олега для нашего сверхпозднего ужина). Она, не скрывая любопытства, оглядела Сергея, но ничего не сказала, лишь поставила поднос на стол. Также чуть позже она принесла для нас дополнительный матрас, одеяло и подушку.

Я поблагодарил её кивком. После того, как дверь закрылась, отодвинул одну миску и кружку к краю стола.

— Ешь, Сергей. Тебе нужно восстановиться.

Зверолюд открыл глаза, медленно поднялся, подошёл к столу. Он сел на табурет и взял миску в руки, привычно, как обычно делал это в хлеву или у костра. Баранина была жирной, картошка разваренной, с луком и специями — простая, но сытная еда. Он ел медленно, тщательно пережёвывая, его острые клыки легко справлялись с мясом. Изредка он прихлёбывал эль, морщась от горечи, но не отказывался: алкоголь помогал заглушить боль.

Я ел свою порцию, чувствуя, как тепло еды разливается по уставшему телу. Мысли путались: книги в сумке, Аня, которая, несомненно, не спала, прислушиваясь к каждому шороху за окном хутора; раны Сергея и то, как тот стойко переносил боль; обещание о визите на хутор; планы по регистрации кузни и сбыту, изучение магии и развитие потенциала моего дара…

Голова гудела, пара было ложится спать, чтобы хотя бы чуть-чуть успеть вздремнуть, перед нашим отъездом обратно на хутор.

Я настоял, чтобы Сергей лёг на кровать, из-за печати раба он все равно не мог сопротивляться приказу его хозяина. Солома под тюфяком мягко проминалась, принимая форму его тела. Дыхание волколюда быстро стало глубоким и ровным: организм требовал отдыха для исцеления. Я же устроился на полу у кровати, усталость и меня быстро погрузила в мир сновидений.