С окончанием официального опроса в комнате воцарилась другая атмосфера: более спокойная, почти домашняя. Напряжение, висевшее в воздухе с момента появления стражи, рассеялось, уступив место усталости и странному ощущению завершённости. Скалз и Дорн допили свои чашки, отставили их с лёгким стуком. На какое-то время они погрузились в воспоминания, и я стал молчаливым свидетелем этого.

Они говорили не о заговорах и артефактах, а о прошлом. О Королевской Магической Академии Аргониса, какой она была десятилетия назад: суровой, требовательной, полной амбиций и интриг, но и обителью тайных знаний. Дорн, тогда ещё юный дворянин из обедневшего рода, мечтавший о службе, а не о придворных интригах. Скалз — упрямый сын каменщика, пробивавший себе дорогу к магии земли тяжёлым трудом и невероятной силой воли. И Элиас Зольник — не преподаватель, не маститый маг, но эрудированный архивариус лет тридцати-сорока, помощник библиотекаря, а затем и сам хранитель знаний.

— Помнишь, учитель, — улыбнулся Дорн, — как я засыпал над «Хрониками Пограничных Войн», а ты тыкал меня в лоб пером и говорил, что для того, чтобы командовать, нужно сначала понять, чем командуешь и от кого защищаешь?

— Помню, — кивнул Элиас, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Ты тогда так злился. Говорил, что все эти истории о древних битвах не помогут отразить набег гоблинов на караван.

— А ты отвечал, что тактика гоблинов не меняется со времён тех самых хроник, — рассмеялся Скалз, неожиданно оживляясь. — И был прав, чёрт возьми. Потом, на первом же задании, мы как раз попали в засаду по старой как мир схеме.

Они говорили о суровых, но честных наставниках, о проказах, о первой неудачной попытке Скалза вызвать элементаля земли, который вместо грозной фигуры предстал слякотной кучей грязи, залившей половину аудитории. Это был разговор людей, связанных не только общим прошлым, но и глубоким, годами проверенным уважением. Я сидел и слушал, понимая, что становлюсь свидетелем чего-то очень личного и очень важного: сети доверия и взаимной поддержки, которая, оказывается, существовала в этом мире среди таких, казалось бы, разных людей.

Затем в дверь кабинета постучали. Стук был почтительным, но настойчивым. Голос за дверью, молодой и немного взволнованный, произнёс:

— Капитан Дорн? Прошу прощения за беспокойство, но вас срочно требуют внизу. Прибыл гонец, дело не терпит.

Дорн вздохнул и встал, поправил мундир, кивнул остающимся.

— Что ж, друзья, на этом, видимо, всё.

Он протянул руку сначала Скалзу (крепкое, короткое рукопожатие военных), потом Элиасу (пожимание дольше, с теплотой). Потом его взгляд упал на меня. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была простой и одобрительной.

— Береги себя, юноша и своего учителя. Наше знакомство, хоть и вышло таким бурным, было для меня большой радостью.

Он взял со стола свою копию «Рождения пламени» и аккуратно сунул её внутрь мундира под латы.

— А дверь твою, учитель, я пришлю починить. Знаю одного плотника, старого сослуживца, сделает быстро, качественно и не будет лишних вопросов. Возражений не потерплю, — добавил он уже строже, заметив, как Элиас открыл рот, вероятно, чтобы отказаться от его жеста.

Затем капитан кивнул в последний раз и вышел, его шаги быстро затихли на лестнице.

Скалз тоже поднялся. Он взглянул на Элиаса, потом на меня. Он взял свою книгу, повертел в руках.

— Это… я прочту, спасибо и… будь осторожен. Сегодняшний день показал, что твои успехи не остаются незамеченными, а не всегда те, кто замечает, имеют добрые намерения.

С этими словами, многозначительными и от этого ещё более весомыми, магистр земли покинул кабинет. Мы остались вдвоём с Элиасом.

Тишина, наступившая после его ухода, была иной. Не гнетущей, но плотной, насыщенной невысказанным. Гул голосов снизу, где стража заканчивала оформлять и увозить пленников, доносился приглушённо, словно из другого мира. В камине потрескивали дрова, отбрасывая длинные, пляшущие тени на книги и реторты. Запах чая смешивался с запахом старой бумаги, металла и едва уловимого после боя запаха гари и озона от сработавших внизу чар.

Я не мог больше молчать.

— Э… Элиас, — начал я, голос показался мне непривычно тихим и хрипловатым. — Про то, что там капитан спрашивал, про временные артефакты…

Я не смотрел на него, уставившись на свои зажатые между коленями руки. На костяшках пальцев были небольшие ссадины от рукояти меча, мелкие, уже подсохшие. Яркий пример того, что всё это было не сном и что надо начинать тренироваться с мечом.

Элиас не ответил сразу. Он медленно долил в наши с ним чашки остывающего чая. Пар уже не поднимался густыми клубами, лишь тонкой струйкой. Звук льющейся жидкости был громким в тишине. Хозяин подвинул мою чашку ко мне по столу, затем сел в своё кресло, устроился поудобнее и взял свою. Отпил, поставил и только тогда посмотрел на меня: его взгляд был пронзительным, но не осуждающим. Скорее оценивающим, как учёный смотрит на интересный, сложный и потенциально опасный эксперимент.

— Яр, — произнёс он наконец, и его голос был спокоен и размерен. — Ответь мне на один вопрос, и будь полностью честен. Он в большей степени риторический, я уже, наверное, знаю ответ, но хочу услышать его от тебя. — Он сделал паузу, давая мне подготовиться. — Никакого таинственного мастера, старого отшельника или забытого гения, что производит эти артефакты для черного рынка… не существует. Так ведь?

Я почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Соврать ему? После всего, что он для меня только что сделал? После того, как он только что прикрыл мою спину, назвал меня соавтором, учеником, вложил моё имя на обложку труда, который, возможно, перевернёт представления о магии? Нет, это было бы низко, трусливо и глупо. Я глубоко вдохнул, поднял голову и встретил его взгляд. Затем медленно, очень чётко, кивнул один раз, что означало: «да».

Элиас замер на секунду, будто этот простой кивок подтвердил какую-то его самую безумную, самую сокровенную гипотезу. Потом он медленно выдохнул, и на его лице появилось выражение, в котором смешались изумление, восхищение и… что-то вроде уважительного страха.

— Понятно, — прошептал он. — Я так и думал. Ты знаешь, я сразу понял, что ты необычный молодой человек, с того самого момента, как ты заговорил об стихии пламени. Но это… — он провёл рукой по лицу. — Яр, тебе тринадцать лет. В тринадцать лет ты способен на то, чего иные маги, потратившие десятилетия на изучение классических методов зачарования, не добиваются до конца своих дней. Они следуют проторенным путём: сложные рунические круги, недели медитаций, редкие катализаторы, ритуалы, забирающие силы… А твои работы… Я не видел их вживую, но как… — Он запнулся, ища слова. — Как ты вообще смог… Хотя нет.

Он резко махнул рукой, словно отгоняя муху, а вместе с ней и свой собственный вопрос.

— Нет, прости. Не отвечай, я и так узнал слишком много. Как бы мне дико ни было любопытно, возможно, мне пока лучше не знать ответа. Мало ли… — его взгляд на мгновение стал отстранённым, остекленевшим, будто он увидел что-то за стенами этой комнаты, — мало ли кто может однажды приставить мне кинжал к горлу или… что похуже… к разуму… чтобы выудить эти самые ответы.

Мне стало невероятно неловко. Чувство вины, горячее и тяжёлое, накатило на меня.

— Но… я… вы… — я попытался что-то сказать, запинаясь.

Но что? «Извините, что втянул вас в это»? «Я не хотел»? Это прозвучало бы глупо и фальшиво.

Элиас перебил меня, и в его голосе снова зазвучала твёрдая, почти стальная нота.

— Не волнуйся об этом. Я уже очень стар, мальчик. Очень стар и на самом деле очень устал. Мне осталось недолго быть на этом свете, и я давно перестал бояться личных угроз. Так что, если мне и суждено провести остаток дней в роли… как бы это сказать… приманки, мишени для всех тех, кто жаждет этих знаний, что ж, это не самый плохой конец для старого еретика. — Он горько усмехнулся. — Тем более что я буду для них целью посерьёзнее, чем тринадцатилетний малец, живущий на лесном отшибе, без мощных покровителей, без связей при дворе и без возможности по-настоящему себя защитить от давления взрослых и организацией, что сминают этих взрослых как шелуху.

Он помолчал, отпил ещё чаю, и смотрел теперь не на меня, а на пламя в камине. Его профиль в багровых отсветах казался вырезанным из древнего, потрескавшегося камня.

— И вообще, — добавил он тише, и голос его вдруг смягчился, стал почти тёплым, — я невероятно рад. Рад, что под самый закат своей жизни повстречал такого уникального человека, ученика, мыслителя, соисследователя. Это лучший подарок, о котором я мог только мечтать. Это даёт смысл всем прошлым годам в архивах, всем спорам, всем поражениям. Знание не умерло со мной, оно получило продолжение. И оно (опасное, живое, революционное) теперь находится в руках того, кто сможет его правильно применить, распространить. Или, по крайней мере, попытаться.

Он повернулся ко мне, и в его глазах больше не было ни страха, ни сомнений: была лишь решимость.

— А теперь хватит об этом. — Он махнул рукой, отгоняя тяжёлые мысли. — Скажи лучше, зачем жаловал? Вряд ли ты оказался на пороге моего дома в самый разгар бандитского штурма просто по счастливой случайности.

Я вздохнул, с облегчением переключаясь на более привычную, деловую волну. Откинулся на спинку кресла. Усталость давила на веки, но ум снова начал работать.

— Да, конечно. Я дочитал одолженную у вас книжку «Течения и вихри», принес вернуть и заодно проведать вас. — Я потянулся к сумке Ани, стоящей у ног, и вытащил оттуда томик.

— Отлично! — лицо Элиаса оживилось. — Как тебе этот труд? Появились какие-то революционные мысли и идеи? — Он придвинулся ближе, и в его взгляде снова загорелся тот самый огонь исследователя, который я видел при нашей первой встрече. — Давай поговорим о следующем нашем совместном труде. Или, как минимум, о следующем направлении для твоих… экспериментов. Что ты думаешь о стихии льда?

Я замер. Вопрос был неожиданным, но в то же время он ложился точно в русло моих последних размышлений, особенно после слов Дорна.

— Стихия льда? — переспросил я, чтобы выиграть секунду. — Вы ведь говорили Дорну, что его магия — не самостоятельная стихия?

— Я намекнул, — поправил меня Элиас, и в уголках его глаз собрались лучики хитрых морщинок. — А теперь мне интересна твоя гипотеза, как практика. Ты ведь тоже так думаешь, не так ли? Что «лёд» — это не фундаментальная сущность, а комбинация? Как и пламя. Так что же такое лёд? Просто холодная вода?

Я закрыл глаза на мгновение, отрешившись от уютного кабинета, от запаха чая, от усталости в костях. Внутри, в темноте за веками, я представлял. Речку Зорени зимой. Толстый, прозрачный лёд, иней на ветвях, похожий на сахарную вату. Дыхание, вырывающееся клубами пара: вода, холод, состояние.

— Нет, — сказал я наконец, открывая глаза. — Не просто холодная вода. Если следовать аналогии…