Принеся два отрезанных уха Ефиму-старейшине, я, конечно, не подумал о том, что новость о гоблине разлетится по деревне быстрее, чем пожар по сухой соломе. К утру о «подвиге рыжего Ярка» знали уже все. А к полудню, когда я помогал отцу обтёсывать балку для нового амбара соседа Фомы, ко мне уже подходили двое: дед Архип, бывший охотник, и молодой парень Мирон с вопросами. Дед хрипел:

— Так и резанул, говоришь, одним махом? — и качал головой, а Мирон смотрел с нескрываемым интересом на пояс, где висел чехол с Примулой.

Моя самодельная медь, добытая из халькопирита и медяков, к этому моменту действительно кончилась: вся ушла на перстни и расширение кольчуги, а последнее расплавил на свою Примулу. Поэтому я с утра вкалывал рядом с отцом в его мастерской под навесом, все равно пока все мои проекты на паузе. И работа спорилась у нас, как никогда. Степан теперь брался за сложные заказы: резные наличники с виноградной лозой, сундуки с потайными замками, прочные стулья с гнутыми ножками. Его движения стали увереннее, точнее, он словно чувствовал дерево на ощупь, предвидя, где пойдёт трещина, а где волокно позволит сделать тончайший рез.

Вечером, за ужином, когда мама вышла в сени проверить квашеную капусту, я тихо сказал отцу:

— Пап, это не просто сноровка: это все мой перстень. И показал ему массивную магическую печатку через лупу на его указательном пальце, ту самую, с меткой «+1 к плотницкому делу». Потом объяснил, как работает дар, что это не колдовство в привычном смысле, а скорее… дарование вещам свойств. Степан слушал молча, его грубые, в занозах и смоле пальцы теребили краюху хлеба. Потом он вздохнул, не с испугом, а с облегчением, будто сложная головоломка наконец сложилась.

— Значит, не я такой золоторукий стал, а ты помог, — сказал он без упрёка, скорее с благодарностью. — Ладно: молчим. Только смотри, Яр… осторожней. Всё, что сильно помогает, может и сильно навредить.

Он потрепал меня по рыжей макушке, и в его глазах светилась родительская гордость.

Мама, Анастасия, тоже изменилась. Она всегда была живой, хлопотливой, но в последние недели, особенно после дня рождения, в ней появилась какая-то новая энергия. Усталость, что обычно к вечеру ложилась тенью под глазами, отступила. Щёки порозовели, спина распрямилась. Она смеялась чаще: голос звенел, как колокольчик. Когда я признался ей, что кулон на её шее — не просто украшение, она не испугалась. Прижала камешек к губам, потом ко лбу и закрыла глаза.

— Тепло от него идёт, сынок. Доброе. Спасибо тебе, — прошептала она и обняла меня крепко: пахнущее хлебом и полынью платье мягко обволокло меня. — Никто не узнает и буду носить, не снимая.

И в её глазах, когда она смотрела на меня, был тот же свет, что и у отца — свет безмерной, чуть испуганной, но безоговорочной гордости. Мой дар мог не только резать гоблинов и ковать клинки. Он мог делать близких сильнее, здоровее, счастливее. Это грело изнутри куда сильнее любой маны.

…

И вот, как-то после обеда, когда я разбирал затупившиеся стамески, на пороге дома появился он — охотник и настоящий егерь этих диких краев.

Его звали Тарас. И выглядел он именно так, как должен выглядеть человек, который проводит в лесу больше времени, чем под крышей.

Охотника звали Тарас. Он появился на пороге после полудня, когда «солнце» уже не сияло так ярко. Я как раз точил плотницкую стамеску, когда услышал тяжелые, уверенные шаги по скрипучему снегу перед крыльцом.

Отец вышел его встречать, и через мгновение в горницу вошёл мужчина лет сорока: невысокий, но широченный, будто его вырубили из цельного ствола вековой сосны. На нём была поношенная, но крепкая дубленая куртка из лосиной кожи, местами протертая до блеска, местами подштопанная грубыми, но аккуратными стежками. Штаны заправлены в высокие, забрызганные засохшей грязью сапоги из толстой воловьей кожи. За спиной — простой, но мощный охотничий лук из тёмного ясеня и колчан из вытертой волчьей шкуры. На поясе висел большой, тяжёлый нож в деревянных ножнах, с набалдашником из рога.

Лицо у Тараса было обветренным, загорелым, с сетью мелких морщин у глаз: от привычки щуриться, всматриваясь в даль. Нос с горбинкой, широкие скулы, тёмная, давно не бритая щетина, в которой уже пробивалась седина. Волосы, тёмно-русые с проседью, были коротко стрижены. Но главное — глаза: светло-серые, почти стального цвета, спокойные и очень внимательные. Они не бегали по комнате, а медленно, методично всё замечали: меня за верстаком, отца, маму, дошедшую до печи, даже лежащий на лавке мой новый нож в чехле.

— Мир вашему дому, — сказал он низким, немного хрипловатым голосом, сдержанно кивнув. Мама, насторожившись, вышла из-за печи, вытерла руки о фартук.

— Не пугайся, Настя, — сказал Тарас, и в его голосе прорвалась едва уловимая усталость. — Хвалить пришёл, не ругать. Да и предупредить. — Он говорил негромко, без лишней суеты. — Слышал, ваш парень волка у речки встретил. И не только его, и не только встретил. — В его тоне не было ни панибратства, ни подобострастия: только деловое установление фактов.

— Встретил, Тарас, — подтвердил отец, приглашая его к столу. — Садись, гостем будешь. Чайку?

— Не откажусь, — охотник снял колчан и лук, прислонил их аккуратно к стене у двери, снял шапку: простую, меховую, из волчьего меха.

Под ней оказался высокий, крутой лоб. Он сел на лавку, положил огромные, покрытые шрамами и мозолями руки на стол.

— Гоблина, говорят, один на один положил. Это правда?

Все взгляды обратились ко мне, я кивнул, чувствуя, как щёки слегка теплеют.

— Правда, у полыньи: он голодный был и кинулся.

Тарас медленно кивнул, его стальные глаза изучали меня.

— Уши сдал Ефиму?

— Сдал: два медяка вышло.

— Хорошо. — Он сделал паузу, пока мама ставила на стол глиняную кружку с душистым чаем из лесных трав: пахло иван-чаем, мятой и чем-то смолистым. — Сам ходил?

— Сам.

— Оружие?

Я на секунду замялся, но потом решил, что врать не буду, но и всю правду не скажу:

— Деревянный меч был, самодельный: им забил.

— Деревянный меч, — повторил Тарас без тени насмешки, просто констатируя, он отхлебнул чаю. — Ну, главное — вышел живой и невредимый.

Он помолчал, разглядывая кружку в своих ручищах.

— Я, собственно, по делу. Весна на носу, снег скоро начнёт таять, а в лесу, на старых тропах, особенно у Чёрного ручья, после зимы всякая нечисть любит выползать погреться. Гоблины, твари помельче, зверь, бывает, тоже голодный шастает. Собираюсь в разведку на днях: проверить, не обжились ли где близко к деревне. Думал, если хочешь — пойдёшь со мной. Не в бой, а посмотреть: тропы покажу, знаки лесные, как по свету и мху ориентироваться и как тихо ходить. — Он снова посмотрел на меня. — Судя по всему, стрелять ты, поди, не умеешь. А вот с холодным… с деревянным мечом… видать, ладишь. В лесу иногда и ножа достаточно, если знать, где и когда его достать.

Предложение висело в воздухе, плотное и весомое, как его собственные руки. Это был не просто разговор, это было признание, пусть и скупое, со стороны человека, чьё слово в деревне о лесе и опасности значило много. Отец перевёл взгляд на меня, и в его глазах я увидел не тревогу, а понимание и тихую гордость.

Тарас допил чай, поставил кружку.

— Не сейчас отвечай, подумай до вечера. Я завтра с утра ухожу, если решишь — приходи на рассвете к моей избушке на краю, у старой ели. Экипировку свою возьмёшь, что считаешь нужным. И нож этот, — он кивнул в сторону моей Примулы на лавке, — если думаешь, что он тебе поможет. В лесу всё просто: или помогает, или мешает, третьего не дано.