Аня слушала всё это, сидя на краешке стула у печи, сгорбившись, будто пытаясь стать меньше. Её пальцы (те самые, что так ловко перебирали камни у речки, что выводили ровные строки в купеческих книгах) беспокойно теребили край фартука. Она не вмешивалась в мужской разговор, но каждое слово Тараса врезалось в неё, как морозный ветер в щель.

И когда егерь закончил, откинувшись на спинку стула и сделав глоток из кружки, в избе наступила тишина. Именно в неё Аня и встала.

Звук её стула, отодвинутого по полу, прозвучал на удивление громко. Все взгляды (оценивающий Тараса, озабоченный Степана, встревоженный Анастасии) разом устремились к ней. Она не была высокой, но в тот момент выпрямилась так, будто росла из пола, как молодая сосна на скале. Каштановая коса лежала тяжёлым канатом на плече, веснушки на бледном лице казались тёмными точками.

— Я тоже пойду, — сказала она.

Голос был тихим, но в нём не дрогнуло ни одной ноты. Не просьба, а утверждение.

Тарас медленно поставил кружку. Его водянисто-серые глаза сузились, изучая её с головы до ног, будто оценивая дичь на шкуру и вес.

— Девонька, — прохрипел он, и в его голосе зазвучало не раздражение, а усталое знание. — Не женское это дело. В лесу мы не на пикник собрались: там тишину держать надо, да опасность чуять за версту. Да и… — Он мотнул головой в сторону Яра. — За мальчишкой-то одному присмотреть — забота. А за двумя…

— Я не буду мешать, — перебила его Аня, и её голос стал чуть твёрже. — Я не буду шуметь. Я… я умею слушать и видеть. Это я нашла нужные камни у речки. — обратилась она к Степану с Анастасией и ко мне. — Я вижу то, что другие не замечают. Волка в лесу — первой увидела тоже я. — А это уже было обращено к охотнику.

Мать Анастасия ахнула, вскочив с места.

— Анечка, родная, да что ты! — Голос её дрожал от неподдельного страха. — Это ж лес! Там… там неведомо что! Гоблины эти, волки… Яр хоть мальчик, да и с ним… — Она умоляюще посмотрела на Степана.

Степан Громов, обычно спокойный и рассудительный, смотрел на Аню с тяжёлым, озадаченным выражением. Он видел в ней не чужую и не просто девочку, а сироту, взятую в дом, чью безопасность чувствовал своей обязанностью.

— Аня, — начал он мягко, но твёрдо. — Тарас дело говорит. Опасность в лесу огромная. Ты и здесь — помощь огромная: матери по хозяйству, да и Яру, мне… готовишь, убираешься за нами…

Но Аня лишь качнула головой. В её карих глазах, обычно таких смирных и внимательных, горел недетский, упрямый огонь. Огонь, который разожгли нападение бандитов, пожар в кузне и смерть отца. Это был огонь человека, который уже видел изнанку мира и больше не хотел быть беспомощным зрителем, терять близких.

— Я знаю, что опасно, — сказала она, и теперь голос её звучал ровно и ясно, каждое слово отчеканено, как монета. — Но я не хочу сидеть здесь и ждать. Ждать, вернётся ли Яр. Ждать, принесут ли новости. Я не хочу быть… обузой, которую надо охранять. — Она посмотрела прямо на Яра, и в её взгляде была не просьба о разрешении. — Куда он, туда и я.

Последнее повисло в воздухе: тяжёлое и неоспоримое. Тарас смотрел на неё долго и пристально. Потом его взгляд скользнул к её рукам: не большим и не сильным, но уже не детским, с мозолями от пергамента и следами от иголки. К её позе: не воинственной, но непоколебимой. Он хмыкнул, и углы его жестких губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем уважение.

— Упрямая, — констатировал он беззлобно, охотник вздохнул, и этот вздох означал капитуляцию. — Ладно. Только условия: слушаешься с полслова, не отходишь ни на шаг, и, если скажу «ползи» или «замри» — делаешь, не раздумывая. Поняла?

Аня кивнула, не меняя выражения лица, но в её глазах вспыхнула быстрая, сдержанная победа.

Анастасия хотела было что-то сказать ещё, но Степан положил ей руку на плечо. Он смотрел на Аню, и в его взгляде медленно таяла тревога, сменяясь той же сложной гордостью, что он испытывал к Яру.

— Силенок-то хватит? — спросил он просто.

— Хватит, — так же просто ответила Аня, и все поняли, что речь не только о физической силе. — А если что, то Яр мне поможет.

Последнюю фразу могли полноценно понять все в комнате, кроме охотника, он понял по-своему.

По итогу, так они и сдались. Не потому что Аня устроила истерику или упросила, а потому что она предъявила железный, неоспоримый аргумент — свою волю. И все в этой горнице, включая сурового Тараса, признали в ней не ребёнка, а человека, принявшего решение. Опасное, может быть, глупое с точки зрения здравого смысла, но своё.

…

Следующим утром лес встретил нас молчанием и хрустальным холодом. Воздух пах талым деревом, мокрой хвоей и той особой, звонкой свежестью, что бывает только на границе зимы и весны. Снег под ногами уже не был пушистым смерзшимся сахаром декабря — он осел, стал зернистым, как крупная соль, и в некоторых местах, особенно под стволами сосен, уже обнажилась чёрная, мокрая земля с прошлогодней хвоей.

Тарас шёл впереди, беззвучно, будто его стоптанные сапоги из лосиной кожи не касались земли, а лишь скользили над ней. Мы же с Аней шли след в след, как он и велел. На мне за спиной был лёгкий рюкзак с провизией, на Ане — такой же, поменьше. Она была сосредоточена до предела, её глаза, усиленные перстнем и заколкой восприятия, сканировали каждый куст, каждое движение ветки, впитывая всё, как сухая губка.

Первый урок начался у старой ели: Тарас пригнулся, почти не сгибая спины, и ткнул обмотанной кожей палкой в снег.

— Смотрите сюда. Видите?

Мы наклонились. В снегу был отпечаток — два удлинённых копытца, чуть развёрнутых в стороны.

— Косуля, — прохрипел охотник. — Самка. Шла неторопливо, не бежала. Видите, как снег вокруг следа примят? Это было утром, судя по следу она прошла здесь ещё до рассвета. А вот тут… — Он прошёл несколько шагов в сторону, к зарослям молодого орешника. — Видите? Следы мельче, чаще. Это уже позже, когда светом пригрело и снег стал мягким. Она тут кормилась, обдирала почки. Не боялась, знала, что хищника рядом нет.

Аня тут же спросила, не отрывая взгляда от земли:

— А как отличить, если следов много? Или если они наслоились?

Тарас посмотрел на неё с лёгким удивлением, затем кивнул.

— По глубине, по краю. Свежий след — чёткий, стенки ещё не оплыли. Ночной — может быть покрыт инеем или ледяной корочкой. А если наслоились… тогда смотри на направление, на то, какой след поверх какого лег. Это как читать. — Он помолчал, глядя на её сосредоточенное лицо. — Ты глазами-то не трави, девонька. Смотри рассеянно, всю картину. Ищешь то, что из общего порядка выбивается: кривая ветка, камень не на своём месте, слишком ровный сугроб.

Дальше был целый бестиарий, запечатлённый на снежном листе: аккуратные цепочки лисьих лап («шла рысцой, искала мышей под снегом»), широкие, разлапистые следы зайца-беляка с характерным рисунком прыжков, и даже едва заметные, почти точечные отпечатки лапок лесной куницы, шедшей по самым ветвям и лишь изредка спускавшейся вниз.

Когда речь зашла о гоблинах, Тарас нашёл старые, полузамёрзшие следы у ручья. Они были мелкими, суетливыми, с широко расставленными пальцами.

— Вот эти твари, — голос охотника стал жёстче, — обычно ходят табунами. След в след не ступают, топчутся как куры. Шумные, вонючие, но если след один… — Он указал на отпечаток, чуть глубже других. — Значит, либо отбившийся, голодный и оттого вдвойне опасный, либо разведчик. И то, и другое — плохо. Запомните: никогда не ходите по их тропам. Они могут вести к засаде или логову.

Аня слушала, забыв дышать. Её вопросы сыпались один за другим:

— А как далеко они уходят от своих… лагерей?

— А что они едят, кроме рыбы?

— А если встретить не одного, а сразу нескольких, но они тебя ещё не видят?

— Что лучше: замереть или медленно уходить?

— А волки? Их следы похожи на собачьи? А как отличить?

— А вепри? Они зимой активны?

Тарас, кажется, не ожидал такого шквала. Он хмурился, откашливался, но отвечал: коротко, по делу. Иногда, отвечая на вопрос про вепря, он проводил рукой по стволу сосны на высоте моего плеча, показывая толщину клыков и оставляя на коре глубокие царапины от воображаемого удара. Аня кивала, её взгляд становился ещё острее. Ей не хватало только блокнота и очков на кончике носа, чтобы завершить картину усердной ученицы.

Я же впитывал знания иначе: пускай и не столько слушая, сколько наблюдая за самим Тарасом. За тем, как он читает лес не как книгу, а как знакомую комнату. Как по едва уловимому шороху сухого листа определяет, что это белка, а не что-то иное. Как по направлению ветра выбирает путь, чтобы наш запах не нёсся вперёд. Однако усвоение мне явно давалось сложнее, нежели моей званой сестре. Мои кольца ловкости и выносливости помогали идти без устали, но настоящий урок был в другом: в абсолютной, животной внимательности, опыте и охотничьих инстинктах, которой сложно заменить магическими бонусами.

Потом были уроки выживания. Тарас показал, как, идя по глубокому снегу, заметать следы веткой сосны. Как найти под снегом незамёрзший ручей или родник. Как соорудить из плащей и ветвей простейшее укрытие от ветра. И, наконец, ловушки: простейшие силки из крепкого конского волоса, снятого с его же собственного аркана, и гибкой ветви. Он объяснял принцип, места установки — у звериных троп, у кормовых мест. И предупредил, глядя нам прямо в глаза:

— Ставить только если реально голодно. И проверять надо каждый день. Мучения зверя — не дело охотника. Смерть должна быть быстрой и как можно безболезненней — это правило настоящего охотника и егеря. Мы не браконьеры и не изуверы.

К полудню мы вышли на опушку, где снег был изрыт множеством заячьих следов. Тарас снял со спины свой неказистый, почерневший от времени и рук лук, выбранный из колчана длинную стрелу с тупым наконечником («для мелкой дичи — чтобы шкуру не портить»).

— Теперь смотрите, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Дышать ровно. Ноги ставь так, чтобы не хрустнула ветка. Поднять лук, натянуть тетиву — всё одним движением, плавно. Глазами — не на саму цель, а чуть дальше, на точку, куда полетит стрела. Ветер считай. И запомни: как только отпустил тетиву — уже не важно, попал или нет. Важно — не дёрнуться, не выдать себя, если промахнулся. Готовь следующую стрелу или отходи, но без суеты.

Он замер. Его фигура, казавшаяся такой грузной в избе, теперь стала частью леса: неподвижной, сосредоточенной. Даже дыхание не шло паром. Щелчок тетивы прозвучал неожиданно резко. Стрела исчезла в зарослях молодого ельника. Тарас не побежал смотреть. Он медленно опустил лук, перезарядил его и выстрелил ещё раз, в другую сторону, почти не целясь.

Только потом мы пошли собирать добычу. Два зайца-беляка, почти неотличимые от снега, если не считать тёмных кончиков ушей. Стрелы вошли чисто, сбоку, за лопатку. Смерть была, как он и говорил, быстрой.

Аня смотрела на тушки без видимого отвращения, но и без восторга. Её лицо было серьёзным, анализирующим. Она задала ещё один вопрос, тихий:

— А как понять, что ты не ошибёшься? Что это не… не мать какого-нибудь зверька, у которой детёныши останутся?

Тарас, потянувшись, чтобы вытащить стрелу, на мгновение замер. Он явно удивился вопросу. Потом выпрямился.

— По времени. Сейчас конец зимы, молодняк уже почти самостоятельный. По следам: если видишь много мелких следов вокруг, значит, тут выводок, проходи мимо. И по животу: у кормящей самки он другой. — Он взглянул на неё. — Ошибки бывают. Егерь, который говорит, что не ошибался никогда, — врун или дурак. Но учиться надо, чтобы их было меньше.

К вечеру, когда длинные тени от сосен легли на розовеющий от заката снег, мы вышли к краю леса, где стоял низкий, приземистый домик Тараса с закопчённой трубой. Мы шли молча, уставшие, но с странным чувством удовлетворения. На плечах у охотника болталась связка с двумя зайцами.

Воздух уже не щипал щёки, а лишь прохладно ласкал. Снег подтаивал с едва слышным шепотом. Через пару недель, как верно заметил Тарас ещё утром, начнётся настоящая оттепель, и лес заговорит совсем другими голосами. Но сегодня он говорил с нами языком следов, тишины и одного точного выстрела. И мы, кажется, начали кое-что понимать, особенно Аня.