Я не стал скрывать произошедшее, когда вернулся домой. Во-первых, дырку в свитере и засохшую темную кровь на зипуне скрыть было бы сложно. Во-вторых, ложь в таком деле казалась чем-то грязным и ненужным. Я просто выложил историю за ужином, спокойно, без прикрас, как отчёт: вышел за рудой, встретил гоблина, он напал, пришлось убить.

Реакция родителей была неожиданной: я готовился к упрёкам, к запретам, к панической реакции матери. Вместо этого Анастасия Громова на миг замерла, её лицо побледнело, но не от гнева, а от внезапного страха за сына. Она не стала кричать, мама встала из-за стола, обошла его, крепко обняла меня, прижав к своему переднику, пахнущему хлебом и сушёной мятой. Обняла так, будто боялась, что я вот-вот испарюсь.

— Боги, Яр… — только и прошептала она, и в её голосе дрожали не упрёки, а облегчение.

Степан вздохнул, отложил ложку, внимательно посмотрел на меня своим спокойным, оценивающим взглядом плотника, который видит не только поверхность, но и внутренние трещины, и медленно кивнул.

— Гоблины… Да, в эту пору голодные, к деревням подбираются. Молодец, что справился. Но впредь, сынок, — он хлопнул меня ладонью по плечу, тяжело, по-мужски, — один так далеко не ходи. Я понимаю, ты у нас уже взрослый и у тебя есть цель, однако: хоть с кем-нибудь, хоть с ребятами постарше, у нас же есть охотник в деревне. И предупреди нас, куда идешь, лес — он и есть лес: осторожней надо быть.

Перед Аней я извинился отдельно, показав зияющую дырку на груди свитера.

— Прости. Твоя работа… а я её… — Я сглотнул. — Она мне жизнь спасла.

Аня не сказала ни слова, она просто внимательно осмотрела повреждение, её лицо стало сосредоточенным, взрослым. Кивнула и забрала у меня свитер. Позже я видел, как она тщательно отстирывала его в тазу с золой и мыльным корнем, выбивала, сушила у печи. А потом села с иголкой и прочной льняной нитью. Она зашивала дырку не просто заплаткой, а аккуратным, почти невидимым швом «ёлочкой», подобрав нить максимально близкого оттенка. Когда вернула, от места удара осталось лишь едва заметное, чуть более плотное пятнышко на узоре.

— На, — сказала она, протягивая. — В следующий раз… бери меня с собой.

Я взял свитер, тепло от печи ещё сохранялось в шерсти.

— Вряд ли, — ответил я честно. — Не хочу тебя в такую… грязь тащить.

Она фыркнула, но в её глазах промелькнуло понимание, а не обида. Позже, наедине, я проверил свитер волшебной лупой. Светящиеся буквы «+1 к физической защите» ещё сияли, но их контуры стали чуть размытыми, «мыльными», словно краска слегка растеклась от удара. Эффект, видимо, никуда не делся, хотя бы частично, но ресурс метки был не бесконечен.

Затем я взял аномальный деревянный меч, снова посмотрел в лупу и обомлел. Там, где раньше сияли чёткие, пусть и обрывочные, буквы «острый…», теперь было лишь бледное, расплывчатое пятно света, как отдалённая звезда в тумане. Бой, один-единственный, но смертельный удар, полностью стёр магическую надпись, хотя было еще и парирование, и последующий сбор трофея. Дерево же по-прежнему было идеально гладким, без сколов, но это была уже почти просто палка. Её время закончилось, пора было делать что-то новое, настоящее.

Чуть позже я зашёл к старейшине Ефиму. Достал из кармана два кожистых, уже подсохших уха и положил на стол перед ним. Старик оторвался от разбора каких-то бумаг, поднял на меня удивлённые, мутные глаза. Взял одно ухо, повертел в своих корявых, дрожащих пальцах.

— Гоблин… один? — хрипло спросил он.

— Один.

— И справился? Без помощи?

— Справился.

Ефим долго смотрел на меня, будто заново оценивая. Потом медленно кивнул, отсыпал из кожаного мешочка два тусклых медных кружочка.

— На, держи. Молодец. Только… смотри там, осторожней, парень. Не геройствуй.

Я кивнул и забрал монеты. Геройства в том бое не было ни грамма: была лишь холодная необходимость.

Моя мастерская в баньке встретила меня знакомым запахом холодной глины, древесного угля и металлической пыли. Первым делом я взял свой отслуживший деревянный меч: ещё раз сжал рукоять, ощутив её знакомый вес. Затем, без сожаления, со всей силы ударил им о каменный фундамент печи. Дерево треснуло с сухим хрустом, разломившись на несколько частей. Я собрал обломки и швырнул их в топку, в самое нутро горна. Пусть горят, дают жар для нового творения: даже немного символично.

Пока печь разгоралась, я занялся рудой. Переодевшись в рабочую одежду и повязав мокрую повязку на рот, достал из сумки куски халькопирита с малахитовыми прожилками, тёмно-серый касситерит. Завернул их в плотный холст, положил на массивную каменную плиту-наковаленку (тот самый пень), что служила мне подобием стола-наковальни.

Взял свой тяжелый молоток-кирочку, приспособление скорее для дробления, чем для тонкой работы. Поднял, опустил: раздался сухой, звонкий удар, и камень раскололся. Ещё удар, ещё. Я работал методично, в такт нарастающему гулу пламени в печи. Обломки становились всё мельче, превращаясь в грубую крошку. Немного пыли все равно просачивалось. Пахнущая железом и камнем, она висела в воздухе, оседая на перчатках и рабочей одежде. Эх, каждый раз после этих процедур приходится все стирать и сушить. Хоть я и завязал тряпицу на лицо, но мелкая взвесь всё равно слегка щекотала в носу под конец. Это был труд тяжёлый, монотонный, почти медитативный и не полезным для здоровья. Однако каждый удар молота — это стирание прошлого, подготовка будущего. А на здоровье, если надо будет, сделаю себе потом перстень или два — нет проблем.

Когда получилась приличная горка минерального порошка, я аккуратно собрал его совком в два глиняных тигля — грубые, толстостенные горшки, которые сам же и слепил, обжёг. В один — медную руду, в другой — оловянную. Добавил сверху щепотку древесного угля в качестве флюса. Затем длинными, обожжёнными клещами осторожно поместил тигли в разгоревшееся жерло печи. Огонь жадно лизнул глину, начав свою работу.

Дальше было ожидание: пока можно было сменить и постирать одежду, а после я сидел на чурбаке, смотрел, как через смотровое отверстие пляшут оранжевые и багровые языки пламени, жар волнами накатывал на лицо. Я добавил в общий котёл для будущего сплава пару медных монет, полученных от Ефима — пусть идут в дело, опять же символично превращая награду за смерть в инструмент для защиты… и дальнейших трофеев.

Процесс занял не один день: нужно было поддерживать жар, иногда вынимать тигли, счищать сверху легкоплавкий шлак, снова ставить в печь. Наконец, в тигле с медной рудой заблестела лужица расплава — густого, ярко-красного, почти оранжевого. В другом — серебристо-белая, более жидкая лужица олова.

Я вылил оба расплава в один более крупный глиняный сосуд, старательно перемешал длинной железной палкой. Металлы соединились, цвет изменился, став более золотистым, медовым — это был нужный сплав: бронза.

Для отливки я использовал простейшую форму. Форма была элементарной: узкий, вытянутый треугольник длиной в ладонь (15–20 см), с утолщением у основания для будущей рукояти. Раскалённый металл шипящим ручьём заполнил углубление: пахло раскалённым камнем и жжёным воздухом.

Когда отливка остыла, я выколотил её из формы. Получился грубый, шероховатый блинчик бронзы, с облоем, неровными краями. Теперь его нужно было превратить в клинок.

И вот тут началось самое сложное. У меня не было нормальной наковальни — только плоский, массивный камень. Не было кузнечных щипцов…

Я разжёг в маленьком очажке угли, положил на них заготовку. Когда бронза накалилась до тусклого вишнёвого свечения, я выхватил её клещами, положил на камень и начал бить.

Это была не ковка, это было мучение. Молоток отскакивал от твёрдой бронзы, не столько формируя её, сколько уплотняя и сминая поверхность. Каждый удар отдавался болью в запястье: я бил, переворачивал, снова разогревал. Бронза окислялась, покрываясь тёмной окалиной, которую я счищал. Если бы не кольца на силу, восприятие и ловкость с выносливостью, то не знаю, чтобы я делал. Постепенно, очень постепенно, бесформенная лепёшка начала вытягиваться, становясь тоньше, чуть уже. Но о ровных спусках, о чётком ребре жала не могло быть и речи. Получилось нечто вроде толстого, слегка изогнутого шила с утолщённым обухом.

Я смирился: для первого раза, в таких условиях — уже победа. Остудил заготовку в ведре с водой с резким шипением, а потом взялся за камни. Шлифовка вручную, без нужного механизма (вращающегося точильного камня) — это также адский труд. Я нашёл несколько плоских песчаников с разной зернистостью. Сначала грубым камнем, с мокрым песком, я начал стачивать неровности, окалину, придавая хоть какую-то форму режущей кромке. Потом камнем мельче: пыль бронзы смешивалась с водой, превращаясь в грязную пасту, забивающуюся под ногти. Руки онемели, спина затекла, но я продолжал, проводя заготовкой по камню раз за разом, однообразным, изматывающим движением. Наконец, появился хоть какой-то, едва уловимый на свету, скос. Я перешёл к самому мелкому, гладкому сланцу, полируя поверхность до тусклого, матового золотистого блеска.

Рукоять я сделал из обрезка яблони, вырезав в нём паз, вставил в него хвостовик клинка (то самое утолщение, которое я предусмотрительно оставил) и зафиксировал смолой, смешанной с угольной пылью для прочности. Один из камешков яшмы, также теперь покоился в рукояти. Потом я обмотал место соединения узкой полоской сыромятной кожи, пропитанной тем же составом. Получилось крепко, хоть и некрасиво: короткая, утолщённая рукоять, обмотанная тёмной кожей, и над ней торчал тот самый грубый, но уже отполированный бронзовый треугольник. Мой первый самостоятельный нож. Он был кривоват, тяжеловат в рукояти, баланс оставлял желать лучшего. Но это был мой клинок: от руды до полировки.

Теперь зачарование. Я сидел на своём чурбаке, держа на коленях тёплый ещё от трения бронзовый нож. «Острый», как на деревянном мече, был слишком простым, прямым свойством. Он сработал, но мне хотелось поэкспериментировать и попробовать что-то новое. Что-то, что давало бы тактическое преимущество, особенно против существ в примитивных доспехах из кожи, стёганой ткани или, как у того гоблина, просто толстой шкуры.

Я вспомнил удар копья в грудь: как свитер и кольчуга поглотили его. «Защита» — вот что было ключевым. Идея родилась сама собой: не просто резать, а резать, игнорируя часть защиты, пусть даже небольшую.

«Игнорирует 3 ед. защиты цели», — подумал я.

Три единицы: много это или мало? Я мог судить только косвенно. Эффект свитера Ани «+1 к физической защите» — и этого хватило, чтобы погасить львиную долю удара. Возможно, три единицы — это уже серьёзно. Достаточно, чтобы этот грубый бронзовый клинок вонзился туда, куда обычный нож лишь оставил бы царапину.

Я положил нож на примитивный верстак и устроился поудобнее. На запястье остался браслет из десяти деревянных колец, под рубахой тяжелела «кольчуга» из бронзовых звеньев, напитанных маной. Я сделал глубокий вдох, ощущая, как тепло растекается по жилам.

— Хорошо, — прошептал я себе. — Давай попробуем.

Свойство я выбрал заранее: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Конкретная цифра, конкретный механизм: три единицы. Достаточно, чтобы пробить кожу, тонкую кожаную куртку, может быть, даже начальные слои кольчуги. Я закрыл глаза, сосредоточился на образе. Я представлял лезвие, входящее в преграду, как оно не встречает сопротивление, как материя расступается, будто её и нет. Как сталь скользит сквозь ткань, кожу, металлические кольца, не замедляясь.

Концентрация требовала огромных усилий. Мана начала стекать из «кольчуги», как вода из пробитого бурдюка. Ощущение было знакомым: лёгкое головокружение, тепло в груди, потом холодок в кончиках пальцев. Я открыл глаза, уставился на клинок, я почувствовал, как текст складывается в уме: буква за буквой, символ за символом. Метафора сопротивления, формула проникновения.

— Пиши, — прошептал я, и мана хлынула окончательно.

Лезвие не засветилось, не завибрировало. Оно просто… изменилось. Воздух вокруг него стал чуть плотнее, будто клинок теперь существовал в немного ином слое реальности. Край, который я шлифовал, приобрёл почти невидимую, маслянистую глубину: не отражение света, а скорее его поглощение.

Я выдохнул, голова закружилась сильнее. «Кольчуга» отдала почти всё: я почувствовал, как множество звеньев на груди казалось потускнели или стали прохладными. Медленная регенерация моих духовных запасов началась, но сейчас я был почти пуст.

Я взял лупу, приблизил её к лезвию. На бронзе, чуть ниже гарды, проступила надпись. Мелкая, аккуратная, будто выгравированная иглой: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Никаких имён, никаких упоминаний мастера или места, только свойство: чистое, прямое, безликое.

Я отложил лупу и взял нож в руку. Вес не изменился, баланс тоже, но ощущение… Ощущение было иным. Клинок будто стремился вперёд, к цели, он будто не «хотел» резать, нож был создан для преодоления преград, «хотел» протыкать. Я провёл большим пальцем по обуху, потом осторожно по краю рукояти: кожа была шершавой, надёжной.

— Примула, — сказал я тихо, давая клинку рабочее имя.

Не для метки, а для себя, цветок, который пробивается сквозь снег. Я положил нож в простой кожаный чехол, что дал мне отец когда-то для другого ножа, и пристегнул его к поясу. Ощущение тяжести на бедре было непривычным, но приятным.

За окном баньки-мастерской сгущались сумерки: февральский вечер, холодный, звёздный. Я потушил свечу, вышел во двор. Нож стукался о бедро при каждом шаге. Я уже представлял, как он поведёт себя в деле. Против гоблина? Против вепря или волка? Против… чего-то ещё?

Сегодня я был пуст, и голова гудела от усталости. Я вошёл в дом, где пахло хлебом и сушёными травами. Аня что-то готовила на кухне, а мама что-то вышивала у печи.

— Готово? — спросила Аня, выглянув из-за косяка.

— Готово, — кивнул я.

— Покажешь?

— Покажу.

Она улыбнулась, а я достал свою Примулу для демонстрации.