Первое утро в доме моего мастера, Григория Железнова началось очень рано и с резкого и неожиданного точка в плечо. От неожиданности я дернулся и резко вынырнул из своего уже непомнюочемного сна. Надо мной стояла Аня, склонившись и придерживая подсвечник с горящей свечей в одной руке. Пламя недовольно дрожало, отражая моё состояние и отбрасывая вытянутые тени на стены моей маленькой коморки под самой крышей.
— Подъём, — шепнула она. — Отец уже в кузне.
Я сел, протирая глаза. За крохотным окошком было ещё темно: лишь слабая красноватая полоса явила себя на горизонте. Подобно тому, как магический древний кристалл проецирует звезды на небо в разных местах и двигает их, так же, видимо, он и имитирует в этих мирах рассветы с закатами. Может еще как-то монолиты на границе в этом участвуют или ещё что? Не знаю.
Легкий, но неприятный холод пробрался под старое одеяло из овчинной шкуры, и я поёжился, сбрасывая сон. Хорошо, что в этих краях тепло даже осенью и даже внутри огромной пирамиды, а то в этой плохо утепленной коморке я бы вряд ли смог нормально спать.
Итак, для начала я подошел к тазику на табуретке, окинул прохладной водой своё лицо, что пускай и доставляло дополнительный дискомфорт, но быстро помогло пробудиться окончательно. Далее я оделся и спустился вниз по скрипучей лестнице, где меня уже ждала хозяйка этого утреннего царства.
Дочь учителя уже хлопотала у котелка общей спальни, помешивая серую густую массу, что пахла дымом и овсянкой, деревянной ложкой. Я неловко притормозил на последних ступеньках, всё-таки я чувствовал тут себя чужим, но просто стоять, как истукан не стал:
— Что делать, чем помочь? — спросил я.
Девчонка обернулась, оценивающе посмотрела на меня и кивнула на хлеб, что лежал на грубом столе.
— Нарежь и тонко, не как дрова.
Я взял тяжелый нож с деревянной рукоятью, почему-то я знал, что его и всё подобное в этом доме сделал его хозяин самолично. Положил на вид вчерашний, слегка черствый хлеб на доску и начал старательно резать, стараясь делать ломти ровными, достаточно толстые, чтобы хлеб на потрескался и не раскрошился, но и, как мне и сказали, «не как дрова». Аня на мгновение бросила на мои работу свой взгляд, хмыкнула и молча продолжила заниматься своими обязанностями.
Сегодня мы с ней впервые накрыли стол вдвоем. Позже мастер вышел к нам из кузни, вытирая свои руки в сажи об свой фартук. Мы быстро уселись за стол и приступили к трапезе, сразу после старшего в этом доме. На первый завтрак у меня была овсяная каша с солью, получёрствый ржаной хлеб, кусочек сала и кружка сильно разбавленного с водой эля. Мы ели молча и быстро, особенно я с Григорием. Я от усталости, а учитель, видимо, от привычки. Единственная девушка за столом, как её и полагается, вела себя значительно элегантнее двух мужланов.
— После завтрака поможешь Ане в лавке, — буркнул кузнец, беря очередной кусок хлеба с доски. — Пол помыть, пыль стереть, пусть научит тебя где и что у нас лежит и как этим пользоваться. А после обеда — путь твой ведет в кузню.
Я кивнул.
Помощь в лавке «Алой Подковы» оказалась довольно-таки пыльным занятием. Дочь учителя показала мен где находится веник, совок, тряпки и ведро, а также где брать воду. Вначале я работал веником по всему дому и у входа по периметру кузницы. После брал тряпку и протирал пыль с полок, разные товары вроде мечей, топоров, кольчуг да кинжалов, получив в первый же день занозу, но не беда. А дальше я мыл пол шваброй.
Аня присматривала за мной из-за прилавка, что-то пересчитывая и записываю в какую-то книгу.
— Не спеши, — в один момент сказала она, поправляя косу. — Отец не любит, когда грязь остаётся в углах.
Я смиренно вздохнул и пошёл протирать углы по второму кругу.
Стоило только мне закончить с полом, и начать последний раз выжимать швабру в ведро, как пришёл первый покупатель. Это был коренастый мужчина с окладистой бородкой, чем-то смахивающий на Игната Рыжеборода, но не дварф. Ему нужны были подковы. Аня огласила цену, но он не сразу оформил покупку, а стал торговаться: что же, Аня спокойно и привычно вступила в эту битву, не уступая и медяка, четка парировав все доводы клиента и ловка кроя всё своими аргументами. Я нечаянно подвис и наблюдал за этой картиной со стороны, оперившись на палку от швабры. Она явна была похожа на своего отца: в её карих глазах словно была та же жилка, то же упрямство и смекалка.
После полудня на обед нас ждала уже гречневая каша с луком и, как мне сказали, остатки вчерашнего мяса. А после мастер кивнул мне в сторону двери в кузню.
— Ну что, пошли посмотрим на что ты годен.
Кузня «Алой Подковы» поприветствовала новичка жаром и грохотом. Она была заметно просторнее рабочего места Ивана Молота, да и выглядела побогаче: тут было целых два горна, куча подвешенных и лежащих на своих местах инструментов, заготовок и материалов, а также старая массивная, черная чугунная наковальня с многочисленными вмятинами от тысяч ударов.
Григорий Железнов указал мне на меха.
— Качай ровно, без рывков.
Я не стал переспрашивать и взялся за рукоять не хитрого механизма. Усилие и меха вдохнули, а затем выдохнули и угли в горне тут же вспыхнули ярче. Далее я набрал ритм и качал, стараясь придерживаться требуемого мастером темпа. Однако мои руки довольно быстро угасли с непривычки: плотницкая работа — это вам не кузнечная. Даже если мои мышцы довольно неслабы для моих лет, все равно везде требуется своя группа мышц и своя мышечная память. Вскоре пот не просто полез на лоб, но начал лезть в глаза и губы, но я не сдавался, ведь учителю пока не сказал «достаточно».
В это время Григорий уже успел положить в горн кусок железа, немного подождать, и наконец-то достать клещами обратно. Тут я наконец-то смог выдохнуть, пока кузнец молотом обрушился на бедную раскаленную заготовку. Я внимательно наблюдал, как металл послушно расплющивался под натиском учителя, вытягивался и принимал нужную формую под его опытными мерными ударами. Я был даже заворожен работой настоящего мастера.
— Смотри, — сказал Григорий между ударами. — Цвет: красное — слишком холодное. Белое — слишком горячее. Оранжевое — в самый раз для наших целей.
Я кивнул, вытирая пот, и продолжил впитывать драгоценные знания, а после вновь качать меха…
К вечеру мои свинцовые руки отваливались и просто отказывались подниматься. Григорий в этот раз отпустил меня пораньше, чтобы я смог отдохнуть, со словами:
— Завтра то же самое. Привыкай.
Ночью я лежал в своей комнатушке на грубо сделанной кровати набитой соломой и разглядывал небольшой гвоздик в своей руке. Поздним вечером, после ужина мастер вновь позвал меня в кузню, где в пару мгновений изготовил для меня этот гвоздь и сказал попробовать зачаровать его. Это и было началом моих магических каждодневных тренировок. Моя метка легла на металл, и учитель тут же проверил её:
«Выкован в кузне Григория Железнова, квартал Старых Стен»
Дух и в этот раз иссяк, а я упал как тюфяк, но на сей раз не отключился.
Сейчас же я быстро отрубился с этим гвоздиком в руке под тусклым светом голубых звезд, что просачивался мимо сводом древней твердыни и через моё узкое окошко, прямо на моё овчинное одеяльце.
«Жаль, что я не могу видеть и чувствовать свои же метки…»
Часы складывались в дни, а дни в недели. Повседневность и рутина: подъем ранним утром, холодная вода в тазике, помощь Ане с завтраком, завтрак, очередная тотальная уборка всего дома, изредка помощь с покупателями. После помощь с обедом, обед, изнашивающая тело работа в кузне.
Потихоньку мастер начинал учить меня не только теории, но и практике. К примеру, как правильно держать молот в руке: не в жестком кулаке, а свободнее, чтобы рука не деревенела. Дал мне небольшой молоточек и кусок раскаленного железа:
— Бей, прочувствуй вес и сопротивление металла.
Первые мои потуги были неумелы, особенно с уставшими и не восстановившимися руками: молот соскальзывал, звон был кривой и неразмеренный. Григорий меня не щадил, морщился, критиковал, но позволял продолжать и пытаться снова и снова:
— Ещё раз: локоть выше, запястье прямее.
Было тяжело, но потихоньку я приноровился. Однако к концу первой недели мои мозоли налились кровью и лопнули. На этом пока моя учеба и практика приостановились. Дочь мастера дала мне тряпку и какую-то смердящую мазь. Однако жжение и боль она успешно умяла. Пока руки не зажили в кузню мне путь был заказан, так что, целый последующий день я помогал Ане по хозяйству, даже стоял за прилавком, разносил заказы по мелочи и ходил на рынок.
Тренировка дара же продолжалась каждый поздний вечер, несмотря ни на что. Гвозди, скобы, простые крюки — всё шло в ход чародейской практики. С каждым днём текст становился чуть длиннее:
«Выкован в кузне Григория Железнова, квартал Старых Стен, Аргонис, год четыреста двадцать седьмой от основания Королевства»
Григорий это видел и удовлетворено кивал, мол, дело потихоньку движется.
Ко второй недели мои мозоли огрубели, а мышцы достаточно окрепли. Я уже значительно увереннее справлялся со своими делами и кузнечной практикой.
Сутки на восстановление духовных сил постепенно сокращались и в какой-то момент достигли двенадцати часов: это значило, что моё восстановление духа (маны) усилилось сильнее, чем даже его запас.
На третьей неделе мастер поручил мне самому с начала до конца изготовить свой первый гвоздь под его присмотром. Отлить сплав в нужных пропорциях его составляющих, чтобы материал был прочным, но не хрупким. Медленно охладить заготовку. Затем вновь разогреть, вытянуть, расплющить шляпку, обрубить. Я работал медленно, но уверенно. Первый раз не стоит спешить даже в мелочах. Пот лился ручьями, а гвоздь в итоге все равно вышел кривой: шляпка оказалась не ровной.
Григорий взял его, повертел и усмехнулся.
— Дрянь, но дрянь, которую ты сделал сам. Оставь себе.
Изучив нрав и повадки учителя, я уже немного мог понять его настоящий настрой и мысли. На самом деле, это была даже похвала, пускай и не высказанная: усмехнулся не злобно, а вполне довольно. Ведь, к примеру, сплав я сделал довольно хорошо, да и охлаждение мне удалось, только последняя мелочь вышла криво. Просто характер у моего мастера был уж таков. Так что, я сжал свой первый гвоздь, испытывая гордость.
К концу месяца я уже просыпался уже раньше Ани. Спускался в гостиную первым и разжигал печь. А утренняя вода с тазика уже не казалась такой уж и холодной. Да и мышцы давно перестали деревенеть и так сильно ныть, усталость в них после трудового дня скорее была приятной. Молот стал лежать в руках уверенно, удары мои стали четче, ровнее и звонче. Григорий всё ещё поправлял меня в мелочах, но и кивал с каждым разом всё чаще.
Аня привыкла ко мне и улыбалась, как родному, когда я приносил хлеб с рынка. А вечерами я всё продолжал ставить метки на свои кривые гвозди, на скобы, которые мне разрешили выковать, на крюки да всякие петли. Дух окреп и восстанавливался быстрее: уже хватало на две метки подряд перед моим полным истощением.
Последняя метка того месяца легла на небольшой крюк:
«Выкован учеником Яром Громовым в кузне мастера Григория Железнова „Алая подкова“, квартал Старых Стен, Аргонис, год четыреста двадцать седьмой от основания Королевства Серебряных Шпилей»
Я отключился и проснулся через четыре часа. Прогресс.
Григорий внимательно посмотрел на крюк через свою лупу, прищурился и кивнул.
— Ты готов — сказал он коротко. — Послезавтра начинаем клинок.