аверное, впервые в жизни он был даже немного рад маминой заботе, которая и в этот раз напоминала лёгкое помешательство. Как только она убедилась, что Матвей заболел, всё в доме завертелось вокруг него. Папе и Илье пришлось довольствоваться на ужин собственноручно пожаренной яичницей с колбасой. Мама не уговаривала их съесть ещё кусочек того-сего, не наливала им чай, не расхваливала свежекупленные пряники.

Зато Матвею досталось за троих. Мама ощупала его с ног до головы, сунула под мышку градусник и велела срочно лечь в постель. Зайдя через две минуты к нему в комнату, возмутилась, что он до сих пор не разделся, попыталась снять с него толстовку, из-за чего градусник свалился на пол. Рассмотрев температуру, мама схватилась за голову и велела подержать градусник ещё немножко, только сначала раздеться, попить, пописать (если хочет), принять душ (если может) и лечь. Когда Матвей, пошатываясь, добрёл до ванной и закрыл дверь на защёлку, мама принялась стучать туда каждую минуту, спрашивать, как он там, и даже предлагать помощь, хотя Матвей мылся только сам уже лет пять, не меньше.

Когда он забрался под одеяло, мама притащила в комнату двухлитровый термос с тёплым морсом, большущую кружку, миску, в которой плавала похожая на камбалу тряпка, и здоровенную коробку с медикаментами. Пока Матвей измерял температуру, мама аккуратными рядами расставила на его столе лекарства, которые, по её мнению, подходили для борьбы с вирусом.

Матвею казалось, что такого количества хватило бы, чтоб вылечить от всех возможных хворей целый район, но говорить об этом маме он не стал. Он вообще старался как можно реже открывать рот. Лежал в прохладной постели под пухлым одеялом и с мокрой тряпкой на лбу и надеялся, что мама никогда не узнает, что заболел он ещё вчера.

Надеялся он напрасно. «Всё тайное становится явным!» – провозгласил бы папа. А мама не сказала ничего внятного, только с возмущением размахивала листочком, на котором Дининым почерком были записаны названия препаратов и расписание их приёма.

Когда она слегка успокоилась, то признала, что лекарства были вполне подходящими, хотя «этой девушке… как ты её назвал? Дина? Дине не стоило давать чужому ребёнку лекарства без назначения врача». «Я не ребёнок, – пробормотал Матвей угрюмо и сипло (почему-то вдруг заболело горло и защипало в носу), – а Дина лечит всех у нас в редакции, и никто пока не умер, а наоборот; к тому же Динина мама – самый настоящий врач!»

На последних словах голос Матвея сорвался, глаза стали мокрыми, хотя плакать он не собирался и не хотел. Злой на непрошеные слёзы, на собственную глупость (мог же выбросить этот дурацкий листок или спрятать!), на температуру, которая всё ползла вверх и уже побила утренний рекорд, Матвей уткнулся носом в яму между спинкой дивана и подушкой и накрылся одеялом с головой.

Не сразу, но мама всё же уговорила его выбраться из убежища. Подложила под спину ещё одну подушку, велела выпить чашку морса и таблетку, пообещала утром перед уходом на работу вызвать врача и строго-настрого запретила завтра идти на работу: «Осложнения! Ты даже не представляешь, какие после гриппа могут быть осложнения!» И потом, пока Матвей не заснул, сидела рядом, поглаживая его плечо и напевая почти забытую им колыбельную. Он чувствовал себя любимым и совсем маленьким – ему было хорошо и немного стыдно.

Разбудил Матвея звонок домофона.

– Почему не открываете?! – голос в трубке был хриплым и сварливым, как у Бабы-яги. – Врача вызывали?

Когда Матвей, накинув на плечи куртку, открыл дверь, на пороге, вопреки ожиданиям, стоял мужчина – довольно молодой, худой, высокий и похожий на Илью, причём не только внешне, но и манерой разговора.

– Здравствуйте, молодой человек! Я не помешал? Вы, похоже, куда-то собрались? – спросил он, с прищуром глядя на Матвея, обутого в тапки и одетого в трусы, футболку и куртку. – Или всё же позволите себя осмотреть? Позволите? Тогда покажите, пожалуйста, где у вас можно помыть руки.

«Чего они все такие вредные? – думал Матвей, провожая врача в ванную. – И Илюха, и его друзья, и этот – все как один ехидины. Поколение такое, что ли?»

– О! А это что? – врач всплеснул руками, увидев залежи лекарств на столе. – Вы ограбили аптеку?

– Нет, – Матвей был мрачен, хотя чувствовал себя на удивление неплохо. – Это мама. Она…

– Понимаю, можете не продолжать. – Врач сел за стол и, порывшись в портфеле, достал фонендоскоп и какие-то бумаги. – Итак. Палеев Матвей Александрович. Ага. А я Иван Сергеевич, приятно познакомиться. На что жалуетесь, Матвей Александрович?

Минут десять Иван Сергеевич слушал его, заглядывал в горло, нос и уши, простукивал грудь, мял живот. Матвей даже устал. Их предыдущий участковый врач, старенькая Лариса Фёдоровна, справлялась гораздо быстрее. Правда, лекарства назначала всегда одни и те же.

– Так, Матвей Александрович. Ничего страшного я у вас не наблюдаю. Банальная вирусная инфекция. Побольше пить, побольше спать. Если температура высокая – поменьше есть, во избежание… Да в таком состоянии обычно и не хочется. А теперь разберём ваши завалы, – Иван Сергеевич подсел к столу. – Принесите мне какой-нибудь пакет, я сложу всё ненужное. Я, честно говоря, повыбрасывал бы половину, но это выходит за рамки моих полномочий.

После врачебного самоуправства на Матвеевом столе осталось только три коробки из прежних тридцати. Там же лежал листок с назначениями. «Вы, Матвей Александрович, человек уже практически взрослый и можете лечиться самостоятельно, но вашей маме всё же покажите, что я рекомендую».

Иван Сергеевич удивился, что ему нужен больничный лист, а не обычная справка в школу, но обещал, что всё будет в порядке. Прощаясь, он пожал Матвею руку и сказал: «Респект, Матвей Александрович. Жду вас через пять дней у себя на приёме. Если выздоровеете, то вернётесь на любимую работу. Я, кстати, профессию себе выбрал примерно в этом же возрасте. Успехов, выздоравливайте».

Проводив врача, Матвей поплёлся на кухню и открыл холодильник. В последний раз он ел вчера днём: когда начало подташнивать от голода, купил в буфете булку с вареньем и буквально впихнул её в себя. Но сейчас, почти через сутки, в желудке снова было пусто, как в космическом вакууме.

Что тут у нас? Сыр, колбаса, позавчерашняя жареная рыба, картофельное пюре. Не, не хочется. И не можется. Может, питьевой йогурт прокатит? Матвей отвернул пробку, поднёс бутылку к губам, запрокинул голову и… «Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна…» Рингтон с песней из какого-то древнего фильма стоял на телефоне у Лёши. Услышав его, Матвей пришёл в восторг и закачал себе такой же. Теперь, если звонили с работы, после недолгого «тум-та-та-тум» из его телефона звучало «наша служба и опасна, и трудна». Вообще, как сказал папа, тот фильм был про сыщиков, но администраторам тоже отлично подходило, особенно вторая строчка.

Звонил Лёша:

– Матвей, здорóво! У нас тут запарка намечается, гости приедут, целая толпа и с кучей барахла к тому же. Ты вроде не очень далеко живёшь, можешь сегодня приехать пораньше?

Ну не мог он сказать Лёше, что не придёт! Не мог, и всё тут. На него надеются, он нужен. Сегодня откажешься – завтра не позвонят, а потом и вообще найдут другого, покрепче и поздоровее. К врачу ему только через пять дней, и неизвестно, сдохнет ли вирус к этому времени. А чувствует он себя терпимо; температура если и есть, то небольшая. Надо только всё-таки поесть или хотя бы попить. Где там эта бутылка? «Ма-ма-а! Я по тебе всегда скучаю!..» Матвей так дёрнулся, что облился йогуртом. Вот идиот, обещал же позвонить маме после визита врача! Мобильный не унимался, и Матвей, наскоро обтерев полотенцем лицо и обляпанный живот, ответил на вызов: «Да, мам, привет. Да, я нормально. Врач был, сказал, что ничего страшного, велел через пять дней прийти на приём. Температуры нет. Таблетку выпил. Нет, пока не поел. Ну, мам! Всё нормально. Пока. Всё, пока. И я тебя. Пока».

Есть расхотелось. Да и времени не было уже совсем. Он скинул грязную футболку, сунул в стиральную машину, умылся. Порылся в шкафу в поисках чистой, но под руку всё время попадались то трусы, то какие-то мятые рубашки, то джемпера. Мама сто раз его просила навести порядок, но он так и не собрался. Ладно. Можно и на голое тело толстовку надеть, она тёплая. «Ма-ма-а! Я по тебе всегда…» Да что ж такое!

Раньше на мамин номер у него стоял другой рингтон: «Если я чешу в затылке, не беда! В голове моей опилки, да-да-да!» Он совсем не считал маму ни глупой, ни внешне похожей на вечно голодного медведя (хотя она и любила мёд и медовые пряники). Просто сочетание показалось ему забавным: сопелки-пыхтелки – и мама. Всё обходилось до того дня, когда она случайно нажала не туда: хотела позвонить папе, а набрала Матвея. Услышав песенку Винни-Пуха, мама всерьёз обиделась и согласилась простить его только при условии, что сама выберет звонок для своего номера. «Да, мам, я лёг уже. Да, поел. Я засыпаю, мам, слышишь? – Матвей зевнул в трубку. – Врач велел побольше спать. Я телефон выключу, ладно? Я сам тебе позвоню, когда проснусь, хорошо? Ну, мам! Всё нормально. Да, пока. И я тебя».

С самого первого рабочего дня телефон он не выключал ни днём, ни ночью, даже на беззвучный режим почти никогда не ставил, только на время записи в студии. И потому, что всегда ждал вестей от Димки, и родители требовали быть всё время на связи, и на работе он мог понадобиться в любой момент. До сегодняшнего дня Лёша ему не звонил ни разу, но вот же – наконец-то без него не могли обойтись!

Но сегодня вырубить аппарат всё-таки придётся, чтобы самому не дёргаться. За обман было немного стыдно, но совсем чуть-чуть: врач сказал, что болезнь эта – полная ерунда, ничего серьёзного. Мама не расстроится, потому что ничего не узнает: она уверена, что Матвей спит, к её возвращению он уже заляжет под одеяло, а завтра начинаются выходные, так что истреблять вирусы мама сможет хоть круглосуточно.

В троллейбусе Матвей проверил мессенджер. Непрочитанное сообщение было только одно – вчерашнее от Ольги: она звала в кино, в любой день, когда ему будет удобно. Странно, что при встрече она не спросила, как там Димон, как будто чувствовала, что отвечать Матвею особо нечего.

Деймон по-прежнему молчал, но с какого-то момента вид непрочитанных сообщений перестал причинять Матвею острую боль. Она напоминала о себе лишь изредка, как давно подвёрнутая лодыжка: поставил неудобно ногу или слишком сильно затянул шнурки на кроссах – и готово. Сколько ни растирай мазями, ни делай компрессы и примочки, ничего не помогает. «Время лечит», – туманно говорил папа по поводу любых неприятностей, и Матвею теперь только и осталось, что верить в это.

А Ольге, наверное, нужно что-нибудь ответить. Непонятно только, с чего это она вдруг стала ему писать. В кино приглашает и вообще. Жалеет, что ли? Видела, как его дразнили в школе, и решила, что он бедненький-несчастненький, никому не нужный и не способный за себя постоять? А ему эта жалость нужна, как собаке пятая нога, а хипстеру лапти. Всё у него нормально!

Телефон он выключил и, вопреки обыкновению, убрал не в карман куртки или джинсов, а в рюкзак (чтобы не было соблазна включать и проверять, кто писал, кто звонил и не разыскивает ли его мама), а рюкзак оставил в аппаратной, до которой за пять секунд не добежишь.

А потом и вовсе стало не до телефона и ни до чего вообще, потому что приехали гости, человек двадцать сразу. «Молодые дизайнеры, надежда российской моды!» – так представила их Оксана, на которую вчерашние котлеты повлияли удивительным образом: никогда ещё Матвей не видел её такой спокойной и доброжелательной. Она подмигнула ему при встрече и даже помогала расставлять по студии привезённые гостями манекены и надевать на них творения «молодых дизайнеров».

– Ну, не знаю, на что теперь российской моде надеяться, – сказала ему после записи Дина. – Это же ужас какой-то! Я б такое никогда в жизни не надела.

Матвей вообще не мог представить человека, который согласился бы напялить на себя показанные наряды. Юбки и штаны из мусорных пакетов; шляпки из картона, украшенные обрезками жестяных банок; широченные комбинезоны с волочащимися по земле штанинами. Из всего этого безобразия Матвею и Дине понравились работы только одной девушки – высокой и тонкой, с абсолютно белыми волосами, бровями и ресницами. Она принесла с собой огромные, с какими-то бесконечными рукавами толстовки – все до одной чёрные, но с разными принтами. Матвей выбрал (теоретически, конечно) ту, по которой гуляли два белых динозавра, причём половина каждого из них находилась на спине, а вторая половина – на животе. Из-за этого казалось, что динозавры бегают друг за другом. А Дина сказала, что хочет толстовку с разноцветными кошками и собаками. На принте они располагались так близко, что не сразу можно было понять, где заканчивается один зверь и начинается другой.

После записи Дина подошла к обесцвеченной девушке и попросила номер телефона.

– Договорилась с ней, что она сделает для меня такую штуку. Я бы прямо сегодня у неё купила, но с собаками и кошками только одна – для показов. Если захочешь заказать себе динозавров – свистни мне, я телефончик дам, окей?

Они сидели в любимом углу, рядом с Дининой камерой. Дина примостилась на краешке стула и просто ждала следующей записи. Матвей уселся на пол, привалившись спиной к пыльной фанерной конструкции, и отдыхал после перетаскивания творений «молодых дизайнеров». Он старался не показывать виду, но чувствовал себя – хуже не придумаешь. Пока он тащил вниз последний манекен, температура скакнула вверх, как какая-нибудь кенгуру. Его опалило изнутри почти нестерпимым жаром, а в голову, в самую макушку, вбили огромный гвоздь, который шевелился от любого движения, даже от разговоров. Он еле доплёлся до лифта: дышать было тяжело, лёгкие будто кто-то сжимал изнутри и не пускал туда воздух. И ещё он всё время мёрз (как может быть одновременно жарко и холодно?), поэтому не стал снимать куртку, в которую влез, провожая гостей.

Но сейчас ему стало легче. На Дину было приятно смотреть, а слушать – ещё лучше. После безумного показа мод она повеселела, хотя при первой их сегодняшней встрече выглядела задумчивой и какой-то взбаламученной. На его вопрос «как дела?» ответила «да как-то не очень», а когда он стал выспрашивать подробности, призналась, что только что у неё был неприятный разговор.

– Что, опять Магнето?..

Матвей осёкся, а Дина удивилась:

– Кто?

– Ну этот, твой начальник. Он на Магнето похож из фильма про мутантов.

– Слушай, точно! – Дина задумалась. – Я и не замечала. Похож, очень похож, ты прав. И кажется, не только внешне.

Она помолчала, а потом решительно произнесла:

– Не хочу говорить об этом человеке. Не будем, ладно? Много чести.

Матвей согласился, и о Магнето они больше не вспоминали, ни до первой записи, ни после. У них и правда были гораздо более интересные темы для разговора.

– Я слышала, что следующий гость будет классный – спортсменка-арбалетчица. Даже стрелять в студии будут, собираются для этого в старых декорациях подыскать подходящую деревяшку.

Матвей из арбалета никогда не стрелял, тем более из спортивного. Было бы интересно попробовать. А лук они с Димоном однажды смастерили, и, кстати, неплохой, только не смогли придумать, из чего сделать наконечники для стрел. Да и тетива была так себе, из бельевой верёвки, которую Димон стащил у мамы.

Матвей хотел рассказать об этом Дине и даже открыл рот, но в голове снова кольнуло так, что он поморщился. Дина, конечно, заметила, посмотрела на него с подозрением и явно собиралась спросить о самочувствии, но тут прибежал Лёша и позвал на помощь: «Давай пошарим тут по углам, надо какую-нибудь штуку найти, чтобы стояла прочно и не рухнула, когда в неё попадёт стрела».

Они обошли все закоулки, перерыли весь хлам, надышались пылью. Матвей расчихался, а у Лёши начали чесаться глаза. Но нашли очень удачный вариант: щит из толстой фанеры, который должен был выдержать удар арбалетной стрелы. На фанеру приклеили заранее напечатанную мишень, а снизу щит подстраховали тяжёлыми кубами, чтобы стоял понадёжнее. После этого Лёша сбегал вниз, привёл в студию арбалетчицу, симпатичную светловолосую девушку по имени Ирина, и попросил Матвея показать конструкцию: «Пусть посмотрит, подходит ей такое или нет. А я в редакцию смотаюсь и умоюсь заодно, а то от этой пыли у меня глаза уже как у кролика».

Ирина их работу одобрила:

– Нормально. Должно выдержать. Стрелять буду оттуда? Это примерно метров восемь-десять – как раз нужное расстояние для той модели, которую я принесла с собой. А вот мишень вы слишком крупную прикрепили, – она улыбнулась, – на соревнованиях её центр меньше чем полсантиметра.

Ирина показалась Матвею похожей на Дину, но не внешне, а характером. Он не раз замечал: в поведении многих взрослых, даже если они изображают уважение, заметно высокомерие старшего. Они его даже особо и не скрывают. Дескать, мы с тобой оба понимаем, кто тут человек, а кто только заготовка для человека, из которой ещё неизвестно что выстругают.

Ни в Дине, ни в Ирине этого не было ни капли. И хотя в самом начале работы Матвея предупредили: к гостям не приставать, лишних вопросов не задавать и с просьбами не обращаться, он решился спросить у арбалетчицы, как заряжать оружие и как стрелять. Но тут в студию пришли ведущие, и режиссёр по громкой связи объявил: «Готовность пять минут! Ведущие и гость – на точку! Всем лишним выйти из кадра!»

На время записи Матвей ушёл в противоположный от Дины угол. Во-первых, чтобы избежать вопросов о самочувствии. Во-вторых, до этого закутка было ближе, а сил двигаться не осталось. Сердце колотилось почти в горле, голова стала такой тяжёлой, что шея не выдерживала её веса. Матвей уселся на уже знакомое место возле деревяшки, прислонился к ней и закрыл глаза.

Он слышал всё, что происходит в студии, но издалека, как через толстое одеяло.

Вот Ирина рассказывает об истории арбалета, о его устройстве, о том, какие бывают арбалеты. Вот Юра вспоминает о Вильгельме Телле и связанной с его именем легенде: он попал стрелой в яблоко, лежащее на голове у сына. Вот Оксана говорит, что согласна положить яблоко на голову. И после паузы произносит: «…Юры». Тот притворно пугается, отказывается и просит Ирину показать, как правильно стрелять.

На звуке «бздынь!» Матвей открыл глаза. Арбалетная стрела торчала в самом центре мишени и вздрагивала. «В яблочко!» – воскликнул Юра, и запись закончилась.

Если б не команда, прозвучавшая по громкой связи, Матвей, может, и не встал бы – остался бы в этом пыльном углу навсегда или хотя бы до завтра. Но за время работы у него выработался условный рефлекс, как у собаки: слышишь команду режиссёра – идёшь и выполняешь.

Вставал он долго и мучительно, контролируя каждое движение. Поднять голову, подождать, пока она перестанет кружиться. Вцепиться в край деревянного куба, встать на колени, распрямить их, встать на ноги, поймать равновесие. Всё тело болело, руки и ноги были вялыми, как варёные макаронины. Наверное, так чувствуют себя столетние старики, которым до смерти – один вдох.

Фраза «Всем спасибо, все свободны!» не касалась администраторов, Матвей это усвоил с первого дня. Ведущие, операторы, осветители, редакторы, гримёры могут уходить, но администратор не должен покидать рабочее место, пока не наведёт порядок. «Ещё немного. Осталось чуть-чуть, и меня отпустят домой», – уговаривал себя Матвей, обводя студию глазами, в которых всё плыло.

Вокруг ходили люди, их разговоры и смех напоминали отдалённый гул. Аккуратно ступая, Матвей дошёл до деревянного щита, с усилием потянул на себя стрелу. Она нехотя рассталась с мишенью и легла в руку Матвея, указывая железным жалом в угол студии, где рядом с Диной стоял Магнето.

«Когда он только успел прийти? И что ему опять?..» – Матвей не успел додумать мысль, потому что из-за спины раздался голос Ирины:

– Матвей? Вы хотели рассмотреть арбалет и попробовать выстрелить. Можем сейчас, если у вас есть время.

Время было. Не было сил. И желания – тоже. Но он зачем-то пошёл в сторону Ирины и встал рядом с ней у стола, на котором лежал арбалет.

– Красивый, правда? Это мой любимый, я половину соревнований выиграла именно с ним. И сбалансирован отлично. Не очень лёгкий, но в руках замечательно лежит. Я раньше гимнастикой занималась, а потом получила травму, бегать не могла и попробовала пострелять из арбалета – так просто, для развлечения. И всё, пропала. Полюбила его на всю жизнь. Что в нём ещё хорошо – практически в любом возрасте можно начинать. Это вам не фигурное катание, где детишек с трёх лет мучают. В арбалетном спорте главное не возраст, а твёрдая рука и меткий глаз. Как у индейцев! А вот так взводят тетиву, смотрите. Не очень легко, но со временем приспосабливаешься. Берите, Матвей. Вот так. Только осторожно, не нажмите случайно на спуск, пока не прицелитесь как следует. Вы, кстати, отлично щит закрепили, он ещё не один выстрел выдержит.

Матвей держал арбалет, пытался целиться, но мишень, казалось, находилась на другом конце земли. Разве туда долетит стрела? Это очень, очень далеко: не дойти пешком, не доехать на метро, не долететь на самолёте. А Дина с Магнето – совсем рядом, в двух шагах. Оба стоят боком к нему, но даже в профиль лицо Дины выглядит расстроенным и злым. Магнето что-то говорит ей, она отвечает, резко и отрывисто…

От напряжения, от до сих пор горящих в студии софитов глаза Матвея начали слезиться, он прищурился и стал пристально вглядываться в радужный ореол, в центре которого сверкало хищное жало стрелы. Время разбилось на мгновения, на осколки, каждый из которых глубоко впивался в память.

Дина хочет уйти.

Магнето хватает её за руку, пытаясь задержать.

Она вырывается и бросает ему в лицо что-то гневное.

Он отвечает с кривой ухмылкой – и Дина с размаха бьёт его раскрытой ладонью по щеке.

И сразу после этого кто-то, не Матвей, нет, а кто-то другой, неизвестный и незнакомый, плавно нажал на спусковой крючок арбалета.