ронзительное «Матве-е-ей!» до сих пор звучало у него в ушах. Кто это был? Дина? Ирина? Обе сразу? Ирина, наверное, стояла сзади, а Дину он видел – белое лицо, черные провалы глаз, искривлённые криком губы. Она испугалась. Он не попал в неё? Он не мог попасть в Дину! А в того, кто стоял рядом?..

Сколько времени прошло с того момента, как он ушёл из телецентра? А точнее, выбежал – так быстро, как только мог. В студии ему что-то кричали в спину, но он не остановился и не обернулся. Только подбежав к охраннику на входе, вспомнил о пропуске, начал суетливо тыкаться во все по очереди карманы. Нашёл!

Проездной тоже был при нём, в нагрудном кармане куртки, но толпа его пугала, и он пошёл пешком через парк, по тускло мерцающим лужам, под деревьями, с которых на голову падали мёртвые листья и крупные холодные капли. Когда промокшие кроссовки стали совсем тяжёлыми, а ноги уже не могли сделать ни шагу, он сел на скамейку, скорчился, обняв себя за плечи, чтоб не так сильно била дрожь. Это не помогло. Его колотило и дёргало, то ли от холода, то ли от мыслей о том, что он натворил. Прыгали колени, тряслись губы, даже в животе что-то конвульсивно содрогалось. Сделать с этим ничего было нельзя, и он перестал пытаться. Он просто останется тут и однажды исчезнет, превратится в дождь, в темноту, в ветер.

Мимо прошла компания из нескольких подвыпивших парней. Один из них, заметив неподвижную фигуру на скамейке, подошёл поближе.

– Эй, братан! Ты чё тут, а? Не спи, замёрзнешь! – Парень заржал, его друзья тоже, но Матвей так и не поднял головы.

– Да ладно, оставь его, – раздался с дорожки другой голос, низкий и хриплый. – Хочется чуваку околеть от холода, так не мешай ему! Имеет право, у нас свободная страна.

Парни ушли, и Матвей остро пожалел, что ничего не ответил, что не пошёл с ними – куда угодно. Просто чтобы не остаться одному, теперь уже навсегда.

Димон о нём забыл, и Ольга забудет, тем более что он ей так и не ответил. Домой он вернуться не может. С работы его уволят, и Дина никогда больше не скажет ему ни единого слова и даже не посмотрит на него. А если он попал из арбалета в того, кто стоял рядом… Его затрясло ещё сильнее, почти невыносимо, до стука зубов, и он поднялся со скамейки и пошёл не по асфальту, а прямо по раскисшей земле, прячась от собственных мыслей среди тёмных стволов.

На параллельной дорожке было светлее и гуляли люди с собаками. Один из псов, рыжий и лохматый, подбежал, виляя хвостом, но, когда Матвей протянул к нему руку, оскалился и попятился назад.

– Эрвин, фу! Ко мне, Эрвин, ко мне! – Хозяин собаки, пожилой подтянутый мужчина, подошёл быстрым шагом и схватил собаку за ошейник. – Вы извините, он обычно доброжелательный и целоваться лезет, а тут вдруг… Испугался, наверное, в темноте.

«Даже собаки чувствуют, что я дрянь и сволочь. Даже собаки», – Матвей ехал в метро, отвернувшись от всех и уставившись в чёрное окно с проблесками огней. Он был уверен, что дежурный на входе не пустит его – мокрого, грязного, страшного; схватит за руку, выволочет за дверь и запретит ехать вместе с нормальными людьми. Но никто не обращал на него внимания. Всем было наплевать – всем и на всех. Одни отрешённо смотрели перед собой, другие читали, третьи возили пальцем по экранам гаджетов.

А его мобильный лежал в рюкзаке в редакции, и никто теперь не сможет до него дозвониться. И, скорее всего, не захочет. Мама наверняка уже вернулась и поняла, что он её обманул. А если Матвея искали и позвонили на домашний телефон, то она знает и остальное. Наверное, она уже поплакала и даже успела немного успокоиться. Скоро придёт с работы папа. А потом Илья. Они сядут все вместе на кухне и, может быть, будут пить чай. С пряниками. Папа погладит маму по плечу и скажет: «Ну ничего, ничего. Время лечит». И они будут жить дальше. Без него.

– Вы выходите? Молодой человек, выходите?!

Матвея вынесло из вагона людским потоком. Он не сопротивлялся, покорно двигался в толпе, став её частью. Выплеснувшись на перрон, человеческая река разбилась на капли, каждая из которых двинулась в собственном направлении. Кто-то равнодушным плечом толкнул Матвея к скамейке, он послушно сел, привалился боком к вертикальному металлическому столбу и отключился.

– Эй! Ты чего, пьяный, что ли?

Возле Матвея стояла женщина в форменном кителе и трясла его за плечо.

– Эй, парень! Да не, вроде трезвый. Ты тут часа полтора уже сидишь. Тут тебе не спальня! Ждёшь кого-то или что?

Матвей молча смотрел на дежурную по станции. Немного похожа на маму. Помада розовая, и волосы убраны назад.

– Ну, чего молчишь-то? Ты живёшь рядом? Давай, давай, вставай! Шагай на выход, а то полицию сейчас вызову. Шляются тут… – за рукав куртки женщина потянула Матвея на себя. Когда он встал, развернула лицом в сторону ступенек, ведущих к турникетам, и несильно пихнула. – Все вы одинаковые. Мы для вас всё, а вы шляетесь и шляетесь, шляетесь и шляетесь, ни учиться, ни работать… Нервов не хватает…

Когда бормотание за спиной стихло, Матвей остановился. Только сейчас он понял, что его вытолкнули из поезда на нужной станции. Или, наоборот, на ненужной. Он не собирался идти домой и, садясь в метро, намеревался ехать в противоположную сторону. Как же он оказался здесь? И что теперь делать: выходить наверх или?..

Матвей оглянулся. Дежурная по станции стояла в центре платформы и грозила ему пальцем. Она, кажется, обещала вызвать полицию, а его, может, уже разыскивают. Значит, выбора нет: надо выходить.

Дождь, который ещё недавно был подростком, мелким и неуверенным, за время, проведённое Матвеем в подземелье, повзрослел, окреп и сговорился с ветром. Теперь, в какую сторону ни иди, как ни втягивай голову в плечи, отовсюду летит водяная шрапнель, сечёт лицо, стекает за шиворот, просачивается через швы одежды.

Покупать куртку они ходили с мамой, и она долго уговаривала его выбрать ту, которая с капюшоном: «Мотька, ну удобно же! Накинул сверху, дождь не дождь, ветер не ветер, а тебе тепло! И попу прикрывает». Но он упёрся. Гундел, что эта, с капюшоном, для стариков и чмошников и что носить её всё равно не будет, так что мама, если хочет, может купить её себе. И выпросил короткую, со стоячим воротником, который почти не закрывал шею. Димка носил похожую, только другого цвета, и вместе они становились немного похожи на близнецов, если смотреть со спины. Купили куртку весной, а за лето Матвей вытянулся, так что теперь и рукава стали чуть коротковаты. Хорошо ещё карманы есть, хотя от холода это не спасало.

Людей на улицах почти не было. Редкие прохожие казались похожими на призрачные грибы-поганки – длинная ножка, шапочка зонта; они ненадолго возникали в пелене дождя и растворялись в ней без следа.

Матвей шёл без ясной цели. Садиться не хотелось, долго стоять было невозможно: подгибались колени. А если идти не останавливаясь, то становишься не совсем живым, а наполовину механическим, и задубевшие ноги двигаются сами.

Один раз он остановился у чужого подъезда, надеясь проскочить в тепло вместе с заходившим человеком. Но пожилая женщина, выковыряв из огромной сумки ключ от домофона, посмотрела на него с подозрением: «Ты к кому? Ты не живёшь в нашем подъезде, я тут всех знаю! В какую квартиру идёшь?» Матвей развернулся и побрёл дальше, сопровождаемый её недовольным ворчанием.

После того случая он стал избегать фасадов с подъездами и старался идти позади домов. Смотрел под ноги, на усыпанный листвой асфальт, взгляд к окнам поднимал только изредка. Освещённых было мало, в некоторых мерцал голубой свет телеэкранов, бóльшая часть напоминала закрытые глаза.

Сворачивал он куда придётся и не сразу сообразил, что уже давно кружит возле собственного дома – почти не приближаясь, но и не уходя далеко. Дождь слегка утих, но сам Матвей так пропитался водой, что она больше не казалась ему чем-то чужеродным. Сожми его сейчас или просто надави слегка – из его одежды, обуви, волос, из рук и ног начнёт сочиться обжигающая холодом влага.

Когда он в третий раз проходил мимо небольшого полуразрушенного строения, вдруг остановился. Подошёл поближе, уставился в чёрный провал с висящей на одной петле дверью и сообразил наконец, почему это место кажется знакомым. Когда-то тут находилась голубятня. Очень давно, когда сам он был просто Матвеем, Димон – Димкой и никто не звал их общим именем. Хозяин голубятни, Владлен, с гордостью рассказывал всем желающим, что его имя – сокращение от «Владимир Ленин», а они, тогда ещё совсем мальки, поддакивали и восхищались, хотя понятия не имели, кто такой этот Ленин. И за это Владлен разрешал погладить своих птиц необыкновенной красоты: с пышными штанами, с хохолками на аккуратных головках и с хвостами, похожими на веера…

Матвей толкнул дверь, она дёрнулась, но с места не сдвинулась. Тогда он помог плечом – дверное полотно сорвалось с петли и рухнуло внутрь. Под ногами скрипело и чвакало, но, сделав ещё несколько шагов, Матвей почувствовал, что стоит на чём-то прочном. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, он продвинулся вперёд ещё немного, упёрся коленями в мягкое и, наклонившись, ощупал пространство перед собой. Кажется, диван. Или часть дивана – нижняя, на которой сидят, когда он сложен. Сырой, холодный, но по ощущениям – не мокрый. Крыша голубятни пока не прохудилась; здесь не было ветра и не капало сверху; а если прикрыть проём, то, наверное, станет чуть теплее.

Матвей поднял упавшую дверь, кое-как заслонил проход, вернулся к дивану и лёг, поджав колени и положив ладонь под щёку, такую же заледеневшую, как его ложе. Он ещё не успел заснуть, когда ему в лицо ткнулось что-то мягкое. Матвей замер. Но прикосновение было приятным и неопасным, и он медленно притянул к себе пушистое тельце.

Кот не мяукал, а только еле слышно тарахтел. Матвей запустил руку в длинную шерсть и почувствовал под пальцами позвонки, похожие на крупные бусины. От живого тепла его вдруг снова затрясло. Жар, которого он не замечал, пока бродил по улицам, вернулся жадным и злым: жгучим потоком разливался по мышцам, грыз суставы, больно стучался в виски. Но встать его заставило не это. Кот! Серый, с жёлтыми глазами! Мурзик? Барсик? Было ли вообще в объявлении написано имя? «Как тебя зовут? – зашептал Матвей в пушистое ухо. – Ты серый? А какого цвета у тебя глаза?»

Идти по улице с котом на груди было намного приятнее, чем без него. Придерживая тёплый комок через куртку, Матвей дошёл до нужного дома. Перед подъездом расстегнул молнию, достал пригревшегося зверя и при свете лампы, висевшей у подъезда, ещё раз на него посмотрел. Шерсть серая, глаза жёлтые; с того момента, как он разглядывал потеряшку под фонарём возле голубятни, ничего не изменилось. «Ну вот, – он снова прижал кота к груди и зашептал ему в ухо, – ты уже почти дома. Сейчас я только посмотрю номер квартиры, позвоню, и твои беды закончатся».

Листочек с адресом нашёлся только в третьем по счёту кармане. Когда-то Матвей радовался, что у этой куртки их семь штук, а теперь разозлился. А потом и расстроился: бумага раскисла, из трёх цифр номера нормально читались только первые две.

Что делать? Сейчас почти ночь; наверняка спят не только хозяева кота, но и их соседи. И если первых ради хорошей новости можно и разбудить, то остальным это точно не понравится.

Кот на руках завозился: то ли устраивался поудобнее, то ли чувствовал, что рядом родной дом. А Матвей вспомнил, как стоял возле своего подъезда, забыв код домофона. Цифры на листочке были такие же, только в обратном порядке! Он поочерёдно нажал на кнопки 2, 2 и 3 и стал ждать ответа. Трубку сняли только после пятого гудка.

– Кто там? Вы знаете, который час? – женский голос звучал не зло, а устало.

– У вас кот убежал? Я нашёл его. Откройте. И скажите, какой у вас этаж.

Мужчина, одетый в трусы и белую майку, и женщина в халате встретили его у лифта на первом этаже. Заохали, засюсюкали, женщина протянула руки, чтобы забрать кота, но в это время, шлёпая по ступенькам пушистыми тапками, вниз сбежала девочка в пижаме, растрёпанная и невысокая, по возрасту – намного младше Матвея. Выхватила из его рук худое кошачье тельце и зашептала: «Пусичек, пусичек мой, бедненький, маленький мой!»

Матвей сделал шаг назад и потянулся к ручке двери, ведущей от лифта на площадку с почтовыми ящиками.

– Молодой человек, спасибо! – женщина прижала руки к груди. – Мы так вам благодарны! Мы так переживали!

Мужчина, переминающийся с ноги на ногу, остановил Матвея неуверенным жестом:

– Вознаграждение… Мы обещали. Много не дадим, но…

– Не надо, – Матвей шагнул за дверь, она закрылась за его спиной с грохотом, который отозвался в голове тягучей болью. Пять ступенек вниз. Всего пять ступенек. Он шёл медленно, как старик, опуская одну ногу и приставляя другую. Ещё две осталось. Одна. А там, за дверью, – дождь.

– Мальчик! – голос девочки остановил его на пороге тяжёлой входной двери. – Это не наш кот!

Матвей посмотрел на неё непонимающе:

– Как не ваш? Серый, глаза жёлтые.

– Не наш! У него полосок на хвосте нет! – девочка всхлипнула, спустилась на несколько ступенек вниз и протянула ему кота, который всеми четырьмя лапами цеплялся за её пижаму.

Матвей помолчал немного, подошёл поближе и негромко сказал, глядя в залитое слезами лицо:

– Был не ваш, а теперь может стать вашим. Он же должен быть чьим-нибудь, правда? Все должны быть чьими-то. Понимаешь?

Девочка кивнула. Уже выходя за дверь, Матвей оглянулся. Девочка смотрела ему вслед, прижимая к себе кота.

На скамейке, до которой он добрёл, пошатываясь и спотыкаясь, они с Димоном сидели тысячу раз. Если устроиться ногами в одну сторону, то прямо перед тобой – Димкин дом. Окна его бывшей квартиры высоко, на десятом этаже, так что ничего не разглядишь.

С другой стороны – дом Матвея. До него ближе, этаж всего третий, и днём отлично видно кухонное окно, в нём – серые с цветами шторы, Патриарх на подоконнике, краешек шкафа. Окно комнаты Матвея выходит на ту же сторону, что и кухонное, и сейчас в обоих темно.

Когда-то, когда они с Димкой были маленькими, им запрещали уходить со двора, и мама то и дело распахивала раму на кухне и кричала: «Мотя! Дима! Я кому сказала, дальше десяти шагов от скамейки не отходить! Я должна видеть вас всё время! А не будете слушаться, живо пойдёте по домам!» Смешные эти взрослые. Они действительно верят, что ребёнок будет считать шаги?..

Растущий неподалёку тополь швырнул ему в лицо охапку листьев. Матвей задрал голову: в вышине на фоне мутно-серого неба медленно двигались ветки, хотя ветра Матвей не чувствовал. Дождь почти прекратился, но за день на старой щербатой скамейке скопились целые лужи воды. Матвей кое-как смахнул их ладонью и сел: мокрее он уже не станет, а думать лучше сидя.

Он должен вспомнить. Восстановить в памяти каждую секунду того, что случилось в студии, не упустить даже малейшей детали. И только тогда он сможет решить, что делать дальше.

Итак. В руках арбалет. Напротив – мишень. Справа Динина камера, рядом с ней – сама Дина и тот человек. Матвей целится в мишень, но смотрит на Дину и на то, как они ссорятся. Потом Дина размахнулась и… Повернулся ли Матвей в её сторону? И главное – развернул ли туда арбалет?

Матвей застонал и обхватил голову руками. Он не помнит, не помнит ни черта! Ладно. Стоп. Если из головы выветрилось всё, что произошло до выстрела, вспоминай то, что было после. Что ты видел? Перепуганную Дину, которая изо всех сил выкрикнула твоё имя. В неё ты, кажется, не попал. Да нет, точно не попал! Она стояла ровно, не согнулась, не схватилась за живот, голову, руку, ногу! Она осталась цела! А тот человек? Вспоминай!

Он закрыл глаза. Не можешь восстановить то, что видели глаза, вспоминай, что слышали уши! Всхлип выпущенной стрелы. Динин голос. И всё? Ни криков боли, ни звука падающего тела, ничего! Тишина – и протяжное «Матве-е-ей!». А если так – значит, он никого не ранил? И не убил? Не убил. Не убил!..

Слёзы потекли сами собой, но Матвей со злостью мазнул рукавом куртки по мокрому лицу. Не реви, размазня, ты ещё не закончил! И не ответил на второй важный вопрос: почему ты сбежал?

В окне дома напротив вдруг вспыхнул свет. Единственное неспящее окно в подъезде. Их кухня. В центре рамы, как на картине, – силуэт Патриарха, похожий на иллюстрацию из детской книги о доисторических временах, когда ещё не было людей, а только динозавры, птеродактили и огромные растения с причудливо изогнутыми ветвями.

К окну подходит мама. Почему-то на ней не привычный розовый с цветами халат, а строгая рабочая блузка. Мама просто стоит, смотрит в окно, которое с той стороны сейчас больше похоже на зеркало.

Вот справа от мамы возник ещё один силуэт – широкие плечи, короткая стрижка. Очков издалека не видно, но они, конечно, и сейчас на носу у Ильи: он снимает их, кажется, только на ночь и надевает сразу, как проснётся. Папа как-то спросил, почему Илья не носит линзы: «Это должно быть удобно. Хоть сам я, конечно, не пробовал». – «А почему бы не попробовать? – Илья так и не ответил на папин вопрос. – Сейчас есть линзы не для коррекции зрения, а для изменения цвета глаз. Можно вместо твоих карих примерить голубые, зелёные, да хоть фиолетовые! Тебе, пап, кстати, фиолетовые очень бы пошли, а Мотьке – серо-буро-малиновые в крапинку».

А вот и папа. Встал с другой стороны от мамы, смотрит не в окно, а на неё и что-то говорит. Мама слушает, склонив голову, но, кажется, не отвечает. Папа выпадает из кадра, но уже через секунду появляется снова, теперь в центре, между мамой и Ильёй. Раскидывает руки и обнимает их – обоих.

Они втроём заняли всё окно, весь светящийся прямоугольник, похожий на кадр в мониторе телекамеры. И кадр этот был красивым, точно таким, каким бы его сделала Дина. А по размеру – ровно на троих, точнее, на четверых, вместе с Патриархом. Пятый туда не поместится, он просто лишний.

«Трус – везде лишний, а ты такой и есть. Поэтому ты сбежал из студии! Поэтому не поговорил с мамой, не попробовал объяснить ей, почему для тебя так важно пойти на работу, несмотря на болезнь. Только из-за трусости ты так боялся дурацкого прозвища, только из-за неё не сказал Максу, что тот скотина. И пусть он хоть пятьсот раз назовёт тебя Тётей Мотей – что тебе от этого? А Ячному ты должен был сказать, чтобы тот ничего не боялся, особенно – одиночества, потому что однажды у него обязательно появится друг. А даже если не появится, всё равно Макс – не вариант! Почему ты не принял помощь Ольги? Тоже из страха. Боялся выглядеть глупо? Идиот! Ты даже не поговорил с ней нормально ни разу, хотя когда-то вы дружили. Она и сейчас могла бы стать тебе другом – если б ты не был трусливым ничтожеством. И даже то, что сейчас происходит между тобой и Димоном, – даже это легко объясняется трусостью. Ты пробовал узнать телефон старших Агеенко? Нет. Ты искал их в социальных сетях? Нет! Ты уже сто лет не ходил на страницу Деймона “ВКонтакте”, где мог бы списаться с его новыми друзьями и спросить: как там Димка, в порядке? И всего этого ты не сделал только по одной причине: ты боишься. Боишься узнать наверняка, что у Димона всё хорошо, просто ты больше ему не нужен. Я. Больше. Не нужен».

Матвей встал со скамейки и сделал несколько шагов вперёд, к своему подъезду, к кухонному окну, к стоящим у окна людям. Он только ещё немного посмотрит на них, совсем немного, – и уйдёт. Куда-нибудь.

Он поднял голову, вгляделся в светящийся прямоугольник, чтобы запомнить получше. И в этот момент мама приблизила лицо и сложила ладони окошком, чтоб стекло перестало быть зеркалом. А потом отпрянула, рванула на себя раму, смахнув с подоконника горшок с Патриархом, и крикнула изо всех сил: «Матвей!»