отовить Матвей не любил. Да и не умел: яичница, макароны, горячие бутеры с сыром и разогревание в микроволновке маминой стряпни – не в счёт. «Это потому, что ты, во-первых, младший, а во-вторых, твоя мама вкусно готовит, – говорил Димон, размешивая в кипящей воде рыбные консервы. – А я один, и моя мама в основном замороженные котлеты и блинчики покупает. Папа вообще, кроме бутерброда, ничего не в состоянии изобразить. Что тут делать-то? Лук нарубить, нарезать картошку, потереть морковку, потом бухнуть банку сайры какой-нибудь. И вот он – супчик! Давай тарелки, налью. В следующий раз сделаем из плавленых сырков. Пробовал? Вообще офигенский, а готовится ещё проще».

Суп из сырков и правда оказался вкусным, и Матвей даже попробовал приготовить его дома. Получилось не так круто, как у Димки, но тоже ничего. Только мама расстроилась: «Мотенька, тебе не вкусно то, что готовлю я? Тебе такой суп больше нравится? Давай я в следующий раз сварю такой. А то ты всю плиту заляпал и слишком толсто шкурку с картошки срезаешь». Больше готовить дома Матвей не пытался, зато с Димоном они отрывались по полной.

Например, однажды решили нажарить картошки фри. Начистили штук десять – от жадности, нарезали специальной овощерезкой – получилось не хуже, чем в «Маке». Налили масло в кастрюлю, и тут оказалось, что его маловато и что не получится пожарить нормально, чтобы вся картошка в масле плавала. Димон все шкафы перерыл, но новой бутылки не нашёл.

Матвей уже не помнил, кто первый придумал долить в кастрюлю воды. Да это и неважно: один дурачок предложил, другой согласился. Потом, намазанные мазью от ожогов, они нашли на ютьюбе пару роликов с такими же экспериментами и, посмотрев друг на друга, пришли к выводу: им очень-очень-очень повезло, что масло ещё не успело как следует разогреться. Могли бы Димкину квартиру сжечь к чертям собачьим, а так обошлось небольшим бабахом, парой волдырей на руках и пятном на потолке.

Родители Димона, кажется, так и не заметили последствий масляно-водяного взрыва, зато через пару месяцев Мэтту Деймону всерьёз досталось за грязный потолок в гостиной. А кто виноват, что у них дома был целый пакет разноцветных липких мармеладок, которые, если их повыше подбросить, так смешно прилипали к потолочным панелям? Матвей с Димоном хохотали, как сумасшедшие, и ловили падающие мармеладки ртом…

Матвея замутило. То ли от тоски по другу, то ли от мыслей о сладких до приторности мармеладках, то ли от запаха какой-то бурды, которую сегодня готовили в студии.

Повар, пухлый и румяный, как пончик, был постоянным гостем их программы. Приходил раз в неделю, а то и два, несмешно шутил, а заодно варил, жарил и намешивал всякие неожиданные блюда, которые, как казалось Матвею, нормальный человек и в рот не возьмёт. Матвеева мама, наверное, грохнулась бы в обморок, если бы ей предложили из дыни сварить суп, селёдку залить вареньем, а сливы зажарить на сковородке, обмакнув в сухари.

У этого повара была одна странная фишка: он никогда ничего не пробовал во время готовки. Солил, перчил, клал сахар и другие специи, но не пытался даже ложку облизать. Он считал, что это доказывает его крутость, потому что суперпрофессионал может приготовить что угодно без снятия пробы: «У обычного человека пять чувств: вкус, слух, зрение, осязание и обоняние, но у некоторых поваров есть и шестое – кулинарие!»

Имя повара – Валентин – было ещё одним поводом для его каламбуров. Свои произведения он то и дело называл «валентинками» и рассказывал, что четырнадцатого февраля всем знакомым женщинам рассылает по почте салаты в праздничных конвертах. Передавая Оксане тарелку с готовым блюдом, он каждый раз уговаривал её не бояться пробовать, потому что имя Валентин с латыни переводится как «сильный и здоровый», а значит, Оксана точно не отравится – только поздоровеет.

Перспектива стать похожей на Валентина Оксану очевидно не радовала, но работа есть работа, так что она улыбалась во весь рот.

Матвей гостя-повара не любил: из-за него работы у администраторов значительно прибавлялось. Сначала приходилось тащить в студию плитку, кастрюли, сковородки, миксер и другие кухонные гаджеты, приносить банки со специями, распаковывать и красиво раскладывать продукты. А после записи, дождавшись, пока желающие попробуют приготовленное, нужно было всё убрать и вымыть, в том числе грязную посуду.

Сегодня, на второй день болезни, Матвей бы, наверное, покусал этого кулинарного чудака, если б только хватило сил. Утром снова пришлось пить таблетку: весь час, прошедший с пробуждения до выхода из дома, он чувствовал нарастающий внутри жар. Регулярное измерение температуры не успокаивало, а только нагоняло паники: серебристая черта в градуснике удлинялась и удлинялась, добравшись в итоге до отметки «39». И как работать, бегать по лестницам, встречать гостей, если ему даже стоять тяжко?!

В метро Матвей чуть не вырубился. Не стоило ему садиться: тяжёлые веки закрылись сами, вопреки его желанию. Хоть руками их придерживай: растопыривай пальцы – и держи! Услышав название нужной станции, он пришёл в себя и выскочил, оттолкнув входящего в вагон пожилого мужчину, который грозил ему кулаком из-за закрывшейся двери, пока поезд не укатил в тоннель.

В троллейбусе Матвей, забившись в угол, ухватился обеими руками за поручень. Народу набилось полно, и сегодня это оказалось кстати: попутчики подпирали его со всех сторон, удерживали в вертикальном положении боками, животами и спинами. К концу поездки его укачало и разморило, на пару минут он, кажется, даже заснул. А когда проснулся, почувствовал, что лихорадка ушла, оставив на память липкий пот на коже и сосущую пустоту внутри черепа.

Из-за этой пустоты он тупил и тормозил больше, чем в первый день работы: встречать гостей пошёл без пропусков для них, забыл принести в студию распечатанный текст для ведущих и полчаса ходил туда-сюда в поисках банок с сахаром и солью.

Банки – коричневые и пузатые, как тыквы, – всегда стояли на столе, пока повар готовил. Они были совершенно одинаковые, и, чтобы не перепутать содержимое, кто-то (ещё до Матвея) присобачил на каждую из них наклейку. «САХАР» было написано белыми буквами, «СОЛЬ» – зелёными. Логики в этом не было никакой. Где вы видели зелёную соль? Но все привыкли, и Матвей в конце концов тоже.

Так вот, эти самые банки пропали, исчезли, испарились, как будто никогда и не существовали. Матвей трижды перерыл шкаф, где хранилось кухонное оборудование. Сходил в студию проверить: может, кто-то их уже забрал? Вернулся к шкафу, простоял около него минут пять, тупо глядя на полки. Ну нет их, хоть ты тресни! Когда Матвей вернулся в студию в третий раз и снова без банок, к нему подошёл Лёша:

– Соль и сахар принёс? Надо начинать запись, Валентин уже копытом бьёт.

Матвей растерянно развёл руками:

– Лёш, нет их нигде. Всё обыскал, как сквозь землю провалились.

– Да? – Лёша посмотрел на него скептически. – Ладно, сам схожу посмотреть.

Не больше чем через минуту Лёша вернулся в студию с банками в руках.

– Стояли себе на полке, как родные. Не понимаю, как ты умудрился их потерять. Ты вообще сегодня какой-то… прибабахнутый. Всё окей? – Лёша не ругался, он был довольно добродушным парнем.

– Норм, – Матвей мотнул головой, и в её глубине что-то забултыхалось, как будто мозг уменьшился в размерах и свободно двигался внутри черепа. – Извини. Теперь вроде всё? Я пойду посижу, пока запись не закончится. А потом всё уберу.

Стараясь двигаться плавно, без резких движений, Матвей поплёлся в угол студии, где можно было покемарить на остатках старых декораций. Их было полно во всех углах: крашеные кубы и параллелепипеды из фанеры, стенды на ножках и без, смятые разноцветные полотнища. Всё это напоминало то ли помойку, то ли королевство из сказки про Спящую красавицу: все люди заснули, всё вокруг заснуло вместе с ними и за сто лет покрылось толстым слоем пыли. Даже пол был чище, чем этот хлам. Матвей сел на бурое покрытие неизвестного роду-племени, привалился боком к какой-то деревянной штуковине, положил голову на её край и стал смотреть в противоположный угол, где за камерой стояла Дина.

Он ни разу к ней сегодня не подошёл, впервые за последние две недели. Просто не знал, что сказать. И не мог сформулировать, чего ждёт от неё: чтобы попросила прощения? чтобы простила его за то, что влез, куда, наверное, не стоило? Почему вообще так сложно извиняться, если налажал по-настоящему? Чем больше твоя вина, чем сильнее тебя жжёт стыд, тем труднее произнести три простых слога: «из-ви-ни». Если кого-то нечаянно толкнул, то они вылетают на автомате, потому что ясно же – никто не виноват, просто так сложилось. А если ты обидел человека всерьёз, и знаешь, что обидел, и она знает, что ты знаешь…

Матвей проснулся так резко, что вздрогнул и шарахнулся башкой об деревяшку. Как он умудрился заснуть? Сидел себе, думал, слушал, как ведущие переговариваются с Валентином, как звякают ложки-поварёшки, – и отключился. Позорище. Хорошо бы никто не увидел, как он давил храпака на рабочем месте.

Но уже через секунду стало ясно, что всем не до него и что, пока он дрых, случилось что-то серьёзное. У повара было такое лицо, будто он вместо своих «валентинок» проглотил дохлую лягушку, причём сырую. Ведущий Юра изображал огорчение, но получалось у него плохо: губы всё время норовили сложиться в улыбку. Примерно то же самое происходило со стоящими неподалёку операторами (из-за камер вышли все, кроме Дины).

А посреди студии бушевала Оксана: размахивала руками, грозила кому-то пальцем, стучала по столу. Выкрикивала она что-то невнятное, Матвей только с третьего раза разобрал фразы «вы все меня ненавидите» и «я этого так не оставлю». Неизвестно, сколько бы всё это продолжалось, но тут прибежал Лёша с литровой бутылкой воды в руках, отвинтил крышку и протянул воду Оксане.

Матвей так пил только раз в жизни – когда однажды летом они с Димоном полдня носились во дворе, забыв про еду и питьё. И когда он к обеду вернулся домой, то налил себе воды из-под крана в самую большую кружку и пил, пил, пил, пока не почувствовал, что сейчас лопнет.

Как столько воды влезло в Оксану, тоже было непонятно: она глотала и глотала из бутылки, и казалось, не остановится никогда. Это было так завораживающе и страшно, что все стоящие вокруг замолчали и перестали улыбаться. А она вдруг бросила бутылку прямо под ноги, со всхлипом втянула в себя воздух и заплакала.

Матвей совсем не удивился, когда Дина выбежала из своего угла, обняла Оксану и повела в глубь студии. Дина всех лечила, всем помогала, всех понимала. И все её слушались. Когда она злым шёпотом велела всем «валить отсюда и оставить человека в покое», народ рассосался немедленно. Даже повар Валентин, обычно не упускающий повода поворчать или пошутить, безропотно поплёлся в гримёрку, бормоча «не понимаю, не понимаю, ничего не понимаю, как это могло произойти, как это могло, как…».

Пока Матвей убирал кухонные принадлежности, Лёша наконец рассказал ему, что случилось. Сегодня Валентин готовил два блюда сразу: какие-то котлетки («масюпусенькие, на один укус; не котлеты, а недоразумение») и компот из ревеня («ревень – это какие-то зелёные палки, я раньше даже не слышал о таком»). Сначала компот варил. Помешивает и твердит: «Сахарку побольше надо, ревень кисленький, сладости требует». Потом намешал фарша, насыпал специй и соли, начал жарить. Когда всё было готово, Валентин котлету на тарелку положил, украсил зеленью и подал Оксане: пробуй! Она от котлеты кусочек отковыряла, в рот положила и как-то странно на Валентина смотрит. А тот, наверное, думает, что она от восторга онемела, и повторяет как заведённый: «Оксаночка, вкусно? Вкусно же? Я сегодня в ударе, должно быть потрясающе вкусно!» А сам тем временем компоту ей наливает. Оксана котлету прожевала, проглотила и улыбается, но как-то неуверенно. Пытается тарелку с котлетой Юре отдать, а тот не берёт, потому что тоже видит: с Оксаной что-то странное творится. А потом Оксана компотика глотнула. То есть в рот взяла, а проглотить не может: стоит, молчит, компот во рту держит. Но всё равно пытается улыбаться. «Профи, ничего не скажешь», – с уважением заметил Лёша. А когда всё-таки проглотила, произнесла голосом замороженной селёдки: «Спасибо. Валентин. Очень. Вкусно» – и попрощалась со зрителями. Режиссёр сказал: «Стоп мотор!» – и тут началось!

– Я так ничего и не понял, Лёш, – Матвей домывал посуду, а Лёша вытирал и относил на место. – Что было не так с котлетами и компотом?

– А ты так и не попробовал? Я ж тебе предлагал, – ухмыльнулся Лёша. – Ладно, ладно, ты и так сегодня не в себе. Заболел, что ли? Или не выспался? А что пробовать не стал – правильно. Я компот лизнул только и выплюнул сразу, меня чуть наизнанку не вывернуло. Кислое и солёное одновременно. Как рассол, только не вкусно, а противно почему-то.

– А-а-а! Я понял! – Матвей шлёпнул себя мокрой рукой по горячему лбу. – Кто-то поменял местами банки, то есть то, что в них лежало, да? И котлеты получились сладкие, а компот – солёный.

– Точно. А эта мелюзга, которую Валентин котлетами называет, я её тоже попробовал. Знаешь, сладкий жареный фарш – ещё бóльшая дрянь, чем солёный компот из палок.

Когда с посудой было покончено, Лёша заторопился по делам:

– Ну давай, Матвей. Ты, если хочешь, можешь прям сейчас домой чапать. Записей сегодня больше нет, а со всякой мелочовкой я без тебя справлюсь.

– Да? Ладно, – Матвей от такой заботы растерялся. С одной стороны, ему сейчас больше всего на свете хотелось лечь под одеяло и больше никогда не вставать. С другой – чем раньше он придёт домой, тем больше вероятность, что его выведут на чистую воду. Хотя надежда на то, что и сегодня получится скрыть болезнь, была полным идиотизмом: мама, с её чутьём, на раз-два разоблачила бы любого шпиона, а уж родного сына – тем более.

Он окликнул Лёшу, когда тот был уже в дверях:

– Лёш! Я вот чего не понял: сахар и соль совершенно по-разному выглядят. Ну открыл повар банку, зачерпнул – должен же он был заметить! И ещё, – Матвей перешёл на шёпот, – кто мог это сделать? И зачем?

Плетясь из редакции в студию, где он оставил куртку и рюкзак, Матвей мысленно спорил с Лёшей. Ну, предположим, Валентин – самовлюблённый болван и перед камерой думает только о том, каким бы боком повернуться и как пошутить. Но какой он профессионал, если по виду не отличает соль от сахара? Это даже Матвей смог бы.

Второе: кому надо было устраивать такую подлянку Оксане? Она, конечно, не самый приятный человек: то придирается, то капризничает, иногда угрожает пожаловаться начальству, но устроить такое – это жесть. Лёша предположил, что кто-то так пошутил, но Матвей в это не верил: все знали, что Оксана всегда снимает пробу первой, а значит, поиздеваться хотели именно над ней.

Теперь Матвей понял, почему никак не мог найти треклятые банки: как раз тогда злоумышленник и менял местами их содержимое. Теоретически можно вычислить, кто это сделал. Нужно опросить всех, кто был тогда в студии и гримёрке, сверить показания и составить график перемещений с указанием времени…

На пороге студии Матвей споткнулся и обязательно бы грохнулся на пол, если бы его не подхватил Павел:

– Ты чего тут? Ваши все ушли уже, да и наши тоже. Только Динка до сих пор там вместе с Оксаной. Но ты их не трогай. Я попробовал подойти, чтоб Оксану… ну, поддержать, что ли, а меня выгнали. Ладно, пока. До завтра.

Матвей кивнул в ответ, сделал шаг от двери и понял, что силы кончились. История с Оксаной, суета и всеобщее возбуждение на какое-то время заставили его отвлечься, но сейчас он снова почувствовал, как крепко в него вцепилась болезнь. Пустила корни, вросла намертво, как дерево в землю. Не выдернешь. Голова снова была горячей, как только что сваренная картошка, да и соображала немногим лучше, чем безмозглый корнеплод. Куда ему расследование проводить? Доковылять бы хоть как-нибудь до дома. Но сначала надо поговорить с Диной.

Он должен попросить прощения – и сделает это прямо сейчас. А заодно нужно извиниться перед Оксаной. Пусть не он нахимичил с банками, но он мог и должен был до записи заглянуть в каждую из них. И тогда ничего бы не случилось. И Оксане не пришлось бы пить мерзкий солёный компот, а потом плакать у всех на глазах. Он должен извиниться, потому что хорошо знает теперь, каково это – когда ты всем не нравишься и всем на тебя наплевать. Никто такого не заслуживает. Никто.

– Привет, – он обратился к обеим девушкам сразу, но первой отозвалась Дина.

– Привет.

– Вроде виделись, – слабым голосом произнесла Оксана и еле-еле улыбнулась. Она казалась бледной, от потёкшей туши под глазами появились тёмные круги, а причёска разлохматилась.

Следующие две фразы Матвей и Дина произнесли одновременно: сначала хором сказали «извини», сразу следом «да ладно».

– Вы, смотрю, спелись, – Оксана чуть ожила, – синхронно разговариваете.

Дина пожала плечами, а Матвей обратился к Оксане:

– Я виноват, наверное. Нужно было проверить…

– Да брось ты, – Оксана устало махнула рукой.

– Я могу попробовать узнать, кто это сделал, если хочешь.

– Даже не вздумай! Ерунда всё это. Я сорвалась просто. У меня дома… Проблемы, короче. Вот и не выдержала. Была бы в нормальном состоянии, может, просто посмеялась бы. Потому что это ведь смешно, правда? Стою я, вся из себя такая, – она встала со стула, выпрямилась, изобразила на лице профессиональную улыбку. – Валентин из кожи вон лезет, котлету мне подсовывает. Откусила и не пойму: что за фигня? Но жую. – Оксана выпучила глаза и начала активно двигать челюстями.

Дина хихикнула.

– Ясно, что останавливать запись нельзя: все продукты использовали, не закупать же всё заново! Так что делаю вид, что ем с аппетитом, и улыбаюсь, как дебилка. И думаю: может, сладкие котлеты – это и есть та самая высокая кухня, о которой я столько слышала, но ни разу не пробовала? Тут как раз мне компотику и налили – запить!

Они хохотали так, что чуть не умерли. Дина скрючилась на стуле, держась за живот, а Матвей сначала сел на пол, а потом вообще лёг. Досмеялся до икоты, и пришлось идти в туалет – попить и умыться. Заодно проглотил таблетку, последнюю из выданных вчера Диной. Она, пока Оксана ходила переодеваться и снимать грим, спросила Матвея, как он себя чувствует. «Почти нормально уже!» – ответил он бодро, как только смог, и икнул. Дина засмеялась, и они пошли на выход.

Оксана на своей маленькой красной машинке довезла их до метро и при расставании негромко и будто стесняясь сказала: «Спасибо вам обоим за поддержку. Спасибо. Мне это сегодня так нужно было, вы даже не представляете».

В метро они с Диной разъехались в разные стороны. Она махнула Матвею из-за закрывающейся двери, и он подумал: хорошо, что её поезд приехал первым и она не видела, как тяжело ему было отлепиться от колонны. Ноги совсем не хотели ходить. Да и весь Матвей – с макушки до пяток – вообще ничего не хотел: ни двигаться, ни разговаривать, ни есть, ни даже пить.

Он несколько минут простоял у собственного подъезда, вспоминая код домофона, который знал, кажется, всю жизнь, и цепляясь взглядом за приклеенное скотчем объявление. С листа на Матвея таращился серый кот с жёлтыми глазами, а под фотографией большими буквами, с кучей восклицательных знаков рассказывали историю его побега, просили о помощи и обещали вознаграждение. Кота этого искали не первый день. Объявления кто-то срывал, их опять развешивали, и на этот раз Матвей зачем-то дёрнул за отрывной листочек, где кроме номера мобильного был ещё и адрес (соседний дом и номер квартиры из трёх цифр), сунул его в карман куртки и наконец-то вспомнил проклятый код.

Ровно в эту секунду в кармане чирикнул телефон. Ничего не ожидая и ни на что не надеясь, Матвей открыл мессенджер. Ольга. «Привет! Не хочешь сходить…»

Ключом в дверной замок он попал только со второго раза. Мама вышла встречать его в коридор – и сразу всё поняла.