т козы никто не ждёт ничего особенного. Ни ответственности у неё, ни важных поручений, всех дел – с гулькин нос да козий хвост: есть, спать, гулять, если выпускают. На козу вряд ли кто-то возлагает большие надежды, ей не надо убирать за собой посуду и складывать в машинку грязные носки, ей не приходится учиться в школе, а потом поступать в институт. Коза живёт сегодняшним днём, ей не надо думать о будущем (она и не умеет, но это неважно).

От человека, особенно от того, которого считают недостаточно взрослым, всё время чего-то ждут. Причём каждый своего. Мама – здоровья, хорошего аппетита и понимания, скольким она ради тебя пожертвовала. Папа – послушания и целеустремлённости (твою цель он, скорее всего, выберет за тебя). Братья и сёстры ждут, что ты будешь удобным, лучше всего – незаметным. А если ты младший, то старшему брату придётся стать ещё одним родителем, эдаким «папой лайт», и он тебя за это возненавидит.

А ещё есть учителя, тренеры в спортивных секциях, педагоги в художественных и музыкальных школах, соседи, продавцы, полицейские, бабушки у подъездов, просто прохожие. И все требуют, чтобы ты был хорошим, только под «хорошим» каждый понимает своё. Козе в этом смысле гораздо легче…

Какая только чушь не лезет в голову, пока стоишь на крыльце телецентра и тупо ждёшь гостей. А вот, кажется, подъехали. Из микроавтобуса со стороны водителя вышел мужчина, с пассажирского места – худая высокая женщина. Подошли к машине сзади, мужчина открыл дверь, достал откуда-то из глубины доску с набитыми на неё поперёк брусками, аккуратно уложил: один конец на машину, другой – на мокрый тротуар. Женщина что-то сказала (далеко, слов не разобрать), и в проёме двери появилась коза. Самая обычная, рогатая, белая с серыми пятнами, на шее – завязанный пышным узлом красный бант, из-за которого коза стала похожа на художника, как их рисуют в детских книгах. Не хватало только берета на голове и палитры в руках, то есть в передних ногах.

Октябрь в этом году выдался мрачным, дождливым; сегодня резко похолодало и выпал снег. Правда, через пару часов он растаял, оставив на дорогах чёрные жирные лужи. Матвей стоял на крыльце уже довольно давно и успел подмёрзнуть, но козе, понятное дело, на это было наплевать. Она не торопилась: спускалась осторожно, ставя ноги словно по ниточке. Так ходят манекенщицы, но коза больше напоминала девчонку, впервые надевшую высокие каблуки.

Ей было страшно. Дрессировщица (дрессировщицы коз вообще бывают?) уговаривала её побыстрее спускаться и поживее идти к подъезду, но коза упиралась, мотала рогатой головой, таращилась на проходящих мимо людей, а один раз подпрыгнула, как мячик, всеми четырьмя ногами сразу, испугавшись сирены проезжавшей скорой.

Когда Матвей уже окончательно продрог (и чего он куртку не надел, идиот?), козу наконец завели в предбанник – застеклённое помещение, где стояла охрана и проверяла пропуска. Там пугливая животина немного успокоилась: стояла себе, вертела башкой и молчала. Когда все формальности были улажены и Матвей приглашающе махнул рукой Елене (так звали дрессировщицу) – дескать, берите свою подопечную и проходите, женщина вдруг побледнела и пробормотала: «Люсенька, что же ты делаешь?» Матвей резко развернулся. Люсенька, немного присев задними ногами, писала почти на ногу охранника, невозмутимо глядя в глаза Матвею прямоугольными зрачками.

На то, чтобы успокоить Елену и извиниться перед охранником, ушло минуты три; около десяти – на поиски уборщицы; ещё какое-то время – на уговоры Люсеньки, никак не желающей заходить внутрь. По пути в гримёрку Елена многословно объясняла, какая Люсенька чувствительная, как она нервничает перед выступлением. «Да ещё и замёрзла по пути, наверное. Вы простите нас, Матвей, мы больше так не будем!» – Елена гладила козу по голове и поправляла бант, который слегка растрепался. Люсенька тоже выглядела виноватой. И наверняка по-прежнему сильно переживала, поэтому в гримёрке налила ещё одну лужу.

Грим Елене накладывали долго: она вся пошла красными пятнами, и гримёрше Кате пришлось постараться, чтобы привести беспокойную дрессировщицу в божеский вид. Козу, к счастью, гримировать не пришлось, Елена только чуть причесала ей чёлку и протёрла рога. Отработала Люсенька профессионально: мекала по команде, считала до десяти (выбирала табличку с нужной цифрой), определяла цвета, брала из рук ведущих морковку и хрумкала ею, смешно двигая нижней челюстью.

Елена объяснила, что дрессировать козу нетрудно, главное – «найти подход». И ещё рассказала, что у человека угол обзора – максимум 180 градусов, а у козы – 340, и это без поворота головы. Так что, стоя на одном месте, коза видит, что происходит по бокам и даже немного за спиной. При этом козы не способны оценивать расстояние до различных предметов.

Финальным номером выступления Люсеньки стал танец: она крутилась на месте, шагала рядом с Еленой, цокая копытами по стеклянному полу, а в конце поднималась на задние ноги и торжественно трясла бородой.

Когда после выступления они вернулись в гримёрку, Матвей засомневался, что Елена достаточно хорошо осведомлена об особенностях поведения коз. Пока дрессировщице снимали с лица обильный телевизионный грим, Люсенька описалась в третий раз – ровно посреди комнаты. Как, интересно, это удалось существу, у которого проблемы с определением расстояний?

Над приключениями Люсеньки хохотали все в редакции, пересказывали друг другу историю целиком, живописуя всех её невольных участников – от обрызганного охранника до уборщицы, которая заявила, что за животными больше убирать не будет: «В следующий раз вы придумаете слона притащить, и если он справит тут нужду, то мы утонем».

От Матвея требовали подробностей, немного сочувствовали и удивлялись, что он не смеётся вместе со всеми.

А ему было не до смеха. Абсолютно. Во-первых, устал носиться за Люсенькой и организовывать уборку. Во-вторых, он, кажется, простудился, пока торчал на крыльце без куртки: ломило суставы, а внутри головы, где-то между бровями, пульсировало тяжёлое и горячее. И главное: к Дине снова пришёл тот, кого Матвей про себя называл Магнето. Он был немного похож на персонажа из «Людей Икс», только не на старого, а на молодого: высоким ростом и мышцами, которые просматривались под тонким джемпером; жёстким ртом и глазами, не умеющими улыбаться.

На этого человека Матвей впервые обратил внимание в «день барабанов»: Магнето вошёл в студию после записи, поздоровался за руку с кем-то из операторов-мужчин, а после направился в угол, где отдыхала на стуле Дина. Увидев его, она тут же встала – как встают перед учителем. Одёрнула свою полосатую толстовку, зачем-то поправила волосы и вообще как-то засуетилась. Матвей в это время прибирался в студии. За Диной он специально не подглядывал, это получалось само: что бы он ни делал, в какую бы сторону ни двигался, всё равно держал её в поле зрения.

Разговор Дины и Магнето длился недолго: он о чём-то настойчиво спрашивал, она слушала, насупясь, и иногда мотала головой. Когда он ушёл, Дина снова села на стул, но настроение у неё явно испортилось. И за те полчаса, которые оставались до конца рабочей смены, прежняя Дина так и не вернулась: она не напевала, не шутила с коллегами, не выбивала ритм на чёрном боку камеры.

Спрашивать, что это за человек и что ему надо, у самой Дины было неприлично; дураком надо быть, чтобы не понимать такого. Поэтому Матвей подошёл к одному из операторов, Павлу, самому молодому и разговорчивому. «Это наш новый шеф, начальник операторского цеха. Прежнего на пенсию отправили, хотя Михалыч ещё лет двадцать мог бы пахать. А этот, – Павел огляделся по сторонам и понизил голос, – шныряет тут без конца, придирается, разборки нам устраивает. Всё ему не так. И к Динке нашей прилип как банный лист».

Прилип – это было в точку. Магнето заходил в студию по несколько раз в день и обязательно подходил к Дине. Иногда после разговора они шли куда-то вместе. Возвращалась она одна, часто со стаканом кофе в руках и всегда грустная.

Матвей невзлюбил Магнето уже после первого разговора с Диной, да так, что мало тому не показалось бы. «Шеф, значит, – бормотал Матвей, протирая студийные столы и кося глазом туда, где Дина с напряжённым лицом что-то объясняла Магнето, – операторов начальник и мочалок командир». (Хотя если по правде, то звание «командира мочалок» больше подходило самому Матвею. Не уборщик, конечно, но недалеко от него ушёл.)

Матвей чувствовал: Дине не хочется ни разговаривать с Магнето, ни кофе с ним пить, ни даже стоять рядом. Почему тогда она не скажет ему об этом напрямую и не пошлёт куда подальше? Желание расспросить обо всём Дину бурлило в нём, как вода в забытой на плите кастрюле, но смелости (или глупости) на это хватило только в день знакомства с Люсенькой.

Помогла температура. Тот рабочий день никак не хотел заканчиваться и вымотал Матвея, как никогда раньше. А к вечеру стало ясно, что он заболел, и, похоже, всерьёз: руки-ноги отказывались слушаться, голова стала такой горячей, что об неё можно было зажечь свечу. Подержи фитиль у лба – он начнёт тлеть, а потом и зардеет колышущимся язычком. Ему становилось хуже с каждой минутой, и это было настоящей катастрофой, опаснее, чем наводнение вкупе с землетрясением. Не из-за плохого самочувствия, нет, – это он переживёт, а потому, что теперь мама запрёт его дома недели на две, не меньше. А значит, его обязательно уволят. Кому нужен сотрудник-хиляк, падающий с копыт от ерундовой простуды?

Выход был только один: болеть тайно. Каждый вечер мама его осматривает, обнюхивает, чуть ли не облизывает; если дотронется до лба – всё пропало. Значит, надо сбить температуру прямо сейчас. Немного денег у него было, но хватит ли их на аптеку, до которой ещё надо дойти-доехать? Скорее бы сделали банковскую карту! Аванс Матвею уже полагается, но его перечисляют на карту, а она ещё не готова.

Он решил спросить у Дины. Не про деньги, а про таблетки: у неё всегда был запас, и она никому не отказывала. Голова болит – к Дине, желудок прихватило – к Дине, мозоль от новых ботинок – тоже к ней. «У меня мама – врач, приучила носить с собой медикаменты на любой экстренный случай, – смеялась Дина, – вот я и закупаю таблетки и пластыри. А теперь весь этаж в курсе, кто тут “доктор Айболит, всех излечит-исцелит”, так что рюкзак у меня ещё на полкило тяжелее стал».

– Ты чего это? Такой бледный, что аж в зелень отдаёт. – Дина коснулась ладонью его лба. – Ёлы-палы, да ты как печка!

– Ага, – уныло согласился Матвей, – замёрз, пока Люсеньку на крыльце ждал.

– Люсенька дала жару, это точно, – Дина улыбнулась. – Но это, похоже, вирус у тебя, вряд ли простуда. Температура высокая, кости ломит, да? А горло не болит, и насморка нет. Значит, точно вирус. Тебе домой нужно, в постель, пить морс литрами и просто лежать. Только предупреди Лёшу, что как минимум неделю, а то и две тебя на работе не будет. И врача нужно вызвать, чтобы дали больничный.

– Нет! – Матвей замотал головой и тут же схватился рукой за спинку стоящего рядом стула.

– Э-э-э, ты чего? Голова кружится? А ну, давай садись. Если грохнешься в обморок, я тебя не подниму.

Пришлось сесть и сидя уговаривать Дину никому ничего не говорить, просто дать ему таблетку, а лучше несколько, чтобы принять сейчас, потом на ночь и ещё утром, перед работой. Она долго в сомнениях качала головой, но всё-таки согласилась, взяв с него обещание принимать таблетки вовремя и следить за температурой.

– Если к утру станет хуже, ты должен остаться дома, понял? И маме, я думаю, надо всё-таки сказать, что ты заболел. Объяснишь ей, как мне, что не хочешь пропускать работу. Она должна понять.

Пока Дина рылась в сумке, доставала оттуда препараты и писала на листочке, как их принимать, Матвей, прислонившись гудящей головой к прохладному штативу камеры, думал о маме. Она, может, и «должна», но точно не поймёт.

– Так, смотри… – только Дина протянула ему пакетик с лекарствами и листок бумаги, как появился Магнето.

– Здравствуй…те, Дина. Мне нужно с вами поговорить. – К Дине он обращался так, будто она чем-то ему обязана, а на Матвея даже не смотрел.

– Здравствуйте, Игорь Владимирович, – Дина отвечала Магнето, но смотрела на Матвея. – Разве вы не видите, что я занята? Сейчас я сделаю то, что должна, а после мы поговорим. Может быть.

– Это так срочно? – Магнето был недоволен и не считал нужным это скрывать. – А что это за мальчик? Почему посторонний в студии?

– Я не посторонний! – у Матвея от возмущения перехватило горло, и вместо того, чтобы гаркнуть уверенным басом или хотя бы баритоном, он засипел, как охрипший павиан. – Я…

– Игорь Владимирович! – Дина повысила голос. – Пожалуйста, отойдите в сторону и подождите, пока я закончу с нашим администратором Матвеем. Пожалуйста. Есть же у вас какие-то ещё дела в студии, кроме разговоров со мной?

– Дина, кто это? – когда Магнето, скорчив мину, отправился беседовать с кем-то из операторов, Матвей решился. Пылающий в нём жар расплавил все предохранители: в конце концов, теперь от этого мерзкого типа и ему досталось!

Дина молчала и крутила в пальцах какой-то флакончик.

– Дина!

– А? – она поёжилась, как от холода. – Ты, рассадник вирусов, давай домой шагай, а то, кажется, и меня уже знобить начинает. Вот смотри: тут таблетки, вот листок, где я записала, как их пить. Смотри не превышай дозу, а то отравишься. Вот капли, то есть спрей для носа. Если начнётся насморк, будешь брызгать, только тоже не очень часто. А! У меня вода тут есть, выпей одну таблетку прямо сейчас. Давай, давай, глотай!

– Он тебе не нравится, да? – Матвей запил красно-синюю капсулу, вода прокатилась по пищеводу обжигающе холодным комом. – Зачем ты тогда с ним…

– Матвей, он мой начальник, это не вопрос «нравится – не нравится».

– Ты грустная после разговоров с ним! Чего он от тебя хочет? Ему не нравится, как ты работаешь? Хочешь, я ему скажу, что ты лучше всех? – Матвея несло, и он это понимал, но остановиться не мог.

– Никому ничего не надо говорить, ясно? – Дина рассердилась. – Это взрослые дела, не лезь в них, понял? Всё, иди домой.

Понял. Он понял. Ушёл из студии, не попрощавшись и даже не поблагодарив Дину за помощь. И вместо того, чтобы доехать до метро на автобусе или троллейбусе, пошёл пешком. Шагал по укутанным в туман улицам, не чувствуя ни рук, ни ног, а только лицо, на котором, как на раскалённом металле, испарялась холодная морось.

Лихорадка и озноб по пути к дому вдруг сменились потной обморочной слабостью. «Температура упала», – подумал он, почти теряя сознание, и присел на стоявшую у чужого подъезда скамейку.

– Привет!

Ольга постриглась совсем коротко, и волосы у неё теперь были не розовые, а тёмные, с фиолетовым оттенком.

– Ты постриглась… – Её лицо расплывалось. То ли изображение искажали водяные капли, висящие в воздухе и мерцающие в свете фонарей, то ли Матвей действительно сейчас грохнется в обморок и будет тут валяться под скамейкой до утра, никому не нужный.

– Матвей, ты в порядке? – Ольга склонилась к нему, прикоснулась рукой ко лбу. Откуда у них у всех этот жест – у мамы, Дины, Ольги? Совершенно одинаковый. Может, всем девчонкам выдают его при рождении? – Температуры вроде нет или совсем небольшая.

– Я нормально, – он отвёл её руку от своего лица. Слабость чуть отступила. Надо вставать, идти домой, делать вид, что всё в порядке, что он просто устал на работе. И тренироваться «делать вид» надо прямо сейчас. – Нормально. Всё нормально.

– Ладно, – Ольга кивнула головой, но не отходила. – Я давно хотела тебе сказать: очень жалко, что ты ушёл из класса. Нормальных людей там почти не осталось. А придурков всяких Макс под себя подгрёб.

– Угу. – О Максе, Ячном и всех прочих говорить не хотелось. – Мне домой пора, устал на работе.

– Ты работаешь? Круто! А где?

– Слушай, давай в другой раз, а? – Матвей поднялся на дрожащие ноги.

– Ладно. Можем сходить куда-нибудь, посидеть, да?

– Можем. – У него вдруг заболела голова – сильно, резко, будто по лбу стукнули кувалдой.

– Может, я позвоню тебе? Или напишу.

– Напиши. – Она отстанет когда-нибудь или нет?!

Уже перед самым его подъездом Ольга попросила Матвеев телефон, набрала свой номер и тут же сбросила звонок: «Ну вот, теперь у тебя есть мой телефон, не забудь записать, ладно?»

Завтра, всё завтра. Если он доживёт.

А в детском саду её звали Лялей. Или Лёлей? Они дружили вроде. Качались на качелях, ловили жуков и стрекоз, прятались от воспитательницы на площадке младшей группы. Ляля (или всё-таки Лёля?) подарила ему на шестой день рождения пластикового Бэтмена с отломанным плащом. Куда он потом делся? Потерялся вместе с дружбой? Как она вообще возникает? Про любовь с первого взгляда говорят все, про дружбу с первой встречи молчат. А с Димкой у них была именно такая.

Была, да сплыла. Мессенджер Матвей проверял в фоновом режиме и уже привычно отмечал: сообщение не прочитано. И может, не будет прочитано никогда. Дружба с первого взгляда, оказывается, тоже заканчивается, как и любовь.

А ненависть? Сколько живёт ненависть с первого взгляда – такая, как Матвей испытывает к Магнето? А та, которая росла исподволь, как у него с Максом Раскатовым? Наверняка долго. Может, эти обе ненависти умрут вместе с Матвеем, лет через сто или прямо сегодня ночью.

Вопросы теснились в голове, толкали изнутри острыми локтями то лоб, то затылок, то виски. Температура снова начала повышаться, и он принял ещё одну таблетку, запив её в ванной водой из-под крана. На кухню сейчас ходить не стоило: все уже дома и могут заметить его состояние.

Зато час назад ему неслыханно, невероятно повезло, в первый раз за день. Папа и Илья задержались на работе, а мама чатилась с подружками, сидя в спальне. Выглянула на минуту, когда Матвей преувеличенно бодро крикнул из прихожей: «Ма, я дома!» – произнесла скороговоркой: «Всё хорошо, да? Ужин на кухне, поешь там без меня, ладно?» – и захихикала, глядя на экран смартфона.

И с ужином тоже подфартило: он был свежеприготовленным, а значит, мама может и не заметить, что из кастрюли с макаронами и из лотка с котлетами ничего не брали. Матвей намешал себе в самой большой чашке чаю с лимоном и малиновым вареньем и так устал от этого, что в свою комнату шёл, держась за стену. Проходя мимо кабинета-гостиной-спальни, услышал мамин голос: «Сын пришёл с работы, младший. Да, уже работает. На телевидении. А что учёба? Он учится, каждый день занимается, такой молодец!»

Раздевался он, как под водой: медленно, преодолевая сопротивление вязкого воздуха, морщась от боли в мышцах. Позже, роясь в поисках пакета с Диниными таблетками, столкнул со стола учебник. Шмякнувшись об пол, книга открылась, и с разворота на Матвея с укором глянул всё тот же бородатый дядька: занимаешься, значит? Уж молодец так молодец, ничего не скажешь!

Внутри, холодный и многоногий, шевельнулся страх: вдруг он не выполнит обещание, подведёт всех и потеряет то немногое, что ещё осталось в его почти безнадёжно разрушенной жизни? Но усталость и болезнь оказались сильнее: он провалился в сон и больше ничего не чувствовал до самого утра.