н прыгал, как живой, этот барабан. Протарахтел по полу и, обрадовавшись, что его не поймали, поскакал вниз по ступенькам. Небольшой, но причудливой формы, с выступающими гранями, он не просто катился, а метался вправо-влево, словно пытаясь увернуться от пули или стрелы. Владелец барабана, смуглый и невысокий, так удивился бегству инструмента, что не тронулся с места, а просто стоял и смотрел, как тот удирает.

Догонять барабан пришлось Матвею. Сбегая по лестнице, он чуть не сбил с ног здоровенного лохматого мужика в ярком пиджаке и со знакомым лицом. Здесь, в телецентре, такое случалось часто: вроде узнаёшь человека, но не можешь ни фамилии назвать, ни профессии, ни где ты с ним встречался. Может, это актёр. Может, певец, который сто раз мелькал на телеэкране, или охранник, которого ты видишь каждый день, когда идёшь на работу. И тут главное – не здороваться со всеми подряд. А то и сам по-дурацки выглядишь, и известного человека заставляешь без конца твердить «здрасте, здрасте, здрасте».

С этим, волосатым, он в запале погони не только поздоровался, но и извинился перед ним. И рванул за беглецом, который, судя по скорости, надеялся, как Колобок, укатиться подальше, скорее всего, в свою родную Африку. О том, что барабан родом оттуда, на чистом русском языке (который плохо сочетался с экзотическим видом) Матвею сообщил музыкант по имени Эндрю, обеими руками обнимая пойманный Матвеем инструмент, пахнущий горячим песком и дублёной кожей.

Через полчаса Матвей стоял в тёмном углу студии (чтоб ни в коем случае не попасть в кадр) и смотрел на Эндрю и его коллег-перкуссионистов. Непривычное слово (которое означало всего лишь человека, играющего на ударных) Матвей повторил про себя дважды, чтобы запомнить.

В ансамбле, который сейчас выступал перед камерой, не было ни гитар, ни скрипок, ни саксофонов – вообще ничего, кроме барабанов: маленьких, больших, круглых, продолговатых, похожих на бочку и напоминающих ребристые ёмкости непонятного назначения. Перед каждым из музыкантов стояло по несколько инструментов, перед Эндрю – целых шесть. Он почти неслышно, одними лишь губами, произнёс: «Ну, поехали», кончиками пальцев стукнул по маленькому круглому барабану, изрисованному по бокам странными символами, – и шоу началось.

Позже, наводя порядок в студии, Матвей вспоминал причудливый ритм, лица музыкантов и главное – их руки. Самые обыкновенные человеческие руки, на каждой – по пять пальцев, как у всех остальных. Но под этими руками барабаны то шептали, то бормотали, то тревожно ухали, то ревели подобно дикому зверю.

Интересно, сколько нужно тренироваться, чтобы научиться извлекать такие звуки из пустоты, заключённой внутри сосуда из дерева и кожи? У него вряд ли получится, сколько ни старайся. Когда-то мама хотела отдать его в музыкальную школу (хотя сам Матвей не очень туда рвался), и после прослушивания педагог посоветовал им заняться спортом, рисованием, да хоть на пяльцах вышивать. «Бывает абсолютный слух, а бывает абсолютное отсутствие слуха. Ваш случай как раз второй», – строгий усатый мужчина проводил их к выходу и погладил Матвея по голове, словно жалея.

Всю дорогу до дома Матвей приставал к маме с вопросом: «Почему этот человек сказал, что у меня нет слуха? Я же всё слышу!» – и радовался, что его не взяли. Но сейчас ему вдруг стало обидно. Нормально у него со слухом. Одну мелодию от другой отличает, даже напеть может так, чтобы у окружающих уши в трубочку не свернулись. И с чувством ритма тоже норм. То, что два часа назад отстучал Эндрю, Матвей может повторить хоть сейчас.

Он положил ладони на только что насухо протёртый студийный стол. Так. Сначала будто били старинные часы – размеренно, гулко. После начался дождь: негромко шуршал по подоконнику, звенел железом крыши, дробно молотил в закрытое окно. Бум, бум, бум! Тук-тук, тук-тук. Бум, тук-тук! Пальцы не хотели слушаться, старались шлёпнуть по столу без очереди, но Матвей усмирил их, нащупал ритм и последовательность сильных-слабых ударов. Бум, тук-тук, бум!

– У тебя получается.

Дина. Подошла со спины – легко и неслышно, как она умеет. Наверное, слушала его художества какое-то время.

– Шикарно играли ребята. Я тоже до сих пор ритм ногой отбиваю, еле выстояла за камерой до конца смены. И ведущих всё время хотелось подогнать: что вы еле языком ворочаете, в такт же не попадаете! – Дина засмеялась.

Невысокая, с короткой стрижкой, темноволосая и темноглазая, она была больше похожа на старшеклассницу, чем на двадцатишестилетнюю женщину. Вопрос о возрасте Матвей задал чуть ли не на второй день после знакомства, тут же понял, что брякнул глупость, смутился и начал сбивчиво извиняться, но Дина его успокоила:

– Да ладно, не парься. Я нормально к этому отношусь. Но с остальными нашими дамами, особенно с Оксаной, советую быть осторожнее. Обида будет смертельная, да ещё и лекцию прочтут на тему, что прилично, а что нет. А ты, кстати, старше своего возраста выглядишь. Лет на шестнадцать, не меньше.

Матвей подозревал, что Дина сказала это только для того, чтобы сделать ему приятное и придать уверенности в себе. И у неё получилось. После этого разговора он словно на самом деле повзрослел. Знакомясь с коллегами по программе, спокойно протягивал руку (мужчинам) или кивал (женщинам), называл должность («Я новый администратор»). Слово «помощник» он опускал как несущественное: обязанности одинаковые, ответственность тоже. Представлялся всегда полным именем и фамилией, как в анкетах пишут: Палеев Матвей, без всяких уменьшительно-ласкательных сокращений.

Из всех сотрудников программы назвать его Мотей попробовала только ведущая Оксана, но он просто не отозвался. Сколько она ни верещала «Мотя, Мотенька, позови гримёршу, мне надо носик припудрить!», он не оборачивался. Гримёрша через пару минут пришла сама: знала, что Оксана обязательно найдёт к чему придраться и вызовет её в студию, хотя грим никак не мог потечь через пять минут после нанесения – тем более что в студии ещё не включили софиты.

Матвей не понимал, какого чёрта Оксана корчит из себя незнамо что. Он быстро разобрался, как тут всё устроено: текст придумывают одни редакторы, телесуфлёр крутят другие, за камерами стоят операторы, в аппаратной сидят режиссёр, звукорежиссёр и куча других людей, которые и делают программу. А ведущая, получается, просто приходит в студию, расфуфыренная и накрашенная, выполняет указания, звучащие у неё в «ухе» («ухом» называли малюсенький передатчик, который вставляется прямо в слуховой проход), и читает слова, написанные другими. Правда, читала она хорошо, «с выражением» – как это называла их училка по русскому. Но Оксанин напарник, Юра, справлялся не хуже, при этом не изображал звезду мирового масштаба.

И Оксану, и Юру, наверное, узнают на улице и благодарят за работу; их снимают для обложек журналов и берут у них интервью. Известность – штука, видимо, довольно приятная. Оксану, когда она не важничает, вполне можно терпеть, а Юра вообще отличный парень (всегда здоровается с Матвеем за руку и не гоняет его по ерунде). И всё же становиться ведущим Матвей не хотел.

С первого дня работы он прикидывал: на чьём месте ему хотелось бы оказаться в будущем, лет через пять-десять? Не век же ему чай подносить и скакать по лестницам, догоняя убегающие барабаны. Надо искать «дело по душе», как сказал папа. И он присматривался, прислушивался, соображал.

Работу редактора отмёл сразу как неподходящую. Тексты, бумажки, приглашение гостей – это точно не для него.

Может, стать режиссёром? Матвей постоял во время записи за спиной Богдана (по возрасту он был чуть старше Ильи, но почти совсем седой), послушал, как тот командует операторами и ведущими, как произносит строгим голосом: «Готовность три минуты! Минута! Всем выйти из кадра! Камера, мотор!» А в конце: «Всем спасибо, все свободны!»

Из всех команд Матвею больше всех нравилась про «выйти из кадра»: было в ней что-то магическое. Как будто режиссёр имел власть над всем миром и всеми людьми: захочет – будет снимать, не захочет – заставит уйти, спрячет тебя от чужого взгляда на время или навсегда. И никто никогда тебя больше не увидит.

С другой стороны, режиссёр бóльшую часть времени просто сидел в кресле или ходил по студии, ничего не делая собственными руками. Поэтому Матвей стал приглядываться к другим телевизионным профессиям: звуковикам, видеоинженерам, осветителям, операторам. И как раз тогда познакомился с Диной.

– Как-то не принято, чтобы женщины операторами работали, – объяснила Дина его недоумение, когда Матвей понял, что она единственная девушка в операторском цеху. – Камера тяжёлая, двигать её нелегко, и стоять во время записей и эфиров приходится часами. И это если ты в студии. А если работаешь на выезде, например снимаешь репортажи, то таскаешь камеру на плече, а иногда и штатив для неё приходится на себе волочь. В общем, не очень пускают женщин в эту профессию.

Сама Дина, по её словам, всю жизнь мечтала быть именно оператором, из-за дяди, который работал на телевидении. Он и устроил её сюда, когда она окончила институт.

– Если б не дядя Витя, я бы сюда, наверное, не смогла устроиться. Должно было очень сильно повезти. У нас бывает, что берут людей по знакомству. То есть, конечно, смотрят, чтобы образование подходящее или опыт работы, но связи всё равно нужны. Или рекомендация. Может, это и неправильно, но мне очень помогло.

Дина готовилась к записи: посмотрела в видоискатель камеры, что-то подкрутила, чуть сдвинула её вправо.

– Я тоже по знакомству, – вполголоса признался Матвей, – у меня брат работает в телецентре, только на другом канале. А здесь у него друг.

– Кто-то из режиссёров? Или из редактуры?

– Не знаю, Илья мне не сказал. Говорит: лучше, чтобы ты не знал. Чтоб ни тебя, ни этого человека в сложное положение не ставить. Я, правда, не понял, чем это может навредить, но с Ильёй не поспоришь. Ему только повод дай – сразу насмехается и подкалывает.

– Да ладно. На работу же устроил? Значит, хороший брат у тебя. Ладно, Матвей, мне работать надо, потом ещё поболтаем.

Дина надела операторскую гарнитуру (наушники с приделанным к ним микрофоном) и откатила камеру чуть назад. Не похоже было, что ей это тяжело, хотя камера выглядела довольно массивной. Дина, правда, упоминала, что регулярно ходит в качалку, держит себя в форме, чтобы «ни одна сволочь не могла вякнуть, будто я слабая женщина и что мне здесь не место».

Неужели Дине кто-то может такое сказать? Она работает не хуже, а может, и лучше, чем остальные операторы. И, между прочим, всё идёт к тому, что скоро любую камеру, телевизионную в том числе, сможет одной рукой поднять даже ребёнок. Теперь цифра кругом, смартфоны снимают круче, чем мыльницы десятилетней давности (Матвей проверял, когда нашёл в ящике комода старый отцовский фотик).

И всё же на всякий случай Матвей решил заняться спортом. Илья давно зудит по этому поводу («Ты же рыхлый, как пуховая перина, а я – упругий, как ортопедический матрас!»). И Димка аккуратно намекал, что стоило бы («Вдвоём веселее будет и бегать по утрам, и гантели таскать»). Если Матвей окончательно решит, что хочет выучиться на оператора, то придётся начинать делать и то и другое. Или для начала – отжиматься и стоять в «планке».

Вообще-то он уже почти определился. Процентов на девяносто, не меньше. И сколько ни убеждай себя в том, что тебе просто нравится профессия, всё равно ясно: это в первую очередь из-за Дины. Из-за её способности разговаривать с любым человеком так, словно он самый главный и нужный, по крайней мере в этот момент. Из-за её улыбки и взгляда – внимательного и быстрого, которым она умела без всяких слов спросить при встрече: ты как? в порядке? Из-за того, что она была откровенна и много рассказывала о себе:

– У меня в школе тоже не очень сложилось. Наверное, слишком независимой была, за это и получала – и от учителей, и от одноклассников. Был один придурок, донимал меня всё время. Придумал, что Динка – это собачья кличка, и дразнил. Возьмёт в столовой каких-нибудь объедков, зовёт меня: «Динка, Динка, Динка!» – и цокает языком. Один раз засунул мне недоеденную котлету прямо в сумку, а у меня там работа была, что-то вроде реферата или доклада. Неделю ковырялась с ним, писала красивым почерком, картинки из журналов вырезала и вообще. Тут у нас урок, я достаю доклад – а он весь котлетой перемазан. Звонок уже прозвенел, училка в класс зашла, все садятся на свои места, а он зыркает в мою сторону и скалится. Да ты ешь, ешь! – Дина засмеялась. – Или тебе после моих рассказов котлета в горло не лезет?

Они уже несколько раз ходили вместе на обед. В первый раз Матвей весь извёлся: он же фактически с девушкой и, наверное, должен за неё заплатить? А денег в кармане – только-только на одного (карманные ему выдавали раз в неделю и строго определённую сумму: как хочешь, так и распоряжайся, но больше не проси). Но Дина по пути в столовую предупредила, что всегда платит за себя сама: «Это моя принципиальная позиция, и я надеюсь, что ты будешь её уважать». Матвей был и рад, и разочарован одновременно. Ладно, как-нибудь он решится (после зарплаты, например) и пригласит её хотя бы на кофе. Без всякой там ерунды, а просто по-дружески.

– Да не, нормально. – Матвей сунул в рот последний кусок котлеты и принялся за компот. – А что ты сделала с этим придурком? Ты не могла его не наказать, мне кажется.

– А ты, смотрю, уже неплохо меня знаешь, – Дина улыбнулась. – Нет, конечно, не могла. Подскочила к нему со спины и жирные страницы с объедками прямо в его противную рожу сунула.

Дина была смелой. Она была как Димка, и даже их имена звучали почти одинаково. Матвей никогда не верил в знаки, символы и прочую мистическую чушь, но это сходство его завораживало. Один раз он даже оговорился, обращаясь к Дине, и не потому, что не отличал их друг от друга, просто язык за семь лет привык, что после «ДИ» должно следовать «М».

Дина оговорку не заметила: в студии было шумно. Постановщики двигали мебель, осветители настраивали софиты, ведущие готовились к интервью и мешались под ногами, разгуливая туда-сюда со стопками бумаг в руках. Ещё минут десять – и всё будет проверено, расставлено, приведено в порядок, и сверху раздастся громовой голос режиссёра: «Всем выйти из кадра!»

– Смотри, – тихонько говорила ему Дина, пока не началась запись, – на всех камерах разное изображение. Они как бы смотрят на студийное пространство с разных сторон. Но это не всё: кадр на каждой камере должен быть разной крупности. Одна снимает общий план, то есть всю студию целиком. На второй – ведущие вдвоём, на третьей и четвёртой – крупные планы каждого ведущего по отдельности или гостя. Режиссёр сидит в аппаратной и переключает камеры, и потом зритель видит кадры по очереди: крупный, средний, общий, снова средний. И у него возникает ощущение, что он находится прямо тут, в студии, и всё разглядывает собственными глазами. А ещё на полу есть специальные метки, за которые ведущие не должны выходить, иначе вывалятся из кадра.

О работе Дина могла говорить бесконечно, а Матвей мог бесконечно слушать. Ему даже стало казаться, что он и сам уже готов встать на место оператора. Сил двигать камеру у него хватит точно, что нажимать и крутить, он знает, как и то, что кадр должен быть красивым. «Я не могу объяснить точнее, – говорила Дина, покусывая губы, – существуют, конечно, всякие законы композиции и прочее, чему меня учили. Но главное – кадр должен быть красивым. Чтоб на него хотелось смотреть долго, как на картину».

А Матвей бы и смотрел: на кадр, на камеры, на Дину. Он вообще бы не выходил из студии, но у его непосредственного начальника, администратора Лёши, всё время находились поручения. «Матвей, сходи сюда. Матвей, принеси то. Матвей, Наташа просит тебя встретить гостей. И будь готов – у них куча оборудования. Да чёрт его знает какого. Вроде барабаны».

Матвей ходил, приносил, встречал, таскал. Куда деваться? Во-первых, он на это подписался. Во-вторых, старший брат грозил ему страшными карами за малейшие провинности на работе.

Когда Илья первый раз завёл с ним разговор о телевидении, Матвей рассмеялся. Только смех получился злой. «Не надоело тебе? – спросил он брата. – Достали твои шутки! Это уже издевательство какое-то». Обидно было до слёз: всего неделю назад Илья собирался защищать его от любых обидчиков, а теперь – всё заново, троллинг восьмидесятого уровня. «Мотька, да ты чего? – Илья тоже, кажется, обиделся. – Я серьёзно! Поговорил с одним знакомым, у них есть место помощника администратора. Программа развлекательная, не новостная, к тому же идёт в записи, а не в прямом эфире. Работа, прямо скажем, не очень интересная, и денег не слишком много, но могут оформить официально, возраст позволяет. Для начала на три месяца договор будет, а там как пойдёт».

Глаза Ильи за толстыми линзами были серьёзными, но Матвей всё равно не верил. Даже когда сходил и познакомился со своим будущим наставником Лёшей. И когда потом Лёша завёл его в кабинет главного редактора, представил и многозначительно сказал: «Наш парень, за него поручились». «Ну и отлично», – рассеянно ответил бородатый мужчина, похожий на геолога из старого фильма, и снова уткнулся в бумажки на столе.

Даже когда Матвей получил на руки пропуск с собственной фотографией, происходящее казалось сном. (У пацана на фото были вытаращенные глаза и щёки как у хомяка; а хохолок на макушке, который Матвей приглаживал минут пять, встал дыбом и сделал его похожим на упитанного Чиполлино.) И только когда накануне первого рабочего дня Илья посадил его за кухонный стол, сам сел напротив и начал читать лекцию, на Матвея накатило: ёлы-палы, он действительно будет работать на ТВ!

– Значит, так, – Илья сделал взрослое уныло-строгое лицо, – как ты понимаешь, никто не горит желанием нанимать подростков. Работать полный день вам нельзя, спрашивать, как со взрослых, тоже не всегда возможно… Ты помолчи пока, дай мне сказать. Тебя взяли только потому, что я за тебя поручился. И мои друзья, серьёзные люди, тоже. И если ты нас подведёшь… Помолчи, говорю. Повторяю: если ты облажаешься, то подведёшь не только меня, но и других людей, которые дают тебе шанс. И ещё одно: ты сказал, что хочешь работать, – я нашёл тебе работу. Но учиться ты всё равно должен. Домашние задания и аттестации – на твоей совести. Родители пошли тебе навстречу, хотя могли бы… Ну, ты сам понимаешь. Так что если ты на это дело забьёшь… то есть наплюёшь… Короче, не будешь учиться – я сам тебя уволю с телика и в школу за ручку буду водить, понял? Ладно, я закончил. Теперь ты, оболтус. Что скажешь, надежда российского телевидения? – Выполнив обязательную программу по воспитанию младшего брата, Илья снова стал Ильёй.

Матвей молчал. И думал о том, что понял наконец смысл выражения из басни – «в зобу дыханье спёрло».

– Илюха, – он вздохнул, – спасибо тебе. Я… постараюсь, правда. Я не подведу. Спасибо.

С того разговора прошло недели три. С работой Матвей справлялся нормально, никто не жаловался. Неделю назад главред, выступая на еженедельной летучке, говорил о Матвее и хвалил его. Правда, никак не мог вспомнить его имя, а фамилию – даже и не пытался: «У нас недавно появился новый сотрудник. Администратор. Андрей, то есть Сергей, то есть… В общем, работает он хорошо и вполне влился в коллектив». Некоторые пытались подсказать главреду, как двоечнику у доски, но это не помогло. А Лёша шепнул Матвею на ухо: «Ты не расстраивайся, что он не помнит, как тебя зовут. У нас тут как в армии: лучшее место – подальше от начальства и поближе к кухне, или хотя бы к студии».

Матвей и сам подумал, что страдать из-за этого не стоит: в школе, например, директор редко знает имена нормальных учеников, зато хулиганы у всех на слуху. В общем, на работе всё было терпимо, а иногда и хорошо.

С учёбой дела шли хуже, вернее, не шли совсем. Каждый вечер он запирался в комнате, садился за стол, открывал первый попавшийся учебник, иногда тетрадь. Но прочитанное вылетало из памяти мгновенно, ответы на задачи не хотели совпадать с правильными, а запятые не ставились в нужных местах.

Каждый раз по пути домой он обещал себе: сегодня я всё сделаю, сегодня обязательно, сегодня точно наверстаю! И в тот день, который он стал называть «днём барабанов», Матвей был полон решимости: никаких видеороликов и игр, никакой хандры и тоски, а только учиться, учиться и учиться!

Подходя к подъезду, он вздрогнул: на Крышке на полную мощность врубили какой-то унылый рэп. Слов было не разобрать, одно только бормотание и примитивное бум-бум-бум, от которого становилось тошно и начинало зудеть внутри черепа.

Обычно мимо Крышки Матвей проходил быстрым шагом, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Если бы только можно было хоть как-то её обойти! Но попасть домой, не увидев хотя бы издалека торчащий из земли люк, было невозможно – разве что влезать в свою комнату через окно (он, может, так бы и делал, если б не третий этаж).

Мерзкое бумканье колотилось в голове ещё час после того, как Матвей вернулся домой, и у него не сразу получилось вспомнить ритм, который звучал в нём весь день. После ужина, уже в своей комнате, он расчистил место на столе, положил на него ладони, задумался на секунду. Тук-тук, тук-тук. Бум, тук-тук! Бум, тук-тук, бум!

Стол звучал негромко, но весело. Отбивать ритм вообще можно на чём угодно, всё вокруг – немного барабан, даже человек. Как дотронешься – так он и отзовётся. Мама при встрече провела пальцами по его голове, заглянула в глаза, спросила, как дела, – чуть слышная мелкая дробь. Папа непонятно пошутил и чрезмерно восхитился его трудовыми подвигами – сбивчивые, полусмазанные касания без очевидного ритма. Илья заглянул в комнату, спросил, как дела с учёбой, на ответ «нормально» отозвался ехидным «ну-ну, смотри мне» – ритмичный бой с ускоряющимся темпом, от которого по спине ползут мурашки.

А ещё – Дина, разговоры с которой откликались в Матвее таким затейливым ритмом, что ни один Эндрю не смог бы повторить.

И Димка. Который всё ещё молчал. Ни слова, ни стука, ни касания – вообще ничего.

– Слышь, Димон? – сказал Матвей бородатому дядьке в учебнике истории. – Хорошо тебе там? Нормально, да? Ну и фиг с тобой. Обойдусь. У меня теперь новая жизнь, новые друзья – взрослые люди, которые занимаются серьёзным делом. Я тебе не нужен – и ты мне, значит, тоже. Выйди из кадра, Димон. Выйди!