Прежде чем увидеть Сапфировые копи, мы чувствуем их запах. Вонь как от гнилых яиц и чего-то металлического. Из огромной ямы поднимается голубоватый дымок, до нас доносятся команды, отдаваемые лающими голосами. Я не могу удержаться, чтобы не посмотреть сквозь трещины в скалах на происходящее внизу. Но потом жалею об этом. Никогда, сколько бы зим ни прошло, не смогу забыть, что увидела.

Представьте невероятных размеров яму, заполненную серым и голубым дымом, который поднимается, кажется, из центра земли. Сотни азельцев с кандалами на шеях спускаются в нее, один за другим. Некоторые хрипят и надсадно кашляют, но их все равно заставляют работать. Позади несчастных стоят скучающие надзиратели, то и дело тыкая длинными дубинками в спины работников. Возраст азельцев самый разный – от четырех до восьмидесяти зим, здесь работают как дети, так и старики. Но лица у всех изможденные и худые, выражения обреченные.

Когда кто-то падает на колени, его тащат к самой глубокой и черной части пропасти… и бросают в нее. Увидев это, я закрываю рот ладонью, чтобы не закричать. Жестокость происходящего поражает. Голова у меня кружится, глаза болят от дыма. Невозможно не ощущать ненависть, переполняющую надзирателей, и не сочувствовать всей душой несчастным, которым выпала такая кошмарная судьба.

Главный собор в моем королевстве расписан фресками в черных и багровых тонах, изображающими семь кругов ада. Эта яма, толпа несчастных, похожих на привидения работников напомнила мне о них. Невыносимое, доводящее до отчаяния зрелище.

Кила отсылает девочку ко мне. Я киваю, давая понять, что позабочусь о ней и ребенке. Кила с группой воинов бесшумно двигаются к копям.

ХРЯСЬ!

Удар дубинкой.

БАХ!

Надо прекратить это безумие!

Девочка замечает, как я смотрю на происходящее.

– Два моих брата сейчас внизу, в шахте. И двоюродные братья тоже. Тетя работала здесь еще две недели назад… а потом стала одним целым с шахтой.

Безразличие, с которым она произносит «стала одним целым с шахтой», не укладывается в голове. Ясно, что оно свидетельствует о долгой психологической обработке. Воспринимать эту кошмарную жизнь как нормальную возможно, лишь если ее не с чем сравнить.

Кила и воины передвигаются незаметно, в этом и заключается самая суть умения красться. Подкрадывающихся людей можно обнаружить лишь в самый последний момент, когда уже слишком поздно что-то предпринимать.

Я с болью продолжаю наблюдать за ужасом происходящего. Вдруг наш план не сработает? Что будет с нами? От нас останутся лишь скелеты в шахте? Меня пробирает дрожь. У работников может появиться искушение броситься в черную яму, лишь бы покончить с невыносимыми страданиями. Но оковы на шее связывают одного со многими другими, а значит, в бездну они отправятся вместе. Возможно, именно по этой причине людей заковывают в кандалы.

Мне кажется, я стою здесь целую вечность, понятия не имея, что будет дальше, чем закончится наша вылазка. Меня тошнит и бьет сильная дрожь. Время тянется медленно, я начинаю думать, а может, воины решили действовать иначе. Смотрю туда, откуда они спускались к яме… но их не видно.

А затем все случается молниеносно, и я едва верю, что это вообще происходит. Если бы я моргнула в тот момент, то пропустила бы самое главное.

Мне очень хочется рассказать вам, как все было, но рассказ займет гораздо больше времени, чем само событие.

Когда надзиратели теряют бдительность или начинают дремать, вероятно, из-за ядовитых испарений из копей, Кила и воины бесшумно выходят из-за их спин и немедленно, по сигналу, закрывают им рты и подносят клинки к горлу. Некоторые из надзирателей, спотыкаясь, еще делают несколько шагов вперед, другие сразу падают на землю. Скалы становятся багровыми.

Все происходит слаженно, и никто из охранников не избегает смерти. Работники, не обращая на это внимания, продолжают шагать к яме. В отсутствие надзирателей они действуют как заведенные машины.

– Остановитесь! – кричит Кила, и эхо повторяет ее призыв.

Несчастные замирают – им внушили, что выполнять приказы надо безропотно, не задавая вопросов.

Большинство смотрят в землю, ожидая дальнейших распоряжений.

– Я Кила, хранительница и староста Серых скал. Мы убили ваших угнетателей. Теперь вы свободны.

Некоторые работники поднимают глаза и растерянно щурятся.

– Вы больше не обязаны гнуть спины в этом кошмарном месте. Мы снимем с вас цепи и освободим.

Подростки и дети начинают улыбаться… словно знали, что кто-нибудь обязательно их спасет. Что спасение неизбежно. Люди постарше, проработавшие в копях годы, выглядят озадаченными.

Кила и воины снимают с несчастных оковы, забрав ключи у мертвых охранников. Я боюсь, что эти люди, будто загипнотизированные надзирателями, могут запротестовать. Но постепенно им становится понятен смысл происходящего… и медленно к ним возвращается жизнь.

Словно присоединяясь к ним, ребенок начинает гукать.

Это веселит нас, и мы смеемся.

– Да, ты тоже свободен, малыш.

Кила возвращается к нам.

– Поздравляю, – говорю я. – Ты совершила невозможное.

– Да, но это оказалось слишком просто.

– Что ты хочешь сказать?

– Во всем этом есть что-то странное. Почему подобный ужас длился так долго, если ему можно было легко положить конец?

– Вероятно, несокрушимой казалась сама его идея. Или его бесстыдство, – размышляю я. – Вероятно, поэтому никто и не пытался бороться.

– Может быть, – соглашается Кила. – И все же здесь кроется какая-то загадка. Что-то во мне – чувство, инстинкт – не верит в эти объяснения.

– Кила, посмотри вокруг. Ты видела что-нибудь более вдохновляющее? – Я указываю на празднование, которое разворачивается внизу. – Лови момент и радуйся.

– Да, ты права, – признает она. – Но, если честно, боюсь, я просчиталась. Я надеялась, что кто-то из освобожденных сможет и захочет вступить в наше войско. Но глядя на них, понимаю, что это невозможно. Не по их вине. Какие из них воины. Некоторые едва ходят.

– Возможно, они обладают навыками, о которых мы и не подозреваем.

– Возможно, – задумывается Кила.

– В любом случае им больше не придется горбатиться в копях. Какую же тяжелую и унизительную жизнь они вели!

– Да, они изрядно настрадались, – соглашается Кила, глядя на веселье освобожденных. – Наверное, к лучшему, что мы будем сражаться без них.

– А с ними что станется? – спрашиваю я.

– Это зависит от них самих. Разве нет? Кто-то вернется на родину. Другие могут отправиться туда, где зародилась их азельская вера.

Мы неспешно едем назад по пустынной местности. Я оглядываюсь и вижу окутанные дымом Сапфировые копи – дым над ними серый и голубой. Сколько людей похоронено здесь? Сколько привидений населяет это место? Как будет жить королевство, когда в нем не станет сапфира, утоляющего непреодолимое желание его обитателей быть красивыми?

Что ждет Алебастину? От этой мысли меня пробирает дрожь.

Младенец смотрит на меня, его глаза поблескивают в свете солнца. Мы все сделали правильно.