Нас с Килой сопровождают около двадцати воинов верхом на лошадях, среди них есть как молодые мужчины, так и женщины. В дороге мы не встречаем ни ночных собак, ни дьявольских кошек, компанию нам составляют лишь ящерицы и змеи. Возможно, зверей пугает численность нашего отряда, и они предпочитают, греясь на солнце, следить за нами со скал.

На полпути к Сапфировым копям мы натыкаемся на скопление деревянных хижин.

Кто-то спешивается, чтобы выяснить, куда мы попали.

– Как думаешь, в этой деревне живут азельцы? – обращается ко мне Кила.

– А кроме азельцев, в этих местах никого нет?

– Почти они одни. Несчастных сгоняют сюда работать со всех королевств. Некоторые немощны и слабы; другим просто очень не повезло, – говорит она. – Люди из Алебаста, Клифа и Джоупи со временем все без исключения становятся азельцами, верящими в древние суеверия. Думаю, эта вера их спасает…

– Может, эти лачуги – их жилища, – говорю я. – Хотя с виду они слишком маленькие.

– Ты заметила здесь кого-нибудь? Я не вижу ни души. – Кила берет поводья и едет в сторону поселения. Мы приближаемся к нему и вдруг слышим плач – плачет младенец, – доносящийся из одной из мириады хижин.

Мы, переглянувшись, пытаемся определить, откуда доносятся звуки, и направляем туда лошадей.

По пути нам не попадается ни одного жителя. Мы спешиваемся и идем на крик ребенка, а ветер вздымает пыль вокруг.

Крошечные лачуги вблизи оказываются ужасными: беспорядочно сколоченные куски дерева, щели, жужжащие мухи. Хотя эти жилища не больше повозки, в каждом по несколько коек. В одной хижине я насчитала десять спальных мест. Значит, в ней спят десять человек. Это сложно представить.

Наконец мы находим орущего во все горло младенца, запеленатого в ветхое одеяльце. Обычно вид новорожденного – благословение, но в этом случае – что-то кошмарное. Младенец невероятно худ, его лицо в грязи и саже, и он успел уже не раз испачкать одеяльце.

Слышится непонятный звук.

Мы оборачиваемся и видим девочку зим тринадцати, она стоит у койки.

– Пожалуйста! Пожалуйста, не выдавайте меня, – умоляет она. – Обещаю, я завтра вернусь на работу. Просто я…

– Мы не собираемся никому ничего говорить, дорогая девочка, – перебивает Кила. – Мы не твои хозяева и не хотим ими быть.

– О. А кто же вы? – удивляется она. Ее лицо покрыто грязью, а в поношенную одежду въелась голубоватая пыль. Девочка босая. Глаза огромные, темно-карие, они ярко выделяются на худом лице.

– Почему этот ребенок здесь один? – спрашивает Кила.

– Потому что все дети остаются дома одни, – отвечает девчушка.

– Но он может умереть, – ужасаюсь я.

– Да, многие умирают. – Она говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся. – Я решила остаться сегодня дома, чтобы позаботиться о нем. Но это нарушение правил, и если меня обнаружат, могут бросить в шахту.

Мы с Килой переглядываемся.

– Понятно. Вот немного еды и воды. А для ребенка есть молоко? – спрашиваю я.

– Чуть-чуть. Его мать работает в копях.

– Почему бы тебе не поехать с нами? У нас дела, но мы не можем оставить тебя здесь, – говорит Кила. – К ночи в деревне никого не будет.

Я даю девочке хлеб и воду. Она, немного посомневавшись, набрасывается на еду с такой жадностью, словно много недель ничего не ела. – Скажи, копи отсюда далеко? – спрашиваю я.

– Нет. На лошади совсем близко, ну а пешком, конечно, подольше, – говорит она, не переставая есть.

– Сколько там надзирателей? – продолжает выяснять обстановку Кила.

– Вы имеете в виду охранников? Обычно около двадцати. Они хорошие. Им нельзя задавать вопросы. – Она проговаривает это нараспев, как мантру.

– Сколько в копях работников? Твоя мать там? – продолжаю задавать вопросы, которых у меня множество.

– Нет. Она получила увечья, работая, – отвечает девочка, глядя на грязный пол.

– Тут есть доктор?

– Те, кто покалечился в копях, становятся избранниками. Их бросают вниз, – говорит она. – Приносят в жертву Сапфиру.

Услышав это, я всеми силами стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

– Так сколько там работников? – повторяет вопрос Кила.

– Сотни, наверное; трудно сказать. Каждый день многих приносят в жертву Сапфиру. Говорят, это большая честь, – добавляет девочка.

– Ты в это веришь? В то, что это честь? – допытываюсь я.

– Хотите, чтобы у меня были неприятности? – В ее голосе звучит страх.

– Разумеется, нет. – Я, улыбаясь, протягиваю ей фляжку с водой.

– Скажи, – спрашивает Кила, – ты можешь отвести нас к копям?

Она быстро проглатывает большой кусок хлеба.

– Вы обещаете не выдавать меня?

– Не просто обещаем, – заверяю ее. – Я клянусь тебе.

Кила начинает терять терпение:

– Поехали с нами. Покажешь дорогу. Но помни, мы должны вести себя очень тихо.

– А как же ребенок? – беспокоится девочка.

– Мы укутаем его получше и отдадим моей подруге, – обещает ей Кила. – Ему нужно тепло, нельзя оставлять его на таком холоде.

Девочка на секунду задумывается, а затем согласно кивает.

Не успеваю я опомниться, как укутанный в кусок ветхой материи ребенок оказывается привязанным к моей груди. Забавно, но как только я его беру на руки, он немедленно перестает плакать. А потом, убаюканный мерной поступью лошади, крепко засыпает.

Этот драгоценный, мирно спящий сверток завладевает моим вниманием на пути к копям. Он не ведает, что скоро его судьба может кардинально измениться.

И я не знаю, к добру это или к худу.