Петьке было стыдно. Не ежеминутно, но часто, как никогда раньше. Он не сразу понял, что с ним такое происходит и почему внутри ворочается мутное, тошное, будто бы даже пупырчатое, как огромная тропическая жаба, которую Петька однажды видел по телевизору. А потом понял: это ему стыдно. Даже не перед Сашкой, Леткой, мамой, бабушкой, а словно бы перед самим собой. Что с этим делать, он не знал, и как избежать этого – не знал тоже. Но самым странным и даже пугающим был не сам стыд, а недоумение: почему он, Петька, почти взрослый, сознательный и рассудительный человек, всё время делает то, от чего жаба оживает и начинает толкаться?

Вот зачем он тогда, в приюте, наврал Сашке и Летке? Зачем?! Но наврал ведь, натрындел, наворотил небылиц с три короба. По сути, вроде всё правда: и поездки, и магазины, и разговоры, а по факту… На самом деле не так уж здорово было проводить время с отцом. Не совсем противно, нет, но не настолько хорошо, как Петька уверял друзей и себя. Не так уж хотелось ему, мучаясь в пробках, мотаться по городу по непонятным отцовским делам, подолгу сидеть в холлах гостиниц и бизнес-центров, иногда в таких неудобных и жёстких креслах, что от них болела… В общем, всё болело. А кое-где кресла оказывались вроде и удобные, но такие глубокие, что Петька с его ростом не мог сразу выбраться. Сядешь – ноги выше головы торчат, а если хочешь подняться, то начинаешь барахтаться, как в куче ваты или болотной жиже.

А бесконечно сидеть в приёмных, где ненормально тонкие и высокие молоденькие сотрудницы сладко сюсюкали и пичкали его шоколадками? У-у-у, тоска! Отец, уходя в кабинет к очередному важному человеку, негромко, но строго говорил Петьке: «Сиди тихо, ничего не проси, телефон не включай, это неприлично». И он ведь не просто говорил, а почти приказывал! Поныть Петька, как он привык с мамой и бабушкой (ну, мам, ну я чуть-чуть, ты когда придёшь, а то мне ску-у-учно!), почему-то не решался и шоколад, между прочим, терпеть не мог.

Петька не один раз замечал, что отец им вроде как хвастается. Типа, это мой сын, познакомьтесь, отличный парень и взрослый совсем уже. И Петьке, хочешь не хочешь, приходилось делать вид, что он очень рад, кивать, улыбаться, пожимать руки, как это делал отец… С этими рукопожатиями, кстати, вообще какой-то бред. При встрече как сцепятся и трясут, трясут друг друга, будто душу хотят вытрясти. Когда отец после разговора выходит из кабинета, он снова оборачивается и снова они руки жмут. А потом отец этого человека с Петькой знакомит, и теперь уже ему приходится здороваться. Сколько рук Петьке пришлось перетрогать за эти несколько недель – это ж просто ужас какой-то! Всяких рук: больших, худых, шершавых, мягких, пару раз даже липких каких-то. У одного отцовского коллеги или «партнёра» (отец часто употреблял это слово) рука оказалась просто мокрой, как будто он её вымыл, а высушить забыл. И Петьке от этого стало так противно, что пришлось незаметно вытереть руку об новую толстовку. И когда он вернулся домой, тут же кинул её в стирку.

И вот об одежде ещё! Тоже малоприятная штука. В приют, например, Петька собирался одеться нормально, удобно, чтоб можно было и с собаками пообниматься, и побегать с ними по оврагам, или с Сашкой где-нибудь на траве побороться-покувыркаться. Но отец, сообщая Петьке об их предстоящей встрече, всякий раз напоминал: «Ты там, это… Надень что-нибудь из того, что я тебе купил. Мы в пару мест заедем, надо, чтоб ты выглядел прилично».

Прилично! А что, до этого было неприлично, что ли?.. Нормально он одевался! Отец, конечно, накупил ему всякого, в том числе того, о чём Петька не просил и даже не намекал. А по магазинам ему ходить не нравилось: долго, муторно, душно. Назойливые продавщицы заглядывали отцу в глаза и подлизывались к нему, как некоторые отличники к вредным учителям. К тому же отец всё и всегда выбирал сам (нужный размер он непостижимым образом определял моментально, на глаз), а на то, что понравилось самому Петьке, смотрел так, что становилось ясно: за это он платить не собирается.

Пару вещей Петька принёс домой прямо в фирменных пакетах и с бирками, и мама, увидев цифры на ценниках, сжала губы в ниточку и даже, кажется, побледнела. После Петька слышал, как она за закрытой кухонной дверью спрашивала у бабушки нервно и как-то растерянно: «Это что, он его покупает? Покупает, да?» Что мама имела в виду под этим «покупает», Петька толком не понял. Как можно купить живого человека, тем более собственного сына? У нас, в конце концов, нет никакого рабства, как в древности было в Риме и Америке. Но после того случая ценники Петька стал отрывать перед входом в подъезд, а некоторые купленные отцом вещи сразу запихивал в шкаф, подальше от маминых глаз. И надевать их почему-то стеснялся.

С мамой и бабушкой была отдельная беда. Они не приставали по ерунде, не лезли с рассказами о своих делах, с поучениями и всякими занудствами. Вообще не лезли! До такой степени, что Петьке иногда казалось, что им до него нет дела. Раньше как? Петя то, Петя сё, Петя поешь, Петя спать, алгебра-падежи-инглиш, грязные носки под кроватью. А теперь? Дневник показать не просят. Уроки не то что не проверяют, но даже редко интересуются, сделал ли домашку. На встречи с отцом отпускают без звука, только просят возвращаться вовремя и звонить, если задерживаешься. А как эти встречи прошли – не спрашивают. Совсем! Бабушка один раз попробовала, но мама на неё так посмотрела, что бабушка на полуслове себя оборвала, в самом прямом смысле: успела сказать только «а куда вы сего…», а «-дня» проглотила вместе с куском котлеты. А потом вскочила, шмякнула на Петькину тарелку ещё одну котлету и стала заваливать её жареной картошкой, ложку за ложкой, ложку за ложкой, хотя он уже доедал свою порцию и добавки не просил. Тут Петька и брякнул в очередной раз что-то вроде «Да что вы меня… откармливаете, как поросёнка, уже не лезет ничего».

Это «бряканье» повторялось почти каждый день, и Петька уже начал бояться вообще рот дома раскрывать. Потому что все эти слова – то злые, то глупые (он сам знал, что они глупые, но всё равно говорил!) – выскакивали из него словно сами собой. Потом он на себя злился, думал о том, что надо бы извиниться, но почему-то не мог. Несколько раз даже заходил на кухню, где сидели мама и бабушка, какие-то понурые, скучные, совсем не похожие на себя прежних, и, запинаясь, начинал: «Я… я хотел…» «Чего?» – с надеждой спрашивала мама и смотрела на него так жалобно, что, казалось, сейчас заплачет. И он, буркнув: «Чего-чего? Чаю налить!», снова уходил к себе безо всякого чая, закрывал дверь, валился на кровать. Сердиться на родных за такое было совсем уж тупо, но он всё равно сердился и обижался, теперь уже за то, что они обижались на него.

Однажды, валяясь так в обнимку с Морфеусом, он подумал: а вдруг у меня раздвоение личности? Ну а вдруг?! Не может же человек делать и говорить то, что вовсе не собирался, а то, что собирался, – не говорить и не делать? Значит, что-то с ним, с этим человеком, не так? Он вспомнил, что однажды мама смотрела фильм, где человек совершил убийство, но не знал об этом, потому что на самом деле убил вовсе не он. То есть на самом деле он, то есть его вторая личность, про которую первая даже не подозревала. Расследовал это преступление очень хороший сыщик, не хуже Шерлока Холмса, наверное. И он видел: улики против убийцы железные, просто несокрушимые, но этот вроде как убийца очень искренне уверяет, что ни в кого ножом не тыкал. А потом, когда сыщик вместе с врачом-психиатром сумели заставить вторую личность показать себя, то у этого убийцы (и одновременно не-убийцы!) не только голос изменился, но даже лицо стало немного другое.

Вспомнив фильм, Петька схватил телефон и стал гуглить про раздвоение личности. Но довольно быстро понял: не, это не про него. Он-то всё помнит, всё-всё, хотя кое-что предпочёл бы и забыть. И испытал одновременно и радость (а кто бы не обрадовался на его месте?), и безнадёжную тоску. Всё по-прежнему было непонятно и не сулило ничего хорошего.

В тот день, когда он вернулся с дачи, вначале всё складывалось нормально и даже хорошо. Он похвастался новым телефоном маме и бабушке, и они вроде бы даже обрадовались. Или просто сделали вид. Потом приходил Сашка, и Петька, словно и не желая этого (снова и опять!), начал расписывать, как классно было на даче, какой дом, какой бассейн и прочая дребедень. А когда Сашка уходил, Петька зачем-то сказал гадость про маму и бабушку. Сказал – и сам испугался, потому что в очередной раз не мог понять, как это получилось. Глядя под ноги, проскользнул к себе в комнату; тихонечко, чтоб ни стука, ни скрипа, закрыл дверь; лёг, не раздеваясь, на кровать и сунул голову под подушку, оставив только небольшую дырку, чтоб дышать.

Эту фразу, про «бабские разговоры», Петька услышал как раз на даче, от её хозяина. Знакомясь, Игорь Николаевич сразу же предложил звать его просто Игорем. Петьке показалось странным и неудобным называть взрослого и почти незнакомого дядьку по имени, так что он старался обходиться вообще без обращения. Просто говорил «скажите, пожалуйста», или «где у вас это», или «а можно я ещё раз поплаваю в бассейне». Игорь Николаевич (даже сейчас, мысленно, Петьке не удавалось отбросить отчество) кивал, улыбался и вообще был вроде бы нормальным таким чуваком; может, только слишком громким.

Они там, на даче, вообще все оказались ничего, не злые и не противные, в том числе немногочисленные женщины, одна из которых, кажется, была то ли поварихой, то ли помощницей по хозяйству. Именно с ней тётя Марина, жена владельца дачи, и обсуждала что-то связанное с готовкой и накрытым столом, долго, громко и при всех. После чего Игорь Николаевич одновременно и весело, и слегка раздражённо сказал: «Что вы тут… развели бабские разговоры! Идите на кухню и там балабольте!» Но тётя Марина не обиделась. Она, кажется, даже засмеялась, в шутку шлёпнула мужа раскрытой ладонью по затылку и ответила что-то вроде «Как, значит, есть вкусненькое, ты тут как тут, а как разговор об этом, то ты вредничаешь». И всё! Никто не возмущался, не ссорился, никто не леденел лицом, как Петькина мама…

Как всё это сложно! Что кому можно сказать, что нет. Кто просто похихикает, а кто оскорбится на всю жизнь. И ещё попробуй догадайся, что он оскорбился! Вот Сашка, например, сегодня. Сидел-сидел, а потом вскочил и почти сбежал, как будто обиделся на что-то. А на что? Ничего же не случилось! И отец, кажется, тоже обиделся, когда Игорь Николаевич телефон подарил. Даже не захотел рассматривать, когда Петька хотел ему показать. Ну, тут хоть можно предположить: что сам не догадался такой подарок сделать. Но Петька-то не виноват? И Игорь Николаевич тоже. Вообще никто не виноват!..

– Петя. – Бабушкин голос за дверью звучал как-то равнодушно, будто она не со своим внуком говорит, а каким-то незнакомым пацаном, который случайно попал в их квартиру. – Ты, если есть захочешь, сам себе подогрей. Мы уже поели, я всё убрала и иду к себе. И Муху с собой заберу.

Топ-топ, шлёп-шлёп – стучали по линолеуму бабушкины тапочки, смешные, с заячьей мордой и ушами. Шаги постепенно удалялись, потом совсем затихли, скрипнула дверь, а Петька, высунув голову из-под подушки, всё ещё моргал, не в силах поверить, что это говорила бабушка. Бабушка! Которую он знал с рождения. Которая, как рассказывала мама, носила его на руках часами, когда Петька был маленький и ни в какую не хотел спать по ночам. Которая однажды защитила его, трехлетнего, от собаки, специально засунув свою руку в пасть огромного пса, который хотел Петьку покусать или вообще разодрать на куски. Шрам на бабушкиной ладони виден до сих пор; мама рассказывала, что бабушке пришлось делать уколы в живот от бешенства и что потом они боялись, что Петька станет заикой или будет сильно бояться собак. А он вырос – и нисколько не боится, а совсем даже наоборот. И эта бабушка никак, совсем никак не могла просто уйти с кухни, спрятав всю еду в холодильник, и не поуговаривать Петьку полчаса, чтоб он поел, хотя бы немножко, хоть чуть-чуть, а то будет болеть живот, а голова, наоборот, работать не будет.

От такой бабушки Петьке стало так плохо, так тоскливо и так стыдно, что он снова зарылся головой в подушку и даже пару раз стукнул кулаками по этой подушке и себе по голове заодно.

Что с этим теперь делать? Что?! Если мама и бабушка так не рады Петькиным встречам с отцом, то, получается, он должен их прекратить, что ли? Просто взять и перестать? Но он не мог. Ему было интересно. И странно. И немного страшновато, хотя бояться вроде было нечего. Но он всё приглядывался, присматривался, прислушивался. Вот отец говорит с кем-то по телефону: уверенно, своим особенным голосом, которому невозможно не подчиниться. Вот смеётся, закидывая голову, над анекдотом, который рассказал кто-то из компании, кажется, мужчина по имени Роман. Этот Роман был самым громким, самым весёлым, без конца травил анекдоты и сам над ними первый хохотал; а к концу первого вечера напился так, что сполз с плетёного кресла и валялся на траве, как куча хлама. А отец не пил! То есть пил, наверное, как и все, и говорил тосты «за дружбу», «за прекрасных дам», «за то, чтоб у нас всё было, а нам за это ничего не было», но остался нормальным, и язык у него не заплетался.

А ещё всё время искал взглядом Петьку. За столом сидит – смотрит, где там сын. Стоит возле барбекюшницы – тоже смотрит. И подходит, и спрашивает, как дела, не замёрз ли, не устал, не голодный. И почти уже ночью пришёл в гостиную, где Петька с Тимом в приставку резались, и не только спать заставил пойти, но проводил до комнаты и даже одеяло подоткнул. Значит, отец его, Петьку, любит? Значит, ему не всё равно? И пусть Петька сначала обиделся, что его спать отправили, но он давно уже знает: взрослые иногда заставляют детей делать то, что им не нравится, но это такая у них любовь. Забота вроде как. Ну не умеют они любить и заботиться о детях иначе, что с них взять?..

Обо всём этом, неприятном и «травмирующем» (это слово сказала мама, когда пересказывала бабушке разговор с психологом), Петька думал как-то очень активно и, чтоб процесс шёл полегче, всё время перекладывал себя туда-сюда по кровати: то ноги на стену закинет, то сядет, обхватив руками колени, то ляжет на бок, скрутившись калачиком. Разнообразные телодвижения вроде способствовали размышлениям, но, в очередной раз изменив позу, он вдруг начал скользить, бестолково дрыгать ногами, хвататься руками за воздух. Ничего хорошего из этих панических движений не вышло, и Петька вместе с покрывалом свалился на пол башкой вниз. Хорошо хоть, что успел сгруппироваться и подставить руки.

Но падение вдруг сработало, помогло так хорошо, как он и не надеялся. В голове всё вдруг стало на свои места, и Петька даже рот открыл от удивления. Чего проще: если не хочется отказываться от встреч с отцом, но и маму с бабушкой расстраивать тоже нежелательно, нужно просто с ними поговорить! Поговорить, объяснить, сказать столько слов, чтоб они всё поняли, осознали и перестали убирать еду в холодильник до того, как их сын и внук поужинал. Но сначала всё равно придётся извиниться. Придётся же? От этой мысли Петька слегка приуныл, но быстро взял себя в руки, и в переносном, и в прямом смысле. Скрестив на груди руки и обхватив ими плечи, он выпрямился и довольно громко произнёс: так, сейчас ты пойдёшь и скажешь «простите меня, пожалуйста». Нет, лучше так: я очень прошу вас меня простить, я постараюсь больше вас не обижать, честное слово. Честное-пречестное!

Он решительно открыл дверь и оттолкнул её от себя с такой силой, что шваркнул ручкой стену. Вздрогнул, замер, ожидая, что уж сейчас-то точно кто-то выскочит из своей комнаты и спросит: что случилось? Что за шум, а драки нету? Петь, ты в порядке? Скорей всего, это будет мама. Или бабушка. Или всё-таки мама?..

Но в коридоре было тихо. Так тихо, как никогда раньше в их квартире, разве что по ночам. За дверью маминой комнаты, бывшей гостиной, не звучала тихонько музыка, как обычно по вечерам; и от бабушки не доносилось ни одного звука её любимых детективов и сериалов про трудную жизнь или про любовь.

Хорошо, конечно, что у каждого в их доме есть своё убежище (кроме Мухи, но он и не любит одиночество, и тайн у него никаких нет). Но разве хорошо, что у них теперь так: каждый сидит в своей комнате, закрытый, как какой-нибудь узник, а тишина в доме стоит как на кладбище? Даже Муха молчит! Не лает, не рвётся к Петьке, не пытается залезть на руки одновременно ко всем своим хозяевам. А ведь раньше это было его любимое занятие: сидеть так, чтоб передние лапы стояли на маме, задние – на бабушке, а голова – где-нибудь у Петьки под мышкой…

Так что делать? Зайти к каждой по очереди? Но хватит ли у него сил повторять всё по два раза? Как там он придумал? А, да: я очень вас прошу меня простить и постараюсь больше вас не обижать, честное слово. Лучше, наверное, вызвать их обеих на кухню и там всё сказать. Или прямо здесь, в коридоре, чтоб не тянуть за хвост никакое животное.

Петька стукнул костяшками пальцев по одной двери, потом быстро, как кенгуру, перепрыгнул к другой и тоже постучал. И когда мама с бабушкой одновременно возникли на пороге, выпалил:

– Я очень вас прошу себя простить и постараюсь больше меня не обижать! Честное-пречестное!