В Платоновом разговоре Протагор Сократ между прочим обращается к одному из собеседников, Гиппократу, с следующим вопросом:

«– Вот если б задумал ты, например, идти к твоему тезке Гиппократу Нооскому, принадлежащему к касте Асклепиадов, с намерением платить ему за себя, и кто-нибудь спросил бы тебя: какому человеку в лице Гиппократа хочешь ты платить деньги? Что отвечал бы ты?

– Врачу, – сказал бы я.

– А чем думаешь сделаться сам?

– Врачом»[68].

Этот отрывок из разговора для биографов Гиппократа есть свидетельство неоценимое. В содержащемся в нем факте и в указываемых им обстоятельствах содержится некоторого рода краткое изложение наших самых положительных сведений об этом ученом, которого удивление потомства скоро превратило в легендарное лицо и древность причислила бы к богам наравне с Эскулапом, если б в философский век, когда жил Гиппократ, не прошел обычай обоготворять.

Важно заметить, что Платон, современник Гиппократа и могший знать его лично, потому что остров Коос недалеко от Афин, не мог ошибиться в том, что говорит о нем.

Из его свидетельства мы узнаем, во-первых, что Гиппократ не есть миф, или лицо воображаемое. Это имеет свою долю важности, потому что в наше время даже самое существование отца медицины подвергалось сомнению, как и существование отца поэзии. На историческую критику находят порой годины бедствий. Тогда она отвергает не только басни и легенды, которыми народный энтузиазм окружил великих людей, но и самое их существование.

В 1804 г. перед парижским медицинским факультетом защищалась диссертация под заглавием Сомнения относительно жизни Гиппократа[69]. Эта диссертация наделала великого скандала и тотчас по настоянию Шоссье Легалуа напечатал опровержение ее.

Отрывок из Протагора, который мы привели в начале статьи, делает излишним всякое другое опровержение.

Гиппократ родился на острове Коос, в первый год 80-й Олимпиады. Этот год, указанный Истомахом и сохраненный Сораном в дошедшем до нас биографическом отрывке о славном враче, соответствует 460 году до Р.Х.

Но есть два Сорана. Один – с острова Коос; и если он – истинный автор отрывка, то свидетельство его заслуживало бы наибольшего доверия, потому что он мог собрать предания на месте и справиться в кооских книгохранилищах. Другой – Соран Эфесский. Биография Гиппократа обыкновенно приписывается ему, потому что он несомненный автор сочинения О жизни, сектах и сочинениях врачей[70].

Гиппократ. Гравюра XIX в.

Гиппократ, по родословию, за верность исходной точки которого поручиться нельзя, был сыном Гераклида. Он был вторым носившим имя Гиппократа и принадлежал к касте Асклепиадов.

Вот список предков Гиппократовых в том виде, в каком находим его у Клертия, биографа, который на сей раз, в противность своему обычаю, не прямо переписывает Сорана.

Эскулап – отец Подалира – отца Ипполоха – отца Сострата – отца Дардана – отца Кризамиса – отца Клеомиттадеса – отца Феодора – отца Сострата II – отца Феодора III – отца Сострата III – отца Небра – отца Гносидика – отца Гиппократа – отца Гераклида – отца Гиппократа II.

Даремберг в Введении, на которое мы ссылались, совершенно отвергает всю эту родословную.

По этой родословной славный кооский врач – семнадцатый потомок Эскулапа. Соран считает его девятнадцатым, прибавляя, что сам Гиппократ вел свой род до Геркулеса, которого он был двадцатым потомком по женской линии. Не восходя по этой родословной до героических времен, удовольствуемся тем, что она достоверна касательно ближайших предков Гиппократа.

Врач, слава которого так велика, был несомненно из рода Асклепиадов. Посвящая себя с незапамятных времен занятиям врачебным искусством, каста Асклепиадов занималась им на острове Коос, в Книде, и позже в Афинах и почти во всех важных городах Греции и Малой Азии, в храмах, называвшихся Асклепионами.

В этих храмах, посвященных Эскулапу, служили жрецы, занимавшиеся лечением больных, но при лечении прибегавшие только к мнимо магическим средствам и редко – к средствам врачебным. То были некоторого рода чудотворцы без всякого научного характера. Литтре, приписывавший некоторую важность Эскулаповым храмам как предуготовителям врачебной науки, теперь большею частью отказался от этого мнения. Даремберг в Курсе истории медицины, читанном в 1865 г. в Collége de France, занимался этим вопросом и оспаривал предрассудок, приписывающий серьезное значение этим приютам суеверия и легковерия. По Дарембергу, в Асклепионах подавали врачебные советы такого же достоинства и силы, какие теперь даются магнетизерами и спиритами. Языческое суеверие и легковерие платило деньги за эти советы.

Чтобы убедиться в этом, стоит прочесть часто приводимое место из Аристофанова Плутуса[71].

Эти храмы напоминают египетские, посвященные с той же целью богу Серапису. Несомненно, что греки, имевшие первыми учителями в науках египтян, заимствовали от них это мистическое учреждение. По преданию, опирающемуся на некоторые древние свидетельства, сам Эскулап был выходец из Египта, и его идеализированный образ представляет удивительное сходство с богом Сераписом.

Старинное суеверие, хранимое в храмах Эскулапа, стало быть, происхождения египетского. Но, повторяем, это учреждение, по Дарембергу, ни в Греции, ни в Египте не было истинным врачебным храмом; и не оттуда почерпнул Гиппократ начала своих знаний.

Гиппократ первые сведения приобрел от своего деда, Гиппократа I, и своего отца, Ираклида. Этот последний столь славился своим искусством, что некоторые критики приписывают ему два сочинения: De Fracturis и De Articulis, составляющие часть гиппократовского собрания.

Гиппократ рано переехал с Кооса в Афины, чтобы учиться у Иродика Селимбрийского, тогдашней медицинской знаменитости. Он был также учеником софиста Горгиаса. Говорят, что его учителем был также Демокрит Абдерский, философ, изучивший восточную мудрость магов и бывший ученейшим человеком до Аристотеля.

Полагают, что по примеру всех древних мудрецов Гиппократ путешествовал ради приобретения новых знаний и усовершенствования в врачебном искусстве, которому посвятил себя.

Скоро его известность до того увеличилась, что к нему обращались не только самые известные философы, но также самые могущественные лица, народы и цари. Мы видим его в сношениях с Демокритом и министрами царя персидского Артаксеркса, с Филопеменом и Дионисием Сиракузским.

Даремберг полагает, что такая известность Гиппократа преувеличена. Трудно решить, какое мнение справедливо.

Этот период жизни Гиппократа действительно наиболее украшен различными баснями, придуманными его почитателями. Многие из этих басен повторялись несколько веков сряду и наконец приобрели характер и авторитетность фактов исторических, и до такой степени, что с трудом исчезают перед светочем новейшей критики.

Врачу, подобному Гиппократу, невежественное легковерие должно было приписать самые чудесные исцеления. Мы расскажем, во-первых, о том излечении, которое во все времена считалось торжеством его искусства.

Пердикка, царь македонский, был долго болен лихорадкой, причина которой была неизвестна. Призвали Гиппократа. Наблюдая все движения царственного больного, случайные изменения его физиогномии и особенно окружающую его среду, он открыл, что причина болезни Пердикки заключалась в сильной и тайной страсти к Филе, жене или наложнице его отца. Остальное известно. Отец принес жертву ради сына, и прекрасная Фила совершенно вылечила его.

Несчастье этого любопытного рассказа заключается в том, что место действия очень часто переносилось в разные страны, так что невозможно решить, кто именно был виновником этого торжества медицины. По другим историкам, местом действия этого приключения был двор царя сирийского. В последних главах Истории Сирии Аппиена читаем драматический рассказ о той же болезни и о том же излечении, на сей раз совершенном Эразистратом при дворе Селевка Никанора. Этот государь также жертвует собою ради спасения сына своего Антиоха и уступает ему Стратонику. Прибавим, что арабы рассказывают о своем Авиценне подобную же историю, о которой упомянем в своем месте.

Итак, история исцеления Пердикки по меньшей мере сомнительна. Вот другая, не менее важная, но также выдуманная.

Немного спустя после начала Пелопоннесской войны Афины сделались добычей одного из ужаснейших поветрий. Они были опустошены язвой, прекрасные описания которой сделаны Фукидидом и после Лукрецием; язва эта уничтожила пятую часть населения Аттики. Гиппократа приглашали цари Иллирии и других соседних стран, где свирепствовала та же язва, оказать помощь жителям. Но, узнав от пришедших за ним послов о направлении ветров, господствовавших в этих странах, Гиппократ догадался, что чума дойдет до Афин, и отказался ехать, желая оказать помощь своим согражданам.

Предсказание оправдалось. Страшный мор начался в Аттике, и преимущественно в Афинах. Чтобы противодействовать ему, Гиппократ приказал развесить повсюду пахучие цветы и на всех улицах города разложить большие костры. Он заметил, что кузнецы и рабочие, прибегавшие к помощи огня, были пощажены язвой; это навело его на мысль предписать сказанное средство. Воздух очищался при помощи костров, мор прекратился, и благодарные афиняне воздвигли кооскому врачу железную статую с надписью: Гиппократу, нашему спасителю и благодетелю.

Только после некоторого колебания решаешься отбросить этот рассказ, который с некоторыми изменениями встречается у Варрона, Плиния и Галена. Но свидетельство этих серьезных писателей в настоящем случае не может иметь веса, потому что все, что они, подобно многим другим, говорят о присутствии великого врача в Афинах во время мора, извлечено из двух совершенно вымышленных актов, именно из Декрета афинян и Речи Фессала, одного из сыновей Гиппократа. Эти два акта уже давно признаны апокрифическими, хотя их продолжают перепечатывать в конце Гиппократовского собрания.

Декрет афинян и Речь Фессала содержат подробности, которые, если б требовалось найти противоречие, доставили бы наилучшие доказательства для опровержения этой истории. В них, между прочим, говорится, что Гиппократ, в сопровождении сыновей и зятя, явился в Афины, объехав Фессалию, Фокиду и Виотию (Беотию. – Примеч. ред.). Но Гиппократу во время мора было не больше тридцати лет. У него не могло быть сына, который помогал бы ему и мог держать речи к народу афинскому.

Но всякие противоречия и опровержения совершенно излишни, ибо сохранился рассказ современника Гиппократова, человека, жившего в Аттике, когда там свирепствовала чума. Мы говорим о Фукидиде, самом точном и правдивом из великих историков. В рассказе Фукидида о море в Афинах не упоминается вовсе о Гиппократе. Фукидид говорит, что никакие силы человеческие (стало быть, никакие врачебные средства) не могли остановить опустошительного поветрия.

Молчание Фукидида в этом случае показывает, что Гиппократа не было в Афинах.

Рассказ Фукидида также совершенно противоречит большей части писателей, которые долго спустя после него указывали на происхождение и ход мора.

«Когда великая немочь постигла в первый раз афинян, – говорит Фукидид, – то был слух, что она свирепствовала во многих местах, и между прочим в Лемносе и других… Уверяют, что она сперва зародилась в Эфиопии, лежащей ниже Египта, в Либии и большей части владений великого царя. Она вторгнулась в город Афины, и первые ее жертвы пали в Пирее, столь внезапно, что пелопоннессцев обвиняли, будто они отравили колодцы».

Итак, по Фукидиду, свидетельству которого следует дать больше веры, чем другим, чума началась не в Иллирии и не в другой какой западной стране, но в Эфиопии, откуда она распространилась на Востоке, и именно во владениях Артаксеркса, прежде чем достигла Аттики.

Гиппократ отказывается от даров Артаксеркса. Гравюра с картины А-Л. Жироде-Триозона. 1792 г.

Достодолжной постановкой этого факта разрушаются основания другой басни, обыкновенно связываемой с первой и всегда ее сопровождающей.

Кто не читал сборников, называемых Красоты истории (Веаutés de l'histoire), и кто не восхищался величественной чертой бескорыстия, олицетворенной в Гиппократе, отвергающем золото и подарки Артаксеркса?

«Ступайте к вашему повелителю, – говорит Гиппократ сатрапу Гистаму, который от имени царя пришел просить его помощи, – что мне есть чем жить, одеваться и платить за квартиру. Честь запрещает мне принимать подарки от персов и помогать варварам, врагам Греции».

Легенда прибавляет, что великий царь жестоко рассердился и послал жителям Кооса требование выдать ослушника, угрожая, в случае отказа, предать город огню и мечу. Угрозы деспота были презрены. Островитяне послали ему ответ, что, уверенные в справедливости богов, они скорей подвергнутся жесточайшей смерти, чем предадут своего великого врача мщению человека, который, несмотря на титул царя царей, так же смертен, как и все.

Из предыдущего ясно, что рассказ о Гиппократе, отвергающем подарки Артаксеркса, совершенно вымышленный. Если мы прилагаем к нашему сочинению знаменитую картину, нарисованную в 1816 г. Жиродетом в подарок Парижскому медицинскому факультету (где она находится до сих пор в экзаменационной зале), то с ограничениями, следующими из всего вышесказанного. Почесть, воздаваемая великим живописцем врачебному искусству, всегда желательна, будет ли происшествие, начертанное его кистью, историческим или легендарным.

Добросовестные, но боязливые критики ощущают некоторого рода скорбь, видя, как уничтожается факт, который так долго считался достоверным и который занимал доселе такое важное место в биографии Гиппократа. Мор несколько раз был в Афинах, а потому предлагают ради соглашения вопрос: нельзя ли принять, что во время одного из этих поветрий было испробовано средство коосского врача? Но Фукидид, говорящий несколько раз о чуме в Афинах и именно упоминающий о возвращении мора, ни разу ни слова не говорит о Гиппократе. Прибавим, что между сочинениями, несомненно принадлежащими Гиппократу, есть одно, третья книга О поветриях, где коосский врач несомненно говорит о своих личных наблюдениях. И что ж? Ни одно из описываемых им патологических явлений не представляет ни малейшего сходства с теми, о которых пишет Фукидид[72].

Итак, Гиппократ, избавляющий афинян от чумы, есть сказка, из которой ничего невозможно сохранить.

Мы заключим эти рассказы о чудесных исцелениях Гиппократа рассказом о том, как по просьбе жителей Абдеры он вылечил славного философа Демокрита, который, как уже упомянуто, был одним из его учителей.

Абдериты гордились своим философом. Недовольные избавлением его от наказания, которое по их законам следовало всякому гражданину, расточившему свое наследственное имение и состояло в том, что он лишался погребальных почестей в своем отечестве, они подарили ему пятьдесят талантов. Эта щедрость была следствием сильного впечатления, которое произвел на их умы Демокрит, читая свое сочинение О мире; сочинение, бывшее плодом исследований и ученых путешествий, на которые он истратил свое богатство и юность. Но через некоторое время у Демокрита оказались привычки и поступки, обеспокоившие добрых абдеритов. Каждую ночь он выходил из города и бродил по кладбищам, быть может, как предполагает Кювье, для того чтобы отыскивать человеческие кости, ибо Демокрит занимался анатомией. Но его сограждане, и не подозревавшие возможности подобных занятий, были поражены таинственностью его поведения. Они не могли без удивления и смущения видеть, что взрослый и ученый человек бродит по кладбищу, когда все честные люди спят. И притом Демокрит постоянно смеялся. Зачем он смеялся, как не затем, чтобы постоянно противоречить другому философу, Ираклиту, который постоянно плакал? В действительности, он смеялся над неистощимой человеческой глупостью.

Этот-то смех заставил абдеритов подумать, что Демокрит сошел с ума, и в этом же смехе для многих и по сю пору состоит вся философия Демокрита.

Гиппократ, призванный лечить, застал философа рассекающим животных. Ему без труда удалось вылечить его, и благодарность абдеритов не имела границ. Только врачу не удалось уверить их, что Демокрит и не был болен. Они предлагали коосскому врачу десять талантов, но он их не принял, сказав, что вознагражден тем, что вместо сумасшедшего видел мудрейшего из людей.

Мы дали довольно большое место этим различным анекдотам, во-первых, потому, что они приводятся во всех биографиях Гиппократа, во-вторых, потому, что в некоторой мере восполняют полное отсутствие положительных известий о жизни великого врача. Не следует полагать, что всякая легенда так же ложна по духу, как по букве, и что потому только, что она легенда, критик уполномочен вполне не доверять ни нравам, ни характерам, поэтизируемым ею. Народное восхищение было бы неисповедимо глупо, если б, вместо того чтобы в большей или меньшей степени преувеличивать таланты своих героев, оно приписывало им качества, которыми они вовсе не обладали. Долгое время думали, что Гиппократ нарисовал свой портрет в книге О благопристойности, где он исчисляет следующие требуемые им от истинного врача качества: «Он узнается по простому, пристойному и скромному обращению. Он должен держаться важно, быть скромен с женщинами, приветлив и ласков со всеми. Терпение, трезвость, честность, благоразумие, знание своего искусства суть его необходимые достоинства». Теперь доказано, что не Гиппократ автор этого сочинения; но из этого еще не следует заключать, что он не был таким врачом, что у него не было ни простоты, ни пристойности, ни скромности относительно женщин, и т. д.

Если приняться рассуждать подобным образом, то легко дойти до низведения в число дюжинных людей того, кого Аристотель называл великим Гиппократом.

А именно до такого заключения дошел автор одной книги, которую можно бы иначе похвалить без всякой оговорки, ибо это одна из первых на французском языке книг, где сделана попытка представить в истинном свете жизнь и сочинения Гиппократа[73]. Но автор этой книги, заклятый органик (organicien) и ревностный ученик Бруссе, превратил в полемический вопрос исследование, которому долженствовало остаться чисто историческим. Школа монпельеских виталистов становится под знамя Гиппократа, а потому некоторые парижские органики полагают, что, нападая на коосского врача, они нападают на сказанную школу. На бюсте Гиппократа в медицинском факультете в Монпелье стоит такая надпись: Olim Соüs, nunc Monspeliensis Hippocrates. (Некогда коосский, ныне монпельеский, Гиппократ). Эта надпись подняла целую бурю! Без сомнения, Удар, пиша свою книгу, думал об этом девизе. Такое предубеждение, более – такая медицинская страсть, не может назваться расположением духа, способствующим здравой оценке такого великого человека, каков Гиппократ.

Но заметим, что при исторических исследованиях, и в особенности о древней истории, отвергать сущность чего-либо на основании преувеличенной формы, в которую она облечена, значит поступать опрометчиво. Пословица: Оп пе prête qu'aux riches (только богатым дают взаймы) в настоящем случае должна быть приложена в пользу Гиппократа. Древность, все идеализировавшая, поступила относительно коосского врача так же, как относительно всех своих великих людей, действительные и главнейшие качества которых она любила рельефно выставлять в небольших остроумно придуманных сценах. Даже самые историки не пренебрегали собиранием этих анекдотических украшений, которые запечатлевают в памяти великие характеры и великие доблести.

К числу этих басен, которых

как говорит Лафонтен, должно причислить и множество прекрасных речей, которые так оживленно драматизируют древние истории! Известно, что эти речи по большей части сочинены самим историком, приводящим их. Но если внимательно всмотреться в характеры лиц, которым эти речи придаются, предмет, о котором говорится, и положение, в котором историк заставляет произносить их, то придешь к заключению, что все точно, все вполне верно… кроме факта, что речь была произнесена.

В сочинениях Лафонтена есть удивительная с литературной точки зрения пьеса; мы говорим о Рауsап du Danube (Придунайский крестьянин), этом красноречивом и исполненном негодования обвинении, произносимом в полном присутствии римского сената вымышленным лицом, – обвинении против жестокостей и неистовств императорских войск. Эта речь, придуманная Лафонтеном, могла бы быть точно так же сочинена каким-нибудь историком времен Траяна. Из того, что она не подлинная, можно ли бы было заключать, что не было ни римлян-притеснителей, ни притесненных даков на берегах Дуная?

Мы не станем продолжать этих рассуждений, ибо это значило бы войти в область исторической критики, а предмет нашего сочинения заключается не в том. Заметим только, что в легендах и анекдотах, которые предание связывает с именами великих людей, в основании всегда есть правда, по меньшей мере моральная.

В заключение анекдотов, касающихся Гиппократа, приведем еще легенду, наносящую великий удар чести этого великого человека[75].

Рассказывают, что, уезжая с острова Коос, Гиппократ поджег храм Эскулапа и таким образом уничтожил склад научных знаний, собранный его собственными предками, кроме, разумеется, части рукописей, которые присвоил себе, чтобы таким образом захватить монополию врачебного искусства.

Некто Андреас, писавший в Египте триста лет после смерти Гиппократа, первый выдумал эту басню, которую после несколько переделали, без сомнения, для того чтоб выставить преступление более отвратительным. По этому Андреасу, Гиппократ сжег храм не коосский, а книдский. Быть может, этот рассказ изображает в преувеличенном виде борьбу между этими двумя знаменитыми школами.

По счастью, ни великий Асклепиад, ни его близкие не простирали до такой степени духа соперничества. Гиппократ не поджигал книдского Асклепиона, а что касается до коосского, то всякое обвинение и даже всякое подозрение уничтожается здравым смыслом самых систематических его хулителей. Если этот факт и имел какое-либо историческое основание, то его надо видеть в рассказе Плиния, упоминающего, что были уничтожены коосские обетные таблицы; но он и не думает обвинять в этом Гиппократа.

Нельзя никаким образом принять, чтобы Гиппократ бежал с родины как преступник. Если бы это действительно случилось, то как бы он под старость мог возвратиться в родной город и жить там свободно и спокойно? Вышеприведенные слова Платона суть прямое, положительное и неопровержимое свидетельство, показывающее, что по возвращении на Коос божественный старец, многоопытный и славный, пользовался всеобщим уважением Греции и был посещаем многочисленными учениками, которым преподавал свое искусство в том же храме, где получил его от отцов.

В этих словах Платона, как мы уже говорили, заключается много сведений. Из них узнаем, что у коосских Асклепиадов было в обычае получать плату за уроки. Этот обычай был запрещен в кротонской пифагорейской школе, где врачебное искусство преподавалось вместе с другими науками, как изобильно доказывают случаи излечения и драгоценные анатомические открытия, приписываемые как самому Пифагору, так и многим из его знаменитых учеников, Демокеду, Алкмеону, Павсанию и особенно Эмпедоклу.

Далее, когда Платон говорит, что Гиппократ мог бы учиться врачебному искусству у своего тезки, Гиппократа Коосского, то он не видит в этом ничего странного или противного обычаям.

Странно было бы предполагать, что Гиппократ один создал медицину и что до него это искусство не существовало. Даремберг в 1865 г. в курсе, читанном в Соllège de France, особенно старался доказать, что занятие врачебным искусством и сочинения по этой части существовали в Греции задолго до Гиппократа.

Мы уже не раз упоминали о Демокрите Абдерском, которого Цицерон считал первейшим ученым древности как по обширности его сведений, так и по возвышенности духа и силе мысли. Кювье, оценивая труды Демокрита на основании небольших отрывков, сохраненных древней литературой, говорит:

«Он тщательно изучил организацию множества животных и объяснял различиями в организации различия в нравах и привычках животных. Он знал желчные пути и участие желчи в пищеварении. Он отыскивал причины помешательства и полагал, что она заключается в повреждении внутренностей, желудка, – мнение, державшееся до наших дней»[76].

Демокрит был врач. Он более двух третей своей долгой жизни путешествовал с ученой целью, изучая и применяя врачебное искусство.

Сократ и Платон знали врачебное искусство. То же надо сказать об Аристотеле и его отце Никомахе. Последний, ремеслом врач, по Суидасу, написал книгу об естественной истории, без сомнения, бывшую для его сына первым руководством в науках, которые он так возвысил. Никомах был врачом царя македонского Аминтаса, и можно думать, что сын и наследник этого царя, Филипп, через него именно узнал о наставнике, годном для Александра.

Если мы на время перенесемся из собственной Греции в Великую Грецию, или Южную Италию, мы найдем, что там еще процветала знаменитая кротонская школа, которую основал Пифагор, после изгнания со своей родины Самоса, за сто лет до рождения Гиппократа. Пифагорейцы в своих изучениях давали большое место медицине и естественным наукам. Рассказывают, что когда их товарищество было разогнано вследствие народного возмущения, то занимавшиеся врачебным искусством были снова призваны в Кротон, но многие предпочли остаться в новом избранном ими отечестве или, даже не избирая постоянного местожительства, переезжать из страны в страну, повсюду, где слава их знаний обеспечивала им хороший прием. Отсюда, вероятно, и название этих вольных врачей-космополитов периодевтами или странствующими.

Заметим, что книдская школа подражала в этом своей сопернице, если даже не превзошла ее. Ктезиас, бывший не только искусным врачом, но также славным историком, и на которого так же часто, как и на Эврифона ссылались книдские Асклепиады, провел семнадцать лет у персов, будучи врачом великого царя, которого он был сперва пленником.

Мы вкратце, на основании несомненных фактов, изложили, что такое было звание врача у греков, в то время как явился Гиппократ. Теперь нам остается исследовать, в каком состоянии находилось в это время врачебное искусство, ибо, только сравнив положение, в котором он застал его, с тем, до которого довел, мы будем в состоянии дать отчет об истинных заслугах Гиппократа в области науки и решить, какая именно слава подобает ему.

Кто внимательно проследил все вышесказанное, тот поймет, что древние, называя Гиппократа отцом медицины, выражались метафорически. Преувеличение свойственно восхищению, но не следует понимать его буквально. В наше время, особенно во Франции, употребление этого фигурного выражения до того стало общим, что истинное значение его известно всякому. Отцом трагедии называли поэта, который настолько же изобрел трагедию, насколько Гиппократ – врачебное искусство. Это искусство существовало с незапамятных времен в Египте и Греции; сам Гиппократ родился в семействе, где оно было наследственным занятием, и первые основания его приобрел от деда и отца; стало быть, он не изобрел его. Далее, мы видели, что во времена Гиппократа и даже немного раньше врачебное искусство уже не было принадлежностью одних жрецов, что оно перешло к философам и периодевтам, которые свободно занимались им в Азии, Греции и Италии. Это столетнее существование искусства служит наилучшим доказательством его древности и поступательного развития. Кроме того, Гиппократ жил в один из славнейших веков Греции и, может быть, целого мира, в век Анаксагора, Демокрита, Сократа, Платона, Зенона Элейского, Перикла, Фукидида, Еврипида, Аристофана, Фидиаса, Зевксиса и Паррасия. Можно ли предполагать, что в ту эпоху, когда философия, история, поэзия, красноречие, ваяние и живопись, все духовные и изящные искусства достигли такого совершенства, для врачебного искусства ничего не было сделано, для искусства, которое раньше других должно было быть порождено нуждою и которое должно предшествовать всякой образованности?

Полагали, что хотя до Иппократа и существовало врачебное искусство, но оно состояло в грубом эмпиризме, окруженном мистическим фиглярством и различными предрассудками, и что Гиппократ заслуживает названия отца медицины за то, что вывел ее из этого состояния и своим гением возвел на степень истой науки. Но такое объяснение не согласуется с хорошо известными фактами. Пифагорейцы, философы-врачи, каков Демокрит, конечно, не были пустыми шарлатанами, ограничивавшимися желанием дивить народ и не объяснявшими самим себе способов лечения, производимого на основании им известных старинных рецептов. Скорее следует принять обратное. Если медицина, составлявшая тогда часть энциклопедической науки, то есть круга наук, которые в то время обнимала философия, и подвергалась какой-либо опасности, то разве тому, что могла быть поглощена метафизическими умствованиями и таким образом утратить свои отличительные свойства и начать пренебрегать ежедневным опытом, столь способным исправлять ложные теории. Надобно полагать, что во времена Гиппократа медицина уже подверглась некоторым систематическим заблуждениям в таком роде, ибо Гиппократ положительно говорит в одном из наиболее достоверно принадлежащих ему сочинений, в книге О древнем врачебном искусстве, следующее:

«Никто не может основывать медицины на гипотезе, какова бы она ни была; ибо в медицине есть факты положительные, от которых следует исходить предпочтительно перед всеми предположениями».

Следует заметить, что последователи старинной медицины, о которых говорит Гиппократ, предполагали четыре первичные качества, которые, по их мнению, существовали в теле человеческом и, встречаясь в нем в негармонических отношениях, производили все болезни. Эти четыре качества были: теплое, холодное, сухое и влажное. С этой-то теорией он борется в вышеприведенном месте и прибавляет:

«Если человек истощен вследствие дурной диеты, то станете ли вы лечить его теплом и холодом, сухостью или влажностью? Нет, вы станете лечить хорошей диетой, вовсе не зная, какие качества господствуют в восстановляющих веществах, которые вы ему предпишете. Далее, когда вы прописываете больному какое-нибудь лекарство, то можете ли вы сказать, что оно только тепло или холодно, или сухо, или влажно, и что оно не обладает другими действующими свойствами? Итак, ясно, что ваша гипотеза в противоречии с фактами».

Это сочинение Гиппократа о старинной медицине служит прямым доказательством, что он никогда не выдавал себя за изобретателя науки, в которой прославился[77]. Более того, Гиппократ делает очерк происхождения и первых опытов врачебного искусства, которое он постоянно связывает с опытом и производит первоначально от самых простых наблюдений. Славный географ Страбон, говоря об индийцах, замечает, что их врачи чаще прибегают не к лекарствам, а к питанию, и Исократ дает понять, что почти то же было у египтян. В этом именно, то есть в точном изучении питания первоначальных народов, Гиппократ видит происхождение медицины.

«Он показывает, – говорит Литтре, – что она имеет аналогии с улучшением, какое произошло в первоначальном питании людей в течение столетий; затем он излагает, как обнаруживаются дурные действия пищи в болезнях; и, наконец. показывает, как собственно врачебное искусство породилось из совокупности действительных и положительных наблюдений, – искусство, столь прекрасное и полезное, что считали долгом освятить его, приписывая открытие его богу»[78].

Сделавший это открытие (если только один человек сделал это), конечно, был такой же бог, как Гиппократ – отец медицины; но было бы несправедливо, если б критика стала унижать гениального человека за то, что потомство дало ему прозвания более или менее преувеличенные. Его слава может быть очень велика, хотя и нельзя требовать, чтобы она соответствовала прозваниям божественного, царя врачей, чуда природы, светила, испускающего всяческий свет, Полярной звезды, которую если потеряешь из виду, то собьешься с пути, и т. д.; все это титулы, которые действительно придавались Гиппократу и о которых Гудар вспоминает с некоторого рода негодованием, поистине достойным сожаления. Это уже излишняя ревность к учению Бруссе!

Две книги, изданные до рождения Гиппократа, могут также служить для изучения состояния, в каком находилась медицина в Малой Азии и собственной Греции. Из этих двух книг первая по времени носит заглавие Книдских изречений; другая – Коосские начатки (Косские прогнозы. – Примеч. ред.), или просто Коаки. Книдские изречения потеряны, но содержавшееся в них медицинское лечение достаточно известно из полемики, многочисленные следы которой остались в гиппократовском собрании. Что касается до Коосских начатков, они пощажены временем. Полагают, что они написаны, по крайности отчасти, Гиппократом І, дедом великого врача. Но этот вопрос не имеет для нас никакой важности, ибо каждая из двух соперничавших школ, выдавая книгу под своим знаменем, очевидно, хотела придать ему вид коллективного труда. Заметим мимоходом, что это составляет новое доказательство, что при жизни Иппократа ни тот, ни другой храм не был сожжен, ибо поджигатель не мог быть подвигнут на это желанием присвоить себе одному науку, которая уже не составляла тайны.

Другое сочинение гиппократовского собрания, первая книга Прорретики, кажется, содержит дополнение медицинских сведений, указанных в Коаках, и состоящих в особенности из наблюдений и открытий, сделанных в продолжение вековой практики.

Таков был первый и богатый источник познаний Гиппократа, который, по преданию, сохраненному Страбоном, упражнялся в лечении болезней, преимущественно изучая истории лечений, которые хранились в коосском храме.

Сравнивая самые вероятные сведения, какие только можно иметь о врачебном искусстве, как оно в то время изучалось и практиковалось в двух соперничествующих Асклепионах, находим, что в коосском храме преимущественно занимались частью прогностической и в ней, без сомнения, более успели. Современная медицина не могла бы, может быть, лучше описать признаков для распознания различных фаз болезни, чем как они обозначены в Коаках или находятся в Афоризмах, в которые заносил их Гиппократ, определяя их порой с большею степенью точности и истины. До этого нельзя бы было достигнуть без долгого и дробного опытного исследования. Именно на опыте и основывали в Коосе врачебное искусство.

В Книде руководителем также почитали опыт. Там тщательно наблюдали все явления, происходящие в продолжение болезни, и записывали их. Но о результатах опыта там рассуждали совершенно иначе. Книдские Асклепиады в особенности старались определять симптомы, схватывать малейшие, отличающие их друг от друга, оттенки; и они считаются особенно искусными в описании болезненных явлений. Но так как, по их мнению, всякий симптом должен отвечать особенной болезни, то они принуждены были отличать столько болезней, сколько симптомов, и вследствие этого разнообразить способ лечения и лекарства. Их упрекают в том, что они подверглись многочисленным ошибкам и создали в патологии множество химерических видов. Правда, они могли отвечать, и отвечали коосским Асклепиадам, что наблюдения последних, приводящие к совершенно противоположному результату, должны быть не менее обильны ошибками. Действительно, прогностика, занимавшая такое важное место в медицинском преподавании в Коосе, прогностика, сделавшаяся столь верной у Гиппократа, основывалась на точной оценке состояния телесных сил в различных фазах болезни; а так как почти все болезни могут в своем развитии одинаково и в равной степени ослаблять тело, то они становятся неразличимыми, следственно, равными для глаз врача, который наконец придет к принятию только одной болезни. Таково было стремление Гиппократа и его школы.

В Коосе обобщали, можно даже сказать, отождествляли болезни на основании тождественности их влияний на телесные силы: в Книде, напротив, их приводили к различным видам по различию, наблюдаемому в их симптомах.

Сказать коротко, коосское учение было почти то же, что теперь называется монпельеской школой, а книдское – школой парижской.

Система, которая приходила к заключению о единичной болезни, не могла вести к прописыванию множества средств. Поэтому Гиппократ указывал немного средств, и чаще никакого. В этом была не только великая обида для кармана аптекарей (ибо доказано, что они и тогда существовали), но это также приводило в немалое смущение многих современных ему врачей.

Коосские Асклепиады, обобщая болезни и поступая с осторожностью, в которой был уже зачаток выжидающей медицины, приводили старинную науку в смущение небольшим числом прописываемых ими средств; книдские же Асклепиады, по причинам совершенно противоположным, были великие полифармахи.

В обеих школах занимались только острыми болезнями и ранами. Из сближения многих фактов, находящихся в гиппократовском собрании, можно заключить, что в хирургии книдские врачи превосходили своих соперников. Ктезиас, знаменитый врач, о котором мы уже упоминали и который по возвращении из Персии, кажется, наследовал Эврифону как глава книдской школы, поддерживал с Гиппократом спор, следы которого сохранены Галеном в его Комментарии на трактат О сочленениях.

«Ктезиас, – говорит он, – и после Ктезиаса многие другие осуждали Гиппократа за вправливание кости бедра и полагали, что немедленно после этого должен был произойти вывих».

Полемика между обеими школами должна была начаться при жизни Эврифона, который, будучи немного старше Гиппократа, тем не менее, знал его, ибо их имена часто противополагались одно другому. Целий Аврелиан в своей второй книге О хронических болезнях выражается следующим образом:

«Гиппократ и Эврифон рассматривали кровотечение как извержение крови, которое, по мнению одного, производится только венами, а по мнению другого – и венами, и артериями.

На основании этих слов полагали, что Гиппократ не знал разницы между артериями и венами. Такой вывод не покажется натянутым, если припомним, что знаменитый коосский врач нигде не обнаруживает точного знания сосудистой системы, что, говоря о мышцах, он всегда употребляет слово мясо, что он беспрерывно смешивает нервы с тяжами, связками, порой даже с венами. Далее, Гиппократ не лучше изучил внутренности человеческого тела, ибо полагал, что мальчики зарождаются в правой стороне матки, а девочки – в левой, и принимал существование семенных долей в этом органе.

В коосском Асклепионе не рассекали животных, но трудно предположить, чтобы человек, учившийся у Демокрита, никогда не занимался рассечением. Гиппократ необходимо должен был узнать кое-что об этом в гимназии Иродика, ибо его остеология вообще точна. Но этим и ограничивались анатомические сведения Гиппократа.

Упомянувши об Иродике, скажем несколько слов об этом славном гимназиархе. Во все времена различные народы Греции приписывали великую важность подвижности и силе тела. Упражнения, способствующие развитию этих качеств, составляли часть общественного воспитания. Ими занимались в так называемых гимназиях – название, позднее придаваемое и грамматическим и философским школам. Вначале целью такого установления было образовать сильных солдат, искусных в сражениях и выносливых в трудах, и, в виде исключения, атлетов для олимпийских игр. Но так как при гимнастических упражнениях раны, вывихи и переломы – случаи довольно нередкие, то следовало уметь вылечивать их на месте или по меньшей мере подавать первую помощь. Поэтому гимназиархам, или начальникам гимназий, было нужно знать хирургию. Некоторые из них становились хорошими врачами, потому что имели случай наблюдать благодетельные влияния, оказываемые правильно употребляемыми упражнениями или диетой, не только на телесную силу, но и на здоровье. Так, два гимназиарха, Иккос Тарентский в Великой Греции и Иродик в Афинах, прославились в врачебном искусстве. Об обоих упоминается у Платона, который следующее говорит об учителе Гиппократа:

«Иродик был учредителем гимназии и, по случаю своей болезни смешав гимнастику с врачебным искусством, сперва жестоко мучил самого себя, а потом и многих других… Следя за болезнию, которая была смертельна, он, хотя и не мог вылечить себя, однако ж, ничем не занимаясь и лечась всю жизнь, жил в мучениях, как бы не отступить от принятой диеты, и под руководством мудрости, борясь со смертью, дожил до поздних лет»[79].

Итак, источниками, из коих Гиппократ мог черпать свои знания во врачебном искусстве были предания Асклепиадов, философские учения и практика гимназиархов. Его слава состоит в том, что он при помощи разумного эклектизма взял отовсюду именно те данные, кои подтверждались опытом, нашел между ними связь и воспользовался ими для построения обширной медицинской системы, в которой практическая наука всегда тесно связана с философией.

Мнение, что Гиппократ внес в медицину философский дух, покажется противоречивым, если принимать за несомненное слова Кельсия (Цельсия. – Примеч. ред.), который говорит: «Гиппократ первый отделил медицину от философии». Но эти два положения легко согласить. Славный Асклепиад постоянно принимал наблюдения за исходную точку своих исследований, отвергая a priori всякую гипотезу или догмат. Но порядок, которому он следовал в своих наблюдениях, уменье находить между ними соотношение и особенно выводить из них общие результаты, заслуживают ему название философа, ибо он таким образом устанавливал врачебное искусство на разумных основаниях, выводя его из опыта и требуя, чтобы точкою его опоры были постоянно факты. Но он не принимал и не терпел, чтобы современная ему философия предписывала врачебному искусству доктрины и способы, выведенные из начал, часто мнимых. Во времена Гиппократа сотнями считались сочинения, написанные философами различных школ о физике, физиологии и космологии. Понятно, что сколько школ, столько же было и различных медицинских систем. Одна из заслуг Гиппократа заключается в том, что он отвергнул эти бесплодные гипотезы и привел врачебное искусство к опытному исследованию.

Вот каким образом, хотя, может быть, не первый, но яснее и резче других врачей, Гиппократ, будучи сам философом, отделил, по выражению Галена, медицину от философии.

Ксенофан, основатель Элейской школы, которая славилась в Великой Греции, несмотря на существование школы Кротонской, принимал за исходную точку, что многообразие нигде не существует и что все в природе сводится к абсолютному единству. Гиппократ с медицинской точки зрения опровергал подобную систему, которой Ксенократ подчинял и физиологию. Он прекрасно замечает, что, в частности, если б человек был образован одной только стихией, то не испытывал бы боли и даже не подвергался бы никаким болезненным припадкам.

Коосский врач принимал в природе четыре элемента и в теле животных четыре влаги: кровь, слизь (флегму), желчь и черную желчь (меланхолию). Все болезни он производил от нарушения равновесия или недостатка в относительных количествах этих влаг. Далее, кажется, он установил разницу между четырьмя стихиями и четырьмя стихийными свойствами: теплотой, холодом, сухостью и влажностью, которым, как мы видели, он давал мало веса в сочинении О древней медицине. Эта гипотеза о четырех стихийных качествах господствовала уже давно; она находится уже в физике Эмпедокла. Быть может, этот последний философ только изменил несколько теорию о четырех стихиях, принимаемую кротонскими пифагорейцами, у которых он учился. Словом, эти стихии – воздух, огонь, земля и вода – суть те же, о которых говорилось в физике до половины восемнадцатого столетия.

Византийская рукопись клятвы Гиппократа в форме креста. XII в.

Даремберг видит начало учения о четырех влагах в ионийской физиологии. Стало быть, она существовала раньше самого Эмпедокла. Следовательно, Гиппократ не вывел ее из непосредственного наблюдения, равно как и учение о четырех стихиях.

У Гиппократа учение о влагах содержит патогению, которую вкратце можно изложить следующим образом. Надлежащая смесь влаг производит телосложение, от чего зависит здоровье. Но если смесь эта существует не в надлежащих отношениях, то в организме являются… расстройства, вследствие усилий природы изгнать причиняющее болезнь вещество. Таким образом объясняемая болезнь имеет три следующие периода: несваримость, сварение и перелом (кризис). Первый период, несваримость, длится дотоле, пока ничто заметным образом не улучшается в состоянии влаг; сварение характеризуется вырабатыванием, которое мало-помалу уничтожает их вредные качества; перелом есть разрешение, признаком и причиною которого бывают испражнения, совершающиеся через естественные пути и иногда путями необычными.

Каково бы ни было достоинство этой патогении, она требовала от врача способности, которой обладал Гиппократ и которую мы охотно назовем отгадыванием. Даремберг на основании самого Гиппократа называет эту способность прогнозой (предвещанием). Мы уже говорили, до какой степени Асклепиады, предки и учители Гиппократа, славились прогнозой, но гиппократовская прогноза была нечто более и обнаруживала огромное философское развитие коосской системы. Происходя от опыта и наблюдений, произведенных с великим тщанием, за ходом болезней, прогноза сразу указывала на прошедшее, настоящее и будущее и не останавливалась только на признаках, по которым можно судить о счастливом или плачевном исходе болезни. С прогнозой в необходимой связи была терапевтика, которая предписывала не столько прямо действовать на болезнь, сколько наблюдать за работой природы, чтобы направлять ее и помогать ей в ее целительных действиях. Так поступал и Гиппократ; хотя он давал мало лекарств, но он вовсе не был косным наблюдателем (как утверждали), из любознательности следящим за различными фазами болезни. На основании предвидения (которым он обладал или которое предполагал в себе) Гиппократ узнавал, что именно произойдет в данном случае, и давал то или другое средство. Но, следуя медицинской системе, вполне связанной во всех ее частях, он не мог, подобно эмпирикам, испытывать опасных средств, ни прибегать к опытам, произвольно придуманным.

Чтобы получить совершенное понятие об этой особенности Гиппократова гения, следует прочесть первую и третью книги О поветриях, которые несомненно принадлежат ему.

«Частные истории болезней, находящиеся в них, – говорит Даремберг, – рассказаны по прогностической системе. Многие выхваляли их достоинства; Латтрè первый придал им должное значение, показав их настоящий характер. Они не заключают, они не должны были заключать ничего, кроме указания общих причин, критических или некритических извержений, признаков сварения или несваримости; таким образом, частная болезнь исчезает и является общая картина страданий и плодоносных или бесполезных усилий природы».

Делать отвлечение от частной болезни, для того чтобы представить общую картину страдания, еще не значит проповедовать единичность болезни, в чем некоторые упрекали Гиппократа: для этого стоит припомнить приведенный нами отрывок об Элейской школе, заключающий в себе критику всех сект, старавшихся подвести все болезни под одну или две причины. Гиппократ вовсе не отрицает множественности болезненных родов, но принимает этих родов гораздо меньше против книдских Асклепиадов. И он признает частные болезни, но утверждает, что особенности, отличающие их вначале, в известный момент их развития переходят в общее для всех патологическое состояние. Таково именно учение Гиппократа.

Все в связи в его учении, а потому неудивительно, если диететика, которою до него пренебрегали, сделалась у него новой наукой, связанной с двойной теорией о четырех стихиях и четырех влагах. «Гиппократ, – говорит Литтре, – был не чужд учения, сравнивавшего человека с миром, микрокосм – с макрокосмом». Он не только не рассматривал человека как существо, уединенное от внешних влияний, но приписывал этим влияниям весьма многое как в здоровье, так и в болезни, и изучил лучше, чем кто-либо раньше его, действия, производимые на тело питанием, образом жизни, жилищем, – словом, тем, что ныне называют средой. Под именем питания он разумеет не только собственно пищу, но все, что способствует питанию, стало быть, и воду и воздух. Таким образом он разъясняет и пополняет мысль, выраженную еще в Древней медицине, что врачебное искусство представляет большие аналогии с улучшениями, внесенными вековым опытом в первичное питание людей.

Следует прочесть самое законченное и самое лучшее из сочинений Гиппократа, его трактат О воздухах, водах и местах, чтобы узнать, сколько правдивого и глубокого говорит он о влиянии внешнего мира на органические существа, влиянии тем сильнейшем, что оно обнаруживается постоянно. Гиппократ приписывает ему действие не только на здоровье или болезнь, но также на физическое устройство людей и на расположение их духа. Он говорит также о временах года и климатах, которые суть как бы непрестанные времена года, и сказанное им составляет первую мысль о том, что теперь называется медицинским характером страны. Возрасты суть времена года человеческой жизни и составляют для него источник особенных болезней, подобных тем, которые происходят от климатов и настоящих времен года.

«Это уподобление, – говорит Литтре, – опирается на одну из главных теорий Гиппократа. По его мнению, человеческое тело проникнуто теплотой, называемою им врожденной, которой наибольшее количество бывает в детстве и которая в продолжение жизни беспрерывно умаляется, до старости, когда достигает минимума».

Эта врожденная теплота, или этот жизненный дух, без сомнения, есть источник той целебной природы, на которую так полагался Гиппократ. Итак, археи, которые позже играли такую великую роль в медицине, весьма древнего происхождения.

Итак, четыре стихии, в коих заключаются также все вещества пищи и питания, действие, более или менее благодетельное, более или менее вредное этих четырех стихий на качество четырех влаг – такова, по Гиппократу, единственная и совершенно внешняя причина здоровья и болезни. Это-то действие и должны постоянно умерять диететические правила, предписывая в особенности род пищи, ибо единственно этим врач может управлять по произволу.

Многие медицинские школы признают удивительною и многие до сих пор, почти без ограничения, принимают эту систему, в которой диететика выводится из той же патогении, как и терапевтика.

Мы видели, что у Гиппократа причины болезней были совершенно внешние; поэтому его этиология, то есть наука о причинах болезней, весьма недостаточна с современной точки зрения. Но простого рассуждения достаточно, чтобы убедиться, что этиология Гиппократа для своего времени была наилучшей, принимая во внимание малое развитие физиологических наук в то время. Заслуга Гиппократа заключается в том, что он первый ясно и глубоко взглянул на причины болезней. Но он не мог знать всех причин, напр., при зачаточном состоянии анатомии, не мог знать тех, которые зависят от расположения наших внутренних органов. Он мог иметь только весьма темные понятия об отправлениях нервной системы, как потому, что постоянно смешивал нервы с тяжами и венами, так и потому, что тогда ничего не было известно об электричестве, да не только тогда, но еще несколько веков после.

Другая причина этиологических ошибок Гиппократа в том, что он не знал кровообращения, которое было открыто Гарвеем только в семнадцатом столетии. Гиппократ знал о движении крови, но полагал, что это простой прилив и отлив жидкости в самих сосудах. Но это еще не кровообращение в нашем смысле. Аристотель, который, говоря о медицине, всегда руководствуется Гиппократом, также упоминает об этом движении крови; по-видимому, он более своих современников приближался к истинному пониманию этого явления.

Несмотря на это, Гиппократ сделал весьма точное описание сердца. Заметим по этому случаю, что если, за исключением остеологии, Гиппократ имел отрывочные и неполные понятия об анатомии, то, тем не менее, он знал отлично все, что лично наблюдал, и умел передать с великою верностью свои наблюдения.

В Гиппократе замечательно еще желание показать и внушить, как необходимы высокие нравственные достоинства для людей, занимающихся врачебным искусством. Часто приводится клятва, которую он заставлял принимать своих учеников перед поступлением; почти такую же клятву дают молодые врачи доселе во Франции и России.

«Клянусь Аполлоном-целителем, Эскулапом, Гигиеей и Панацеей; беру в свидетели всех богов и богинь, что верно исполню, насколько будет зависеть от моих сил и разумения, следующее писанное клятвенное обязательство:

“Почитать научившего меня врачебному искусству наравне с родителями, пещись об его пропитании, разделять с ним, в случае нужды, мое имущество, считать его детей за родных братьев и научить их, коли они пожелают, врачебному искусству безвозмездно и безобязательно; не передавать общих сведений, изустных уроков и всех остальных сведений никому иному, кроме моих детей, детей моего учителя и учеников, которые вступят в общество и поклянутся на основании врачебного устава. По мере моих сил и разумения я буду помогать больным, избегая всего, что может причинить им вред или убыток. Никогда никому я не дам смертельного лекарства, какое бы вознаграждение мне за это не предлагали; никогда я не подам подобного совета… Я буду хранить свою жизнь и искусство чистыми и непорочными. Никогда не стану вырезать мочевых камней, и больных ими буду отсылать к тем, кто специально занимается этим делом. Куда бы меня ни позвали, буду иметь целью только пользовать больных, удаляясь от всякой вольной и соблазнительной неправды… О всем, что будет мною видено и слышано, как при исполнении лечения, так и вне моих обязанностей в сношениях с людьми, и о чем не следует разглашать, я буду молчать, считая за ненарушимую тайну”».

Даремберг говорит следующее в Введении к Избранным сочинениям Гиппократа:

«Гиппократ особенно замечателен высоким мнением о медицине, ее значении, трудностях, цели, а также непрестанной заботой о достоинстве врача, живым чувством обязанностей, глубоким отвращением ко всем, кладущим пятно на врачебное искусство своим шарлатанством или неуменьем; наконец, непрестанной заботливостью о выздоровлении или, по меньшей мере, облегчении больных.

В своем сочинении О диете в острых болезнях Гиппократ говорит, что следует прилагать ум ко всем частям искусства и что медицина постоянно должна стремиться к лучшему. В этом же сочинении он сильно вооружается против врачей, которые противоречат самим себе в предписаниях и таким образом до того унижают свое искусство в глазах необразованных людей, что те начинают думать, что медицины вовсе нет, или сравнивать ее с искусством отгадывания.

В сочинении О сочленениях находится следующее замечательное место, равно приложимое как к его, так и к нашему времени: «Когда есть несколько способов, то следует выбрать самый простой; кто не желает пустить пыли в глаза невежде излишними фокусами, тот чувствует, что так именно должен поступать человек честный и настоящий врач». Он осмеивает шарлатанов, которые необычными приемами стараются скрыть свое невежество и заботятся не о том, чтобы вылечить больного, а о том, чтобы увлечь толпу.

В первой книге О поветриях он говорит, что в болезнях можно сделать две вещи: «облегчить, или же не повредить; что во врачебном искусстве участвуют три члена: болезнь, больной и врач; что врач есть служитель искусства и что больной должен помогать врачу победить болезнь».

В сочинении О прогностике Гиппократ советует врачам приобретать доверие и уважение внимательным осмотром и опросом больного, а также верностью своей прогностике. В шестой книге О поветриях (часть V, отд. 4, § 7, с. 308) говорится, что врач должен быть учтив и ласков с больными, а также заботиться о своей наружности, чтобы нравиться клиентам. В сочинении О воздухах, водах и местах (§ 1) Гиппократ говорит, что врач, прибыв в город, должен собрать все данные, могущие уяснить природу и способ лечения болезней, которые представятся его наблюдению. В Клятвенном обещании он прекрасно говорит об обязанностях врача относительно своих наставников в искусстве, о непорочности в жизни, о необходимых для него скромности и сдержанности по отношению к больным, о заботливости удалять все, что им может повредить. Наконец, великолепное рассуждение, которым начинается книга Афоризмов, в гениально кратком изложении выражает глубокие мысли, которые питал коосский старец насчет объема искусства, его трудностей, средств и выполнения.

В Гиппократе соединялась огромная медицинская опытность с великим знанием людей; он был знатоком не только медицины, но и философии, и соединял благородство характера с глубиной ума; если он не боится обличать своих собратий, то в то же время не боится сознаваться в своих ошибках и указывать на их источник, дабы другие врачи не подвергались тому же».

Неизвестно, ни когда, ни как умер Гиппократ. По Сорану, он умер и погребен в городе Лариссе, в Фессалии.

Точно так же неизвестно, долго ли он жил. Одни говорят – восемьдесят пять лет, другие – девяносто, некоторые – сто девять.

Хотя Гиппократ, вероятно, умер в глубокой старости, но все-таки эти цифры преувеличены. Доказательство этому – что Плиний и Лукиан, составляя список людей, замечательных своей долговечностью, не внесли в него Гиппократа; между тем в нем находится Платон, живший не более восьмидесяти лет, и даже философ Демокрит и софист Горгиас, учителя Гиппократа. Правда, такой пропуск можно объяснить предположением, что Плиний и Лукиан, жившие спустя несколько веков по смерти Гиппократа, так же как и мы, не знали наверное, долго ли он прожил.

Впрочем, такая неизвестность не помешала народному воображению составить некоторую легенду. Рассказывали, что долго по смерти Гиппократа рой пчел слагал мед на его гробе и что матери находили, что этот мед весьма помогает против молочницы грудных детей.

Древние изображали Гиппократа обыкновенно с шапкой на голове или с головою, покрытою складками плаща. Но ни одно из этих изображений не было сделано с оригинала; все – позднейшего происхождения. Но они верно представляют традиционный тип.

Долгое время не было ничего положительно известно насчет подлинности многочисленных книг, составляющих гиппократовское собрание. Может показаться странным, что о человеке, своею славой через сто лет по смерти затмившем славу всех медицинских знаменитостей, не осталось в сочинениях его современников положительных свидетельств, на основании коих утвердительно можно бы сказать, какие именно сочинения принадлежат ему. Но перенесемся во время, когда жил Гиппократ. В то время книги были редки, дороги и находились только у некоторых богачей. Можно также предположить, что многие сочинения великого врача были написаны только для него самого и учеников, потому что представляют просто заметки, набросанные без всякого порядка, и не имеют тех отличительных свойств, по которым узнаются книги, назначенные для публики.

Как бы то ни было, прошло сто лет, и ни один писатель за это время не упоминает о сочинениях Гиппократа – косвенное, но убедительное доказательство, что в то время и не думали собирать их. Что произошло в этот долгий промежуток? Александр покорил Персию. Литературные богатства, привезенные из Азии, породили вкус к книгам и обусловили образование первых общественных книгохранилищ, по образцу Аристотелева. С этого времени цари-преемники Александра наперерыв скупают рукописи. Книги, ставши предметом торговли и спекуляции, со всех сторон стекаются в Пергам и Александрию. В последнем из этих городов появилось наконец Собрание Иппократовых сочинений.

Без сомнения, вместе с подлинными сочинениями Гиппократа находились и такие, которые были изменены, искажены другими или снабжены вставками. Сочинения учителя смешивались с трудами учеников и даже с произведениями писателей соперничествующей школы. Это было замечено александрийскими учеными, и они стали приводить собрание в порядок. Благодаря их совершенному знанию греческих наречий они положительно могли определить подлинные сочинения коосского врача. Эти сочинения были помещены отдельно, на особой полке, и поэтому стали называться Сочинениями малой полки.

После александрийских ученых писатель Эроциан с успехом занимался поверкой сочинений Гиппократа. Но позже другие также исправляли, сокращали и распространяли эти сочинения, руководясь своими соображениями.

Гален, рассказывающий про это и имевший пред глазами все древние и новые издания, с великим тщанием повсюду, где мог, восстановлял текст Гиппократа. К сожалению, наука философской критики была почти неизвестна древним. А потому все усилия пергамского врача только пролили некоторый свет на хаос гиппократовского собрания. Принятый им текст мало отличается от текста наших рукописей, которые в свою очередь воспроизводятся обыкновенными изданиями. Гален оставил, к сожалению, без решения важный вопрос о подлинности Гиппократовых сочинений.

В наше время этот вопрос если не окончательно решен, то сильно разъяснен Литтре, ученым переводчиком сочинений Гиппократа.

Литтре успел в этом трудном предприятии вследствие глубокого изучения текстов. Сравнивая добытые из этого изучения сведения с древними свидетельствами о Гиппократе, он пришел к установлению классификации, в которой гиппократовское собрание разделено на несколько совершенно различных групп. Правила, которым следовал Литтре в этой классификации, показались нам до того справедливыми и остроумными, что могут быть приложены ко всяким спорным ученым вопросам. Вот они:

«Первое правило: основываться на прямых свидетельствах, то есть на предшествовавших основанию общественных книгохранилищ в Александрии. Второе извлекается из согласия древних критиков. Это согласие, по причине документов, которыми владели древние критики, весьма важно и заслуживает великого внимания со стороны новейших критиков. Третье заключается в применении известных ступеней в истории медицины, ступеней, которые определяют время и, следовательно, дают положительное определение. Четвертое проистекает из согласия, представляемого учениями, из сходства сочинений и из особенностей слога».

На таких основаниях Литтре разделил гиппократовское собрание на следующие одиннадцать классов:

Первый класс. Сочинения Гиппократа: О древней медицине; Прогностика; Афоризмы; Поветрия, І и ІІІ кн.; Диета в острых болезнях; О воздухах, водах и местах; О ранах головы; Сочленения; Вывихи; Орудия для вправления костей; О венах; Клятвенное обещание; Закон.

Второй класс. Сочинения Полибия, зятя и ученика Гиппократова: О природе человека; Диета здоровых.

Третий класс: Сочинения, предшествовавшие Гиппократу: Коосские начатки; Прорретики, 1-я книга.

Четвертый класс: Сочинения коосской школы, современников или учеников Гиппократа: Нарывы, Фистулы и Геморроиды; О священной болезни; О воздухах; Об областях человеческого тела; Об искусстве; О снах; О болезненных припадках; О внутренних болезненных припадках; О болезнях, І, ІІ и III книги; О рождении на восьмом месяце; О рождении на девятом месяце.

Пятый класс. Извлечения или заметки: Поветрия, II, ІV, V, VI и VІІ книги; Об аптекарской лаборатории; О мокротах; Об употреблении жидкостей.

Шестой класс. Сочинения, принадлежащие одному и тому же автору и образующие особый ряд в собрании: О рождении; О природе дитяти; О болезнях, IV книга; О женских болезнях; О девичьих болезнях; О бесплодных женщинах.

Седьмой класс. Сочинение, принадлежащее, может быть, Леофану: О вторичной беременности.

Восьмой класс. Сочинения, которые следует признать позднейшими или потому, что в них заключаются сведения о пульсе, или потому, что принимается система Аристотеля о происхождении кровеносных сосудов в сердце, или потому, что признаются позднейшими древними критиками: О снах; О питании; О мясе; Прорретика, ІІ книга; О железах; отрывок, заключающий в компиляции, озаглавленной: О природе костей.

Девятый класс. Сочинения, отрывки или компиляции, о коих не упоминают древние критики: О медицине; О честном поведении; О наставлениях; Об анатомии; О прорезывании зубов; О природе женщины; О вырезании зародыша; О зрении; 8 отдел Афоризмов; О природе костей; О переломах болезни; О днях кризиса; О слабительных.

Десятый класс. Список потерянных сочинений: Об опасных ранах; Об ушибах и ранах; О болезнях, 1-я книга (то же, что сочинение О неделях).

Одиннадцатый класс. Апокрифы: Письма и речи.

Даремберг принужден был после особенных разысканий и изучений несколько изменить разделение Литтре. Мы считаем необходимым указать разность этих классификаций по отношению к сочинениям Гиппократа. Вот как разделяет их Даремберг.

Первый класс. Сочинения, которые точно принадлежат Гиппократу, ибо приписываются ему современниками: Сочленения; Вывихи.

Второй класс. Сочинения почти точно Гиппократовы: Афоризмы; Прогностика; Диета в острых болезнях; О воздухах, водах и местах; Головные язвы; Мохлика (так вообще называются орудия для вправления костей); Аптекарская лаборатория; Древняя медицина.

Между этими изменениями, которые в сущности немногое исключают из сочинений Гиппократа, самое важное сделано в четвертом классе; Даремберг приписывает следующие четыре сочинения книдской школе, о которой Литтре даже не упоминает в своей классификации: О внутренних болезненных припадках; О болезнях, II и ІІІ книги; Диету здоровых; О железах.

Лучшие издания полных сочинений Гиппократа суть: Меркуриали (греческо-латинское, 1587, Венеция); Ануция Фоэса (греческо-латинское, 1596, Франкфурт); Литтре (греческо-французское, Париж)[80].

Даремберг издал для студентов медицины Избранные сочинения Иппократа, в одном томе, в 8°[81].

В заключение скажем о происшествии, которое в последнее время произвело некоторое волнение между почитателями памяти коосского врача. Мы говорим о мнимом открытии Гиппократовой гробницы.

На основании свидетельства Сорана, как мы уже упоминали, принимают, что Гиппократ умер и был погребен в Лариссе, в Фессалии. Различные историки медицины принимали это. До сих пор еще предание, сохранившееся в Фессалии, утверждает, что гробница Гиппократа в Лариссе.

Поэтому в мае 1857 г. без особого удивления принято было известие в греческих журналах, что могила Гиппократа случайно найдена в городе Лариссе. Подробности об этом происшествии были обнародованы в афинском медицинском журнале Врачебная пчела. В номере от 25 сентября 1857 г. в парижской Gazette hebdomadaire de médécine появился перевод сказанной статьи, состоявшей из письма доктора Самартсидеса к редактору Врачебной пчелы. Вот это письмо:

«Г. Гудасу, редактору Врачебной пчелы.

Почти все историки медицины говорят, что божественный Гиппократ, отец нашего искусства, коосский уроженец, много путешествовал ради изучения врачебного искусства и медицинских и гигиенических средств, годных для различных стран; что он умер в Лариссе, в Фесалии. Шпренгель говорит: “По Сорану, Гиппократ умер в Лариссе, где до последнего времени показывали его гробницу, между этим городом и Гиртоном”. Суидас говорит: “Он был погребен в Лариссе”. Фоэс, основываясь на словах Сорана, говорит: “Он был погребен между Гиртоном и Лариссой, где доныне указывают его могилу”. Лексикограф археологии Паули пишет: “Гиппократ умер и был погребен в Лариссе, и лариссцы, два столетия по Р.Х., показывали гробницу Гиппократа”. Между новейшими знаменитые Ригас Ферский и Газес утверждают, что гробница Гиппократа существует между гробницами Оттоманов, находящимися вне Лариссы, в месте, называемом Арнаутским кварталом. Корэ говорит почти то же. Из всего этого следует, что отец медицины умер в Лариссе и был погребен у дороги между этим городом и древним Гиртоном и что, кроме того, жители до последнего времени указывали гробницу Гиппократа. На основании географических карт Древней Греции явствует, что древний Гиртон лежал именно на том месте, где теперь Тирнаб, или немного в сторону, к северу. Поселившись здесь, я узнал от одного местного ученого, Фомы Андреадеса. следующее насчет гробницы Гиппократа.

В 1826 г., после наводнения, крестьяне нашли в десяти минутах пути от нынешней Лариссы, на восток от дороги из Лариссы в Тирнаб, и близ деревень Гианноули и Киоска, гробницу или надгробный памятник. Узнав это, Фома Андреадес и другой ларисский ученый, Иван Экономидес, тотчас приступили к изысканиям. Порыв немного, они открыли на гробнице каменную доску, на которой ясно можно было прочесть ІППОКРАТ и некоторые другие слова.

По причине тогдашнего смутного времени и жестокого преследования христиан они не осмелились предпринять других изысканий и поспешили известить о происшедшем одного из могущественных здешних оттоманов, покровительствовавшего христианам, Неджид-Бея. Последний, убежденный, что стоит потрудиться (насколько может быть убежденным невежественный оттоман в значении камня или гробницы человека, умершего за несколько столетий), послал на место служителей, приказав им перенести в дом каменную доску с надписью и все, что найдется в гробнице. Фома Андреадес, присутствовавший при этом, говорит, что, подняв доску, в гробнице нашли несколько старинных монет и золотую цепочку в виде змейки. Но эти вещи были тотчас же украдены. Что касается каменной доски, то она перенесена в дом бея; но бей скоро умер, и судьба доски, а равно содержание надписи остались вполне неизвестны.

Узнав об этом, я, с позволения супруги бея, перерыл все в ее великолепном доме с целью отыскать драгоценную доску. После долгих бесплодных поисков я нашел ее, наконец, в целости и сохранности, в домашней бане. Я точно прочел следующую надпись и переписываю ее обычными буквами, не умея ни подражать высеченным буквам, ни сделать с них снимок. По их очертанию я заключаю, что они очень древни. Всего, как вы видите, пять строк, Те буквы, которые легко прочесть, я прилагаю. В местах, означенных точками, несомненно также были буквы, но они изгладились от трения и времени, или по крайности мне, врачу, никогда не занимавшемуся подобными вещами, трудно прочесть их.

Надпись следующая:

……IППОКРАТ……КΩ……ΔГΔАОФ……

………………………… ΣΩМΛ…………………………

ПОΔЕІ……………МЕ…………ТЕΔЕΣФ………

АГΔѲП…………ΔРЕ…………ЕNЕКΔ…………

………………ХРПΣТЕ……………ХΔІРЕ.

Списав эти строки, я стал отыскивать гробницу на указанном месте. По счастию, я нашел ее целой и невредимой, неглубоко под землей. Я счел своей обязанностью обнародовать вышеизложенное. От всей души желаю, чтобы ученые возможно скорее произвели самые точные научные исследования для раскрытия истины; но главнейшим образом я желаю поверки и несомненного освидетельствования этих фактов. Я не сомневаюсь, что мы, греческие врачи, первые должны дать обол, чтобы вырвать у всеразрушающего времени это драгоценное и бесценное сокровище и почетно сохранить его; но я не сомневаюсь, что сочувственное содействие врачей всего света поможет нам достигнуть этой священной цели.

Имею честь и т. д.

Самартсидес».

Ренè Брио, библиотекарь Парижской медицинской академии, почтенный эллинист, переведший для сказанной газеты это письмо, прибавил несколько примечаний насчет подлинности или значения фактов, находящихся в предыдущем рассказе. Брио предложил вопрос: достаточны ли свидетельство Сорана, который говорит, что Иппократ погребен в Лариссе, и местные предания, для того чтобы принять гробницу, открытую Андреадесом, за гробницу славного коосского врача? Имя Гиппократ было одно из самых обычных в Греции; это обстоятельство, а равно отсутствие доказательств глубокой древности гробницы, открытой в Лариссе, дают право предполагать, что тут похоронен какой-нибудь тезка Гиппократа. Он выразил сожаление, что Самартсидес не обнародовал точного снимка с надписи, о которой идет речь. Этот недостаток, впрочем, может быть исправлен, ибо, как утверждают, гробница сохранилась целой и невредимой и закрыта небольшим слоем земли. Рене Брио приглашал доктора Самартсидеса немедленно пополнить сведения, войти во все археологические и эпиграфические подробности, необходимые для определения времени и принадлежности этого памятника.

Доктор Брио желал разъяснить свои сомнения насчет этого дела и выбрал для этого наилучший путь. Министр иностранных дел короля Оттона, Рангабе, был ученый знаток эллинских древностей. Брио обратился именно к нему.

Министр поручил греческому консулу в Лариссе, Доскосу, собрать официально все необходимые сведения. Из исследований Доскоса оказывается, что рассказ о памятнике и надписи сильно преувеличен. После этого беспристрастного исследования невозможно принимать, что гробница Гиппократа существует в Лариссе.

Из всех вещей, о коих идет речь в письме Самартсидеса, Доскосу могли показать только мраморную доску, находившуюся в помосте двора перед домом и лежавшую тут с незапамятных времен. На этом камне не было имени Гиппократа, и нельзя даже сказать, что это надгробный камень.

Мы считаем необходимым, приведя рассказ Самартсидеса, приложить также отчет Доскоса.

«Я взял, – пишет Доскос, – в качестве свидетелей и чтобы избежать всевозможных ложных толкований со стороны оттоманов, английского вице-консула Сэтра и двух врачей, моих друзей. Одного из них зовут Паудианос, он итальянец и давнишний мой друг; он уже давно живет тут и в точности знает все комнаты в доме покойного Неджиб-Бея, будучи издавна доктором и домашним человеком в этом семействе; он служил мне проводником в те части дома, которые надлежало осмотреть. Другой, Полимерис, – грек и мой домашний врач. Получив позволение, мы все отправились в сказанный дом Неджиб-Бея, о котором упоминается в письме Самартсидеса; мы произвели повсюду самые тщательные изыскания и особенно внимательно осмотрели, как и следовало, баню, о которой идет речь. Мы не нашли ничего, о чем пишет Самартсидес, за исключением небольшой мраморной доски, находящейся на переднем дворе дома и очень далеко от бань; ибо надо заметить, что в этом доме, как я узнал и как случилось мне видеть в других местах, существует две бани, а не одна, как говорится в письме Самартсидеса. Многочисленные рассказы служителей, чиновников и других лиц, живущих в доме, а также самой хозяйки, не дали нам повода предполагать что-либо верное во всем этом; так что из всего мною вышесказанного и из всего нижеследующего, к сожалению, оказывается весьма вероятным или скорее верным, что все, названное открытиями в письме Самартсидеса, относительно доски и надписи, есть выдумка и весьма далекое от истины преувеличение. И это следует:

1) из того, что в женской бане, о которой говорится в письме, в которую мы входили и тщательнейшим образом и долго осматривали, ни в одном из углов и закоулков нет ни следа доски с буквами или следами букв; точно так же ничего подобного не заключается в мужской бане;

2) из того, что, по самым положительным сведениям, полученным после долгих и точных расспросов как всех лиц в доме, так и самой хозяйки, к которой я обращался, никакой доски от гробницы с какой-либо надписью ни теперь, ни прежде не переносилось ни в баню, как утверждает Самартсидес, ни в другое место дома, за исключением небольшой доски, вставленной в помост на дворе с незапамятных времен и которая, по всем видимостям, не имеет никакого отношения к той, о коей идет речь;

3) из того, что по единодушному свидетельству всех вышеозначенных лиц, Самартсидес никогда не был в сказанной бане, вход в которую, как, без сомнения, известно вашему превосходительству, строго воспрещается всем мужчинам и особенно христианам, ибо эта часть гарема считается священной у оттоманов. Чтобы получить подобное позволение здесь, где религиозная ревность турок еще весьма сильна, нижеподписавшемуся надо было быть особенно счастливым только при помощи многих и великих усилий, найдено средство к этому, и особенно я воспользовался дружескими отношениями своей жены к хозяйке дома. Самартсидес, правда, был несколько лет назад в доме, но не в бане, будучи позван раз или два к молодой девице, страдавшей зубами, так как Ал. Паудианес, который издавна и до сих пор постоянный врач в доме, был занят. Но и этот последний никогда не входил в баню и был в ней в первый раз только со мною; то же надо сказать о братьях и других родственниках, за исключением малолетних, и я не могу понять, как мне удалось получить подобное позволение. Итак, в бане, о которой говорит Самартсидес, ничего нет.

Что касается до доски, находящейся во дворе перед домом и имеющей более фута ширины на два вершка (4,4 см. – Примеч. ред.), то она, по всему вероятию, имела другое назначение, и, кажется, есть плита, на которой был начертан указ. Может быть, это и надгробный камень, но только не Гиппократа; ибо сохранившиеся и, по большей части, искаженные буквы дозволяют разобрать имя некоего Менандра. Эта плита, как я уже говорил, находится в помосте, и на ней не пять строк, как говорится в письме, но, может быть, более тридцати, или, вернее сказать, на ней только начало стихов, правая сторона которых почти вся стерта ходьбою; только наверху, в левом углу, осталось несколько с трудом разбираемых букв, но имени Гиппократа из них не выходит. Наконец, в присутствии двух зятьев вдовы и двух самых старых стражей гарема была отворена другая баня (мужская), которая брошена и заперта уже шестнадцать или семнадцать лет после смерти Неджиб-Бея; осмотрев ее тщательно и повсюду, я не нашел никакой плиты с надписью.

После многих бесполезных изысканий и расспросов я позвал из Тирнаба Фому Андреадеса, о котором говорит Самартсидес в письме. В сопровождении его и моего доктора я поехал в коляске к месту, где по рассказам находится гробница Гиппократа. Место это было мне указано Ф. Андреадесом; оно находится в четверти часа пути, близ дороги, идущей в Тирнаб, на полях виллы, принадлежащей Халил-Бею, и почти на границе этих полей и дороги. Недалеко оттуда находится ров, и перед рвом, в восьми или десяти футах расстояния, засыпанный колодец, в котором выросло дерево. На отлогости рва около десяти дет назад посажены в ряд тополи. Под вторым или третьим тополем, считая с угла к полю, по словам Андреадеса, именно и находится место, где некогда был камень, которого он уже не видел лет десять или двенадцать, хотя часто проходит в этом месте, но который, как он полагает, закрыт осыпавшеюся землею рва, если только не унесен. В этом мнении не было ничего невероятного, ибо время, когда он видел доску, согласуется со временем прорытия канала вокруг поля. На этом камне Ф. Андреадес в 1834 или 1835 г., но не 1826 г., как говорит Самартсидес, прочел, или воображает, что прочел буквы ІППОКР; больше он ничего не прочел; но это слово было изображено, по его словам, большими буквами. Надобно заметить, что этот господин – человек весьма добрый, но простоватый. Вероятно, он уверен, что видел и прочел эти буквы, никогда их не видев, и до сих пор настаивает на этом, может быть польщенный тем, что напечатано о нем в письме Самартсидеса. Так, во время нашей общей поездки, увидав доску, на которой есть следы работы молотом, он уверял, что прежде на ней были буквы. Впрочем, кучер наш уверял, что семнадцать лет назад он сам лично отрывал яму и что при этом оказалась могила с телом, но что ни букв, ни других знаков не было.

Шагах в шестидесяти от этого места есть другая могила, недавно открытая, также без надписи и других знаков, но в ней, по единогласному свидетельству всех, ее осматривавших, между которыми были Фома Андреадес и Константин Астериадес, о котором я говорю ниже, были найдены несколько золотых цепочек, булавка из пальмового дерева, серьги; все эти вещи были взяты губернатором.

На основании этих сведений я тотчас же отправился на соседнюю виллу Халил-Бея в надежде, что там удастся найти надгробный памятник, который, по словам кучера, был перевезен туда. Мы все тщательно осмотрели и нашли только надгробную доску, лежавшую под навесом, почти такой же величины, как та, что находится во дворе Неджиб-Бея. На этой доске мы ясно прочли следующую надпись: Προτογένης' Αλεξανρυ. Χρήστε, χαῖρε! (Протоген, сын Александра. Прощай, добрый человек). Подобных надписей, между которыми есть и занимательные, встречается множество в окрестностях города.

Наконец Константин Астериадес, член совета управления и ларисский старожил, человек, заслуживающий полного уважения, рекомендованный мне Ф. Андреадесом, ради дальнейших исследований, после долгих расспросов сказал мне, что действительно недалеко от сказанной дороги в 1834 или 1835 году была доска, которую в то время выдавали за надгробную доску Гиппократа, но что, отправившись с двумя своими друзьями, один из которых был уважаемый всеми учитель, он счистил землю с доски и обтер ее мокрыми платками в надежде открыть буквы, но не нашел и следа их. Что сталось с этой доской, неизвестно.

Из всего сказанного, по моему мнению, ваше превосходительство, следует, что все недавно напечатанное о гробнице Гиппократа есть плод смелых соображений и заблуждений автора, которые как ему, так и народу, коего он сын, могут доставить скорей худую, чем добрую славу. Всякий, кто любит истину, должен отвергнуть их, и особенно мы, эллины; по крайней мере не верить им, пока, в противность всем тщательным и подробным исследованиям, новые и более счастливые сведения (что, впрочем, довольно невероятно) не покажут, что в напечатанном известии есть кое-что справедливое. По моему мнению, трудно ожидать этого. Чтобы не упустить ничего, прибавлю, что обыкновенно почитают гробницей Гиппократа гробницу, находящуюся внутри города, в квартале, называемом мусульманами Arnaute Маkhаlап. По словам этих последних, в нем лежит тело одного из древнейших святых, который, впрочем, был не их веры. Но эта гробница не доступна ни для кого, в том числе и для меня.

А. Доскос.

Ларисса, 20 декабря, 1859».

Итак, гробница отца врачебного искусства остается доселе неоткрытой.