При Сократе науки в нашем смысле не существовало. При Платоне, глашатае идей Сократовых, она сделала несколько шагов вперед, но ей еще мешали путы исключительного спиритуализма. Наконец явился Аристотель, и физические и естественные науки получили прочное основание; они сразу были воздвигнуты на тех самых началах, на которых покоятся теперь.

Мы расскажем теперь историю этого необыкновенного человека.

Недалеко от горы Афонской, к востоку от большого острова, называвшегося у греков Халкидским, на берегу лимана, образуемого Стримоном, при впадении в Эгейское море, в древности стоял городок Стагир. Городок этот был основан греками, выходцами из Халкиса на Эвбее, но вследствие завоеваний царей эдесских, предков Александра Великого, он принадлежал Македонии. В этом-то городе, в первый год 99-й Олимпиады (384 до Р.Х.) родился Аристотель, величайший из греческих философов и, быть может, самый совершенный гений, какой когда-либо был на Земле.

Аристотель. Гравюра XIX в.

Аристотель был сыном ученого врача по имени Никомах, потомка Махаона, сына Эскулапова. По матери, которую звали Фестидой или Фестиадой и которая была из знатного халкидского семейства, он, говорят, мог вести свой род от Геркулеса. Это происхождение во времена Аристотеля было установлено более или менее серьезными доказательствами. Но было бы ребячеством серьезно заниматься в наше время решением этого вопроса относительно человека, столь прославившего себя; конечно, такой славы он не мог бы получить от своих предков, хотя бы они были полубоги. Гораздо важнее, что он потомок Асклепиадов, которые издавна уже славились как ученые врачи. У его отца Никомаха были еще сын Аримнист и дочь Аримниста; биографы только упоминают о них.

Подробности о первых годах Аристотеля не дошли до нас. Можно предположить из предыдущего, что его воспитанием не пренебрегали. Никомах был не только искусный врач, но и человек ученый, вероятно, философ: в то время философия входила во все науки. Слава, приобретенная им несколькими медицинскими сочинениями, была столь велика, что его призвали ко двору Аминтаса, царя македонского, отца Филиппа и деда Александра Великого. Получив при дворе почетное звание главного врача, Никомах призвал к себе свое семейство и сам занялся обучением своего сына Аристотеля.

Вероятно, что Никомах с раннего возраста направлял своего сына к изучению медицины, которая доставила ему и славу и богатство. Некоторые места в сочинениях Аристотеля подтверждают эту догадку. В особенности в Задачах есть прямое свидетельство, что Аристотель занимался изучением медицины под руководством отца.

Македонский двор, где воспитывался сын Никомаха, был необыкновенно благоприятной средой для развития юного ума. При этом дворе покровительствовали литературе и искусствам; там уважали науку и привлекали ко двору всевозможными почестями и хорошим жалованьем знаменитых ученых. В этом вкус царей македонских согласовался с их политикой, для которой важно было приобретать таким образом друзей и клиентов в ученой и образованной Греции, которой они уже угрожали и которую скоро должны были подчинить своей власти. Как известно, это было исполнено Филиппом.

Этот молодой царевич был почти ровесником Аристотеля и обращался с ним запросто. Он считал его своим другом и участвовал в его трудах.

Другое лицо, потомок знаменитого рода, несколькими годами старше их обоих, Антипатр, появился в это время при дворе македонском, где потом получил весьма важное значение. Для двух юных друзей он сделался соревнующим товарищем. Позже Антипатр любил называть себя учеником Аристотеля, говоря этим, что он ему по крайней мере обязан любовью к науке; и он остался верен своему другу при обстоятельствах, когда быть дружным с воспитателем Александра было небезопасно.

Таким образом рос Аристотель, когда на восемнадцатом году от роду лишился отца. Друг их семейства, Проксен, сделался его опекуном. Он взял его с собою в Мизию, в небольшой городок Атарме, где он жил, и там занялся сам или при помощи других учителей довершением воспитания своего питомца. Аристотель остался благодарным за эти заботы и после усыновил сына-сироту Проксена и женил его на своей дочери Пифиаде.

Аристотель недолго оставался под опекой этого превосходного человека. Понятно, что при его великих природных способностях и после уроков такого ученого отца, как Никомах, Аристотель в семнадцать лет немногому мог научиться от учителей небольшого мизийского городка. Афины, центр тогдашнего просвещения, влекли его. Только там он мог встретить наставников, способных восполнить его образование и развить его ум.

Предание, почтительно сохраненное почитателями нашего философа, говорит, что оракул Аполлона велел ему идти в Афины. Спрошенный при посредстве одного из друзей, оракул отвечал юному Аристотелю:

«Ступай в Афины! Занимайся настойчиво! Тебя нужно скорей удерживать, чем понуждать».

Этого оракула, который между прочим характеризует и особенности Аристотелева гения и его страсть к научным занятиям, было совсем не нужно, чтобы указать на Афины как на вполне соответствующее местопребывание для этого юного и честолюбивого ума.

В то время ученые и простые любители наук отправлялись в Афины, для того чтоб слушать Платона, которого философская школа славилась больше других. Ученик, продолжатель и издатель учений Сократа, который ничего не писал, Платон находился тогда в апогее таланта и славы. Ему было около шестидесяти лет. Его ораторское искусство, широта его выводов и поэтические красоты его слога заслужили ему прозвание Гомера философии.

Аристотелю почти не удалось слышать этого знаменитого философа в первый год пребывания в Афинах. В самом деле, именно в этом году (367 до Р.Х.) Платон, как мы говорили уже, во второй раз посетил Сицилию, где тогда царствовал Дионисий Младший. Мы упоминали, что Платон три года прожил при дворе тирана.

Что же делал Аристотель в Афинах во время этого продолжительного отсутствия главы академической школы? Эти три года самые темные в его жизни. Говоря точно, совершенно не известно, как провел он это время.

Злословие греческих хроникеров позаботилось наполнить этот пробел. Атеней и Элиен обнародовали, на основании письма Эпикура, подлинность которого весьма подозрительна, что наш философ вел в Афинах развратную жизнь. Они даже обвиняют при этом Проксена, который, если верить им, дал Аристотелю очень плохое воспитание. Словом, молодой человек, оставленный на свой произвол, скоро промотал все отцовское наследство. Бедность заставила его наняться в солдаты. Не успев на этом поприще, он, чтоб добывать хлеб, принужден был продавать на улицах лекарства и благовонные порошки.

Свидетельство этих писателей обыкновенно отвергается. Если в этой диатрибе искать крупицы правды, то самое большое можно бы принять, что сын врача Никомаха некоторое время работал в какой-нибудь афинской аптеке или же, узнав от отца искусство приготовлять некоторые лекарства, порой снабжал ими больных, как было в обычае у врачей в древности. Впрочем, будь письмо Эпикура, на котором основывается вся эта история, даже подлинным, то, по словам Кювье, «неизвестно, чем бы оно могло уменьшить славу Аристотеля»[53].

Платон на воротах сада, где он излагал свое учение, надписал: «Без знания геометрии никто не входи». Кроме того, от желавших посещать Академию требовалось знание и других наук. По всему вероятию, Аристотель в продолжение этих трех лет, ожидая возвращения Платона, занимался именно геометрией и другими науками, первые основания которых он узнал от отца и опекуна. Это объясняет, почему он сразу занял почетное место между избранными учениками Платона, как иностранцами, так и афинянами.

Аристотель явился в Академии скорей как гений, чем как ученик. Платон скоро отличил его в толпе своих учеников и назвал Духом, или Разумом Школы, Νοῦς διατϱιβἤς. Он называл его также Читателем, Αναγνώστης, обозначая этим ненасытимую жажду все узнать, которая соединялась в Аристотеле с природными способностями, жажду, которая заставляла его просто пожирать все написанное древними.

Следы его огромной начитанности видны в его сочинениях, в которых он спас столько имен от забвения, ибо большинство этих писателей дошли до нас только в отрывках, приводимых Аристотелем.

Хотя не все в равной степени достойны такой чести, но жаль, что из некоторых он не сделал более обширных выписок. Это особенно жалко по отношению к Демокриту, истинному его предшественнику в естествознании, первым из философов наблюдавшему, отличавшему и определявшему вещи, изыскивавшему их причины и понимавшему, что все знания человеческие, сколько бы наружно различными они ни казались, находятся в тесной связи и составляют одно великое целое, могущее быть заключенным в одну раму. Демокрит трудами своей долгой жизни и своими многочисленными сочинениями начертил план и, насколько было возможно в то время, наполнил раму этой энциклопедической философии. Аристотель не менее семидесяти восьми раз ссылается на Демокрита; иногда он просто излагает его учение, иногда принимает или опровергает его. Только у Аристотеля сохранились подлинные свидетельства, по которым можно составить понятие об этом гениальном человеке, имя которого у других либо окружено туманными похвалами, либо связано с сказочными анекдотами.

Юный Читатель, который при помощи своего проницательного ума справлялся со всем, вероятно, скоро ввел в Академию какой-нибудь принцип, противоположный методу обучения в этой школе. По нашему мнению, на это есть намек в словах Платона, который, сравнивая живой ум Аристотеля с тугим пониманием Ксенократа, своего любимого ученика, говорил: «Аристотелю нужна узда, а Ксенократу – шпоры». Если в этой похвале не заключается легкого предупреждения насчет новаторских стремлений, то она во всяком случае содержит в себе достаточное оправдание оракула Аполлонова.

Продолжая сравнение тех же двух учеников, Платон говорил еще: «Аристотель слишком много времени посвящает грациям, а Ксенофонт – не довольно». На этот раз упрек прямой и ясный. Он, впрочем, оправдывается портретом Аристотеля, который Диоген Лаэрций воспроизвел на основании некоторого биографа Тимофея Афинского. Судя по этому портрету, начертанному с явной склонностью к осуждению, Аристотель всегда был одет изысканно. На пальцах он носил кольца и брился; голос у него был женский, стан тонкий, глаза маленькие, и он выговаривал р, как л, недостаток, в котором упрекали также Алкивиада, Демосфена и других знаменитых греков. Точно так же во Франции, во времена Директории, так называемые mervellieux отличались тем же недостатком в произношении. Заметим, что этот упрек Аристотелю за роскошь в одежде, не нравившуюся также Платону, доказывает, что сын Никомаха не растратил всего наследства в Афинах.

Но еще больший, чем щегольство и бритье бороды, скандал между тогдашними философами производило то обстоятельство, что Аристотель любил женщин. Известно, что у него была наложница, Гирпилис, с которой он прижил сына, названного в честь деда Никомахом.

Аристотелю, как сказано, было семнадцать лет, когда он прибыл в Афины, и двадцать, когда Платон, возвратясь из Сиракуз, снова начал преподавать в Академии. Именно в этом возрасте он изображен талантливым художником г. Безаром на картине, украшающей большую залу в библиотеке медицинского факультета в Монпелье.

Воспроизводя эту картину, мы приведем также ученое и занимательное описание ее, сделанное в 1832 году г. Кюнгольцем, ученым библиотекарем. В этом описании объяснены мысли, которым следовал художник, группируя детали и аксессуары своей картины.

«В комнате, где все дышит древнегреческим изяществом и вкусом, – говорит г. Кюнгольц, – изображен красивый, восемнадцати – или девятнадцатилетний юноша, желающий знать все, что было известно в его время, и потому пожирающий все книги, какие только может достать. Он сидит у стола, один локоть покоится на книге, которую он прилежно читает; в левой руке у него медный шар; рука повисла над медным же тазом. Этот шар, как только ему удастся победить жажду знаний, упадет в медный таз, но в то же время зазвенит, как колокол, и сон убежит перед жаждой знания, которая только на мгновение оставила юношу. На картине он изображен в ту минуту, когда закрываются утомленные веки; кажется, вот-вот упадет шар. Этот юноша – Аристотель, в том виде, как он изображен Диогеном Лаерцием, в то время, когда начал заниматься науками.

Будущий основатель школы перипатетиков драпирован до пояса и изображен в грациозной и естественной позе. Его фигура, дышащая красотой, благородством и искренностью, хорошо передает то высокое уважение, которое питал к нему художник.

Позади его на столбах стоят бюсты великих людей.

Предметы, лежащие на столе, напоминают о семействе Аристотеля, о его особенно любимых авторах и, наконец, о том духе, который он вносил в свои занятия.

Бронзовая статуя Эскулапа напоминает, что его отец Никомах был потомком Махаона, сына бога врачебного искусства, и что эта наука, наследственная в касте Асклепиадов, была также первым предметом его занятий.

Надпись с именами Иппократа и Платона указывает на совет, данный Никомахом Аристотелю, – сблизиться особенно с коским врачом и главою Академии. Сам Никомах, посвятивший себя врачебному искусству, уже чувствовал, что философия должна быть неразлучным товарищем медицины.

Небесный глобус и рукописи различного вида и различных времен, между которыми одна из древнейших изображает геометрические чертежи, указывают на склонность Аристотеля к физико-математическим наукам, а также на его любимое petitio principii, то есть на убеждение в существовании вещественных причин, к которым он относил все явления как великого, так и малого мира (макрокосма и микрокосма).

Рукопись, испещренная чертежами, принадлежит к числу тех, которые по виду получили название volumina, потому что они состояли из одной или нескольких кож, склеенных вместе, привязанных по длине к палке, вокруг которой их навертывали. Эту палку, которая порой бывала металлическая или из слоновой кости, древние называли пупом, без сомнения, потому что, когда волюм был свернут, то эта точка становилась центром некоторого рода завитка, который мог быть продолжен до бесконечности и слои которого были тем многочисленнее, чем длиннее были самые кожи и чем больше число их.

Рукопись, которую читает Аристотель, по виду более позднего происхождения, а потому можно подумать, что художник имел намерение изобразить юного философа размышляющим над каким-нибудь комментарием, сделанным современным ему автором на сочинения древнего автора; в таком случае сочинение этого последнего и есть volumen с геометрическими чертежами.

Аристотель в юности. Гравюра XIX в.

Изящество стола и кресла, старательность, с которой расчесаны волосы Аристотеля, вполне согласуются с известной склонностью философа к изысканности в мебели и туалете, и особенно с мыслью о богатстве и уважении, которым пользовался род Асклепиадов.

На столе стоит чернилица с тростинкой вместо пера.

Лира, лежащая у его ног, и лавровый венок, привязанный к ней, свидетельствуют, что Аристотель получил прекрасное начальное воспитание; что в состав его входили искусства, которыми он занимался с успехом; что в то время, когда он погрузился в серьезные занятия, он не совершенно забыл их и иногда упражнялся в них, чтобы успокоить и освежить ум и сделать его более способным для новых размышлений»[54].

Аристотель пробыл не менее семнадцати лет в школе Платона. За это долгое время он не единственно изучал философию Платона и Сократа: он открыл курс красноречия и скоро стал соперником Исократа, в то время восьмидесятилетнего старца.

Около полувека Исократ занимался в Афинах тем, что доставлял письменные речи гражданам, не способным, как того требовал закон, лично защищать свое дело в суде. Под его наставлением образовалось большинство греческих ораторов, но сам он не являлся публично в качестве оратора по врожденной робости и слабости голоса. Остроумный и утонченный, находчивый в словах, скорей речистый, чем красноречивый, потому что ему недоставало энергии и пафоса, Исократ первый узнал и научил афинян искусству округлять периоды. Но, увлекаясь внешним изяществом и звучностью, щедрый на сближения и противоположения, он имел ложное понятие о характере истинного красноречия, которое должно убеждать, а не удивлять. Он ослаблял силу слова излишними украшениями и утонченными выражениями, что не могло нравиться Аристотелю. Грации, которым этот последний слишком много посвящал времени, не имели ничего общего с манерными грациями Исократа.

Аристотель открыл курс красноречия не из простого соперничества в занятиях; курс этот имел целью совершить преобразование в ораторском искусстве.

Вероятно, в это время была написана Аристотелем его Риторика, или по крайней мере многое в этом отличном сочинении родилось под влиянием полемики, от которой до нас дошли только следы, но которая, вероятно, была ведена с большою живостью.

Старик Исократ не мог бороться против нападок такого юного и сильного соперника. Он поручил отвечать некоторым из своих учеников. Между последними называют некоего Кефиродора, сочинения которого существовали еще во втором христианском веке.

Осмелиться напасть на такого остроумца, как Исократ, последователя Горгиасов и Продиков, на учителя, покровительствуемого могущественными друзьями и самим царем македонским, окруженного многочисленными учениками и защищенного полувековой славой, – это было делом смелым, указывающим на гордый и пылкий характер Аристотеля, делом, предвещавшим, что этот юный философ в своей любви к истине никогда не будет лицеприятен.

Но, впрочем, было бы ошибкой, основываясь на этом, верить всему, что его враги написали насчет его мнимой неблагодарности к Платону.

Достоверно, что в последние времена учитель и ученик поссорились. За несколько лет до смерти Платон, избирая себе преемника для преподавания в Академии, остановился на Спевсиппе, своем племяннике и ученике, который, по его мнению, больше других был способен сохранить предания его учения. Этот выбор задел за живое Аристотеля, который по гению мог считаться самым способным и справедливо почитать себя таковым. С этого времени, по Эпикуру, Элиену и Афинею, он был в открытой вражде с Платоном, устроил соперничествующую школу и даже был настолько жесток, что изгнал старика из портика, где тот давал свои уроки, и сам занял его место.

Вот как произошло это по рассказу Элиена.

Ксенократ, один из самых преданных учеников Платона, тот самый, который скоро заменил Спевсиппа, был в это время на своей родине, и Аристотель, воспользовавшись его отсутствием, явился к Платону, окруженный множеством учеников. Сам Спевсипп был болен и не мог явиться на помощь маститому ученому, память которого ослабела с годами. При таких-то обстоятельствах Аристотель вызвал на спор старика Платона, предложил ему много самых тонких софистических вопросов и привел его в такое замешательство, что учитель принужден был признать себя побежденным.

Через три месяца Ксенократ, воротясь из своей поездки, с грустью и удивлением увидел, что Аристотель водворился в Академии на место своего учителя. Он расспросил о случившемся и, тотчас отправившись к Платону, нашел его в многочисленном кругу почтенных лиц, с которыми он мирно беседовал о различных философских предметах. Ксенократ, по обычаю, почтительно поклонился ему, ничем не выражая своего удивления. Но, собрав значительное число соучеников своих, он стал упрекать Спевсиппа за то, что он позволил Аристотелю остаться победителем. Затем он сам отправился состязаться с Аристотелем и принудил его удалиться из Академии.

Весь этот рассказ и другие, столь же ложные, услужливо записанные тремя вышеназванными авторами, впервые выдуманы одним из Аристотелевых учеников, сделавшимся его заклятым врагом, когда учитель отличил Теофраста как второго после себя главу школы перипатетиков. Вероятно ли, чтобы Аристотель осмелился изгнать Платона из портика, где тот излагал свое учение, и даже основать противодействующую школу при жизни своего знаменитого учителя? Родственники Платона были люди сильные, как Хабриас и Тимофей, люди, начальствовавшие сухопутными и морскими силами. Они не потерпели бы такого насилия против старика, славного во всей Греции своим красноречием и гением.

Истинная причина разрыва между Аристотелем и Платоном заключалась в том, что, следуя часто одному философскому основанию, они коренным образом расходились по многим главным вопросам. Нет ничего предосудительного в разрыве, мотивированном так: «Amicus Plato, magis amica Veritas», то есть «Платон мне друг, но истина еще больший друг». Аристотель никогда не произносил этих слов в столь резкой форме, но для его школы они стали поговоркой, которая, впрочем, хорошо и коротко выражает то, что Стагирит писал насчет своего славного учителя в выражениях сдержанных и даже чересчур почтительных.

«Быть может, – читаем в первой книге О нравственности к Никомаху, – лучше рассматривать тщательно и на основании теории, хотя это рассмотрение может сделаться щекотливым, когда теория идей высказана философами, которые нам дороги. Но, может быть, должно счесться за лучшее, особенно когда дело идет о философах, устранить свои личные чувства и заботиться только о защите истины; и, хотя и то, и другое дорого нам, отдавать преимущество истине есть наша священная обязанность».

Эти прекрасные строки, в которых дышит благородная независимость философа, объясняют нам, почему Платон не мог назначить Аристотеля своим преемником. Далее, Аристотелю, когда умер Платон, было около сорока лет, и он уже утвердился в началах философии, которую он противоположил философии академической.

Но еще не настало для него время учредить в Афинах, под именем Лицея, школу, соперничествующую со школой Платоновых последователей. Для него начался довольно беспокойный период жизни.

В последние годы этого первого двадцатилетнего пребывания Аристотеля в Афинах многие из его соучеников и другие почтенные лица смотрели на него уже как на своего учителя, сопровождали его во время прогулок или собирались у него, чтобы слушать его. Между этими слушателями Аристотель отличал одного и сблизился с ним больше, чем с другими. Это был евнух по имени Гермиас, сделавшийся царем, или, как выражались древние, тираном города Атарме, в Мизии, по смерти своего учителя Евбула, которому он помогал изгнать персов из некоторых городов Малой Азии. Гермиас, тотчас по возвращении своем в область Атармейскую, написал другу своему Аристотелю, приглашая его к своему двору. Аристотель и прежде помышлял предпринять путешествие для восполнения своих знаний и собирания материалов для задуманных сочинений. А потому он принял предложение своего друга. Он отправился в Мизию и поселился во дворце Гермиаса. Но трагическая смерть этого последнего помешала Аристотелю насладиться философским спокойствием.

Гермиас был замечателен не только своей страстной любовью к философии и наукам. Враг персидского варварства, он задумал обширное предприятие, цель которого была освободить из-под власти великого царя все греческие, по происхождению и языку, населения Азии. Удар, нанесенный им вместе с Евбулом нескольким гарнизонам Вифинии, был только началом этого освобождения. Персы не простили ему этого удара. С тех пор они следили за Гермиасом, и он был окружен их агентами; он был настолько неосторожен, что доверился некоторому Ментору, греческому перебежчику, служившему персидскому царю Артаксерксу Оху. Этот негодяй завел его в засаду и предал царю, который тотчас приказать задушить его.

После Гермиаса осталась сестра или приемная дочь, по имени Пифиада. Аристотель женился на ней. Он воздвигнул в память своего друга статую в Дельфах и надписал на ней следующее четверостишие:

«Царь персидский, нарушая самые святые законы и справедливость богов, погубил этого человека. Он убил его не в честном бою, не с оружием в руках, а в западне, прикрытой покровом ложной дружбы».

Диоген Лаэртий, сохранивший для нас эту надпись, приводит другую, также сочиненную Аристотелем в память своего друга. Эта вторая надпись отличается бóльшею возвышенностью мысли и выражения. Она представляет небольшую лирическую пьесу в том роде, который греки называли пеанами. По мнению древних, ее было достаточно, чтобы Аристотеля, одаренного столь могучими философскими способностями, поставить наряду с великими поэтами:

«Добродетель, ты, требующая от человека стольких усилий, ты, величайшее из благ, которые он должен преследовать в жизни! Ради твоей красы, благородная дева, грек готов страдать безмерно и не зная отдыха; готов умереть ради тебя. Непорочный плод, который ты даешь вкусить душам, для них кажется лучше золота, знатности рода и изнеженной праздности! Ради тебя сыновья Зевса, Геркулес и два сына Леды, снося столь великие труды, показали делами своими свои достоинства. Ради тебя двое других героев, Ахиллес и Аякс, плененные твоей возвышенной красотой, проникли до ада, и один из атармейцев был лишен дневного света. Но на какую высоту их ни вознесли великие деяния, музы еще более возвеличат ее, музы, которые возвышают даже славу Зевса».

Диоген Лаэрций говорит, что Аристотель три года жил в Атарме. Это долгое пребывание в маленьком мизийском городке кажется не похоже на ученое путешествие, о котором мечтал наш философ, побуждаемый желанием собрать огромные материалы, необходимые ему для написания энциклопедии. Если он не объездил всей Малой Азии, то этому, вероятно, помешало критическое положение, в котором находились эти страны, где персы были постоянно настороже, так как тут деятельно работали приверженцы Греции. Быть может даже, из патриотического чувства или вследствие наказа македонского правительства, Аристотель принял участие в попытках Евбула и Гермиаса освободить из-под власти царя персидского эллинов азийского поморья. Известно, что Филипп, царь македонский, составил план этого освобождения, план, который был по его смерти приведен в исполнение первыми победами Александра.

Таким образом, ученое путешествие Аристотеля на некоторое время превратилось в политическую миссию. Это предположение, правда, не может быть подтверждено ни одним положительным текстом, но некоторое основание его заключается в том факте, что Аристотелю, после трагического конца Гермиаса, также грозили преследование и смерть. Ему удалось бежать от кинжала агентов царя персидского.

Счастливо избавившись от опасности, Аристотель, вместе с женой своей Пифиадой, вверился первому встречному кораблю и переехал на остров Лесбос. Он остался в Митилене, главном городе этого острова, и прожил в нем около двух лет.

Митилена, в то время очень богатый и населенный город, казалась новыми Афинами для философа. Родина мудрого Питтака, Алкея и Сафо была умственным средоточием, издавна славным между греческими островами Эгейского моря. Там процветали философия, зодчество и поэзия. Аристотель должен был найти там драгоценные источники образованности; сам Аристотель увеличил славу этого ученого города, преподавая в нем первые уроки того учения, которое позже воздвиг в Афинах на развалинах платонизма.

Он был счастлив в супружестве с Пифиадой. Это обстоятельство, в соединении со всеми нравственными наслаждениями, какими он мог пользоваться в Митилене, заставляет думать, что два года жизни в этом городе были самые спокойные и приятные в его жизни.

Аристотелю было не более сорока лет, когда он оставил Митилену. Он, вероятно, оставил этот город ради македонского двора, куда отправился, чтоб заняться воспитанием Александра.

Он получил на это особое приглашение, а никак не отправился на основании мнимого письма, написанного будто бы Филиппом тринадцать лет тому назад, когда родился его сын. Пригласить воспитателя сыну за тринадцать лет было бы несколько рано, ибо за это время мог умереть сам царь, учитель или воспитанник. Если письмо это по времени должно считаться апокрифическим, то по содержанию достойно быть подлинным.

«Филипп Аристотелю, привет.

Извещаю тебя, что у меня родился сын. Благодарю богов не столько за то, что они мне даровали его, сколько за то, что родился он в это время, ибо я надеюсь, что, воспитанный и обученный Аристотелем, он будет достойным моим наследником».

Филипп, воспитанный в Фивах, в доме и уроками великого Эпаминонда, человек столь же сведущий в литературе и философии, как и в военном искусстве, знал всю цену образованности. Он отыскивал и поощрял достойных людей. Его двор был истинным сборным местом ученых и умных людей. Без сомнения, политические виды поддерживали в царе македонском это покровительство умственным силам; государь, увеличивший при помощи своего гения свои владения, повелитель государства, которому суждено было еще расшириться, он заслуживает не меньшей похвалы за то, что желал оставить после себя сына более великого, чем сам он.

Воспитание Александра Аристотелем. Гравюра Шарля Лапланта. 1866 г.

Александру было тринадцать лет, когда отец поручил его Аристотелю; у него были уже два воспитателя, Леонидас и Лизимах. Последний был слишком снисходителен и не мог управлять своим воспитанником. Другой, напротив, был чересчур строг. Впрочем, Александр позже не находил худа в этой строгости. Царица карийская, которой он возвратил престол, похищенный сатрапом, желая выразить ему свою благодарность, угостила его азиатским пиром и сама выбирала для него лучшие куски. Она в то же время послала к нему самых искусных поваров. Но Александр, в то время юный и не любитель роскошных обедов, отвечал царице на такую заботливость следующими словами:

«Мой воспитатель, Леонидас, когда-то подарил мне лучших, чем ваши, поваров. Он говорил мне, что, для того чтобы вкусно пообедать, надо встать пораньше и гулять, а чтоб отлично поужинать, надо обедать умеренно».

Историки рассказывают, что этот самый Леонидас имел привычку очень скоро ходить и что ученик перенял от него быструю походку и сохранил на всю жизнь. Нельзя серьезно допустить, что Александр перенял из подражания походку одного из своих учителей; природная пылкость характера этого государя объясняет и без того, почему он быстро ходил.

Мы упомянули об этой подробности, чтобы показать, в каком состоянии находился сын Филиппа, поступая под надзор Аристотеля.

Александр был крепкого и мужественного сложения и неутомим; природные силы его были развиты упражнениями, которыми занимал его Леонидас. Вследствие этого, однако, умственные и нравственные его способности были в некотором пренебрежении; но Александр, к славе своего нового учителя, скоро показал, что эти способности вполне соответствуют телесным силам. От юности своей он обнаруживал страсть к великому, прекрасному и героическому. Он не делал и не говорил ничего низкого. Жадный к похвалам, он, однако, пренебрегал восхвалениями обыкновенных достоинств. Поэтому-то, несмотря на свою несравненную быстроту, он отказался участвовать в беге на Олимпийских играх. На возражения своих друзей он отвечал:

«Я пошел бы на расталище, если б моими соперниками явились цари».

На душу с таким закалом уроки такого учителя, как Аристотель, должны были иметь и действительно имели великое влияние. С первых дней их связало взаимное уважение, которое стало ручательством за рвение учителя и послушание ученика.

Чтобы возбудить и поддержать соревнование в своем ученике, Аристотель образовал в царском дворце целую школу. Соучениками Александра были Кассандр, сын Антипатра, Марсиас, сын Антигона, Каллисфен, племянник Аристотеля, Птоломей, Гарналь, Неарх и Феофраст, люди, впоследствии сделавшиеся славными; некоторые из них были сподвижниками Александра в его победном походе от Босфора к Инду.

Аристотель преподавал Александру все известные в Греции науки, исправленные или переделанные им самим, и, кроме того, некоторые еще новые науки.

Преподавание Аристотеля не было исключительно научным, выражаясь современным языком. Словесность, поэзия, логика и политика занимали в нем значительное место. Аристотель любил объяснять Александру Гомера; ученик воспламенялся при рассказах о подвигах Ахилла. Он пересмотрел для своего ученика текст великого поэта, обезображенный вставками рапсодов, и сделал издание его, ставшее славным под именем издания ларчика, потому что Александр постоянно возил с собою экземпляр в кедровом ларчике.

…Speramus carmina fingi

Posse, linenda cedro et levi servanda cupresso? —

говорит Гораций, намекая на бессмертную поэму, которую так чтил ученик Аристотеля. Из этой поэмы, как из неиссякаемого источника, почерпалось все, что может обнять самое обширное образование: религия, история, медицина, физика, мораль, астрономия, география, политика, даже статистика, хотя название этой последней науки не было тогда известно. Гомерова поэма была неразлучным спутником Александра. Экземпляр ее покоился всегда под изголовьем воина, который постоянно мучился честолюбивой мечтой сравняться с Ахиллом.

Во время этого пребывания при дворе Филиппа Аристотель принялся за свое главное сочинение, Естественную историю животных, которую надобно считать важнейшим памятником его гения.

Мы думаем, что у Аристотеля был уже готов план и даже написаны некоторые части этого сочинения, основываясь на том, что Александр получил от него страсть к естественным наукам до такой степени, что во время завоевания Азии, после военных забот, его главнейшей заботой было отыскивать тамошних редких животных для обогащения собрания своего учителя.

Аристотель, конечно, не упустил из виду политики, когда образовывал царевича, которому было суждено править государством, принимавшим тогда чрезвычайные размеры. Для этого учителю незачем было составлять тем для своих уроков: они уже находились обработанными в его дошедшем до нас трактате О политике в шести книгах, если справедливо известие некоторых биографов, что это важное сочинение, из которого так много черпали Макиавелли и Монтескье, было одним из плодов пребывания Аристотеля в Митилене.

Воспитание Александра Аристотелем продолжалось не более пяти лет, срок очень короткий для выполнения столь обширной программы, если даже предположить, что излагались только главнейшие основания. Но Александр получил от природы силы, равные его честолюбию. Он столь же легко переносил умственные усилия, как и телесные труды. Обыкновенно он спал очень мало, и если занимался предметом, требовавшим непрерывного внимания, то не спал вовсе. Он свешивал с постели руку, в которой был серебряный шар, со звоном падавший в таз, как только сон начинать одолевать его. Итак, Александр употреблял против сна то же средство, что и его учитель. Он в этом случае только подражал его примеру, что легче принять, чем видеть в его походке подражание Леонидасу.

Александр долго, если не всю жизнь, сохранял глубокое уважение к своему славному учителю. Он говаривал, что обязан Аристотелю не меньше, чем Филиппу, ибо если Филипп даровал ему телесную жизнь, то Аристотель – жизнь умственную.

Филипп достойным образом вознаградил Аристотеля за его заботы об Александре. Философ богачом оставил македонский двор. Но самой дорогой наградой было, конечно, позволение возобновить его родной город Стагир. Филипп принял на себя издержки этой постройки.

Аристотель не ограничился материальным восстановлением своего родного города. Он написал для него законы, которые долго наблюдались. Он построил храм, названный Nymphaeum, и сам порой учил в нем. Плутарх в своей Жизни Александра говорит, что в его время еще показывали портик, снабженный каменными скамейками, где учил философ.

Аристотель был еще в Стагире, как между греками и македонянами произошла Херонейская битва, столь роковая для Фив и Афин, которая заставила греков принять мир и порабощение. В этот день юный Александр украсился подле отца славой, вероятно, печальной для патриотического сердца Аристотеля. Впрочем, он оставался в Македонии еще через три года после убийства Филиппа и вступления на престол Александра.

Аристотель возвратился в Афины после венчания на царство его воспитанника. Он не был в Афинах двенадцать лет. Ксенократ заменил Спевсипппа как глава школы платоников. Этот философ был другом Аристотеля. Полагают даже, что он сопровождал его в Малую Азию во время того путешествия, которое было приостановлено смертью Гермиаса. Но, несмотря на это, Аристотель, кажется, не чувствовал к нему большого уважения и, сравнивая себя с ним, говорил: «Мне стыдно молчать, когда Ксенократ учит».

Тотчас по приезде в Афины он основал школу, Лицей. Это название произошло от соседнего храма Аполлона Ликейского. Это была аллея, украшенная большими деревьями, под тенью которых учил философ, окруженный учениками. От греческого слова περίηατος, означающего прогулку, последователи Аристотеля стали называться перипатетиками.

Желая отделиться от платоников, Аристотель, однако, устроил свой Лицей по правилам, установленным Ксенократом в Академии. Из учеников выбирали на каждые десять дней старшего (decemdialem ducem), и он обязан был поддерживать порядок в школе. Несколько раз в году этот небольшой философский кружок собирался на пир.

В Лицее было две прогулки в день, то есть два урока. Утренний, для учеников более успевших, касавшийся самых абстрактных частей науки; это называлось ἀκροματικοι λόγοι – обучение акроаматическое. Вечерний урок назначался для всех учеников без исключения и состоял из самых начальных сведений; он назывался λόγοι ὲν κοινα, или общее обучение. Первый из этих уроков назывался также эсотерическим (внутренним), а второй – эксотерическим (внешним). Это повело некоторых ученых к предположению, что в школе Аристотеля существовало два рода преподавания: одно – секретное, для посвященных в таинства, другое – публичное, для непосвященной толпы.

Ученый переводчик сочинений Аристотеля на французский язык, г. Бартелеми Сент-Илер, следующим образом оспаривает это мнение:

«Философия в Греции, особенно в эту эпоху, была слишком независима, слишком свободна, чтобы нуждаться в скрытности. Наставнику Александра, другу всех знатных македонян, автору Метафизики и Морали, нечего было скрываться: он мог говорить все, и говорил все, как его учитель Платон, один из преданных учеников которого, тем не менее, мог собрать некоторые теории, не перешедшие из уроков в сочинения. Но предполагать в греческих философах времен Александра эту робость, это антифилософское лицемерие, значит дурно понимать некоторые сомнительные строки в сочинениях древних; еще более это значило бы переносить в совершенно иные времена обычаи, которых даже в Средние века не могли привить философам тогдашняя подозрительность и религиозные преследования»[55].

Г. Фердинанд Гефер следующим образом опровергает мнение г. Бартелеми Сент-Илера:

«Эти слова, без сомнения, благородны и прекрасны, но они не точны и вносят, кажется, в исследования о древности предубеждения новейшего либерализма. Во-первых, что касается свободы, какою пользовались греческие философы, можно отвечать смертью Сократа, приговоренного по обвинению в нечестии, а также бегством Аристотеля и Анаксагора, обвиненных в том же преступлении. Далее, что касается существования тайного эсотерического обучения, то намеки на это нередко встречаются в их сочинениях. Посвященные, не сохранявшие элевсинских таинств, разве не наказывались смертью? Наконец, разве не в самой природе человека веровать в истинные или мнимые таинства, для выражения самых простых вещей употреблять символы и аллегорические формулы? Кто мешает, например, в наше время франкмасонам открыть их тайны?»[56]

Мы не станем пытаться согласить эти два совершенно противоположных мнения, с авторитетностью поддерживаемых обеими сторонами. Но мы осмелимся, с возможной осторожностью и скромностью, предложить третье мнение, которое, по-нашему, более согласуется с тем, что говорится древними об истинном предмете учения эсотерического, ибо об этом-то предмете и идет спор.

Во-первых, оставим в стороне таинства Цереры Элевсинской, которые нимало не относятся к нашему вопросу. На публичных философских прогулках в Афинах не было речи о посвящении в тайны и не было посвященных. Далее припомним, что два рода обучения, эсотерическое и эксотерическое, были в употреблении в греческих школах, и даже в Великой Греции; мы уже видели, что они существовали в Пифагоровом институте. Этот философ учил публично, в аллеях Кротона и в храмах, и давал частные уроки на дому для более успевших учеников. Ничто не указывает, чтобы отдельно преподаваемые доктрины были высшего порядка или более тайные, чем доктрины общего курса. Они отличались не по предмету преподавания; положительно известно, что они были более вразумительны, стало быть, на них предлагалось более толкований и объяснений.

Так шло дело не в одних философских школах. Тому же следовали преподаватели медицины, желая, чтобы известные ученики успели более других. В клятве, обязательной для Иппократа, желающих изучать медицину поступающий в ученики клянется, что, сделавшись учителем, он даром обучит сына своего учителя и передаст ему не только общее или эксотерическое учение, но также и учение акроаматическое. Если подобный обычай существовал при обучении врачебному искусству, то тем более он мог быть в обычае при обучении философском.

Кроме того, Аристотель сам объясняет, что следует разуметь под этим акроаматическим, или эсотерическим учением. Александр, узнав, что его бывший наставник обнародовал в Афинах книги, пишет ему из глубины Азии.

«Александр Аристотелю, привет.

Вы сделали большую ошибку, обнародовав ваши акроаматические уроки. Какое преимущество буду иметь я перед другими, если то, что я выучил, станет достоянием толпы? Знайте, что я желаю быть первым во всем, как в науке, так и во власти. Прощайте».

Философ отвечал ему:

«Аристотель царю Александру, привет.

Вы в письме упрекаете меня за обнародование моих акроаматических уроков. Они действительно предложены публике, но не в полном смысле обнародованы, потому что будут непонятны для тех, кто не слышал моих объяснений. Прощайте».

Вопрос о двойственном обучении, по-нашему, разрешается этими двумя письмами, в подлинности которых никогда серьезно не сомневались. Но если они даже написаны древним биографом, то все-таки имеют великую важность, так как были добыты Авлом Геллием в Афинах в то время, когда ученые этого города хорошо знали, в чем заключалось акроаматическое обучение.

Лицей был основал и устроен, и Аристотель начал излагать в нем свою энциклопедию и продолжал это дело тринадцать лет. Ему было тогда сорок восемь лет, и он, вероятно, уже собрал большую часть разнообразных материалов для своих ученых бесед. Но, чтобы оценить влияние такого учителя на умы, следует дать некоторое понятие о состоянии, к которому они были приведены вследствие долгого господства платонизма.

До Аристотеля ни одна наука не была утверждена на свойственных ей особых началах. Туманная философия, в которой смешивались все сведения об отдельных предметах, занималась всеобщим объяснением природы. Но эта философия, основываясь только на принятых à priori идеях, обо всем размышляла только à priori. Она предсоздавала все науки и самую физику, между тем как простой здравый смысл говорил, что в науках фактических точкой исхода должно служить наблюдение. В метафизике платонизм имел право поступать таким образом. В этом разряде явлений он мог иногда по вдохновению добиться истины, но не мог приобрести уверенности. Для платонизма познания, к которым способен ум человеческий, суть только воспоминания, и самый верный способ приобрести их состоит в том, чтобы закрыть глаза на явления внешнего мира и без помехи предаться созерцанию.

Физика, метафизика и даже логика была смешаны в платонической философии и в этом взаимном смешении могли только искажаться. Для примера мы приведем, как платоники рассуждали о зоологии.

Первоначально, говорили они, не было иного творения, кроме мужчин. На основании учения о переселении душ (заимствованного у Пифагора) слабые и несправедливые мужчины были превращены в женщин; легкомысленные и спесивые – в птиц; обжорливые и грубые – в четвероногих, а самые глупые, самые скверные – в рыб. Этим объяснялось сходство, иногда существующее между весьма различными животными, ибо души не могли совершить переселения, не сохранив некоторых следов воспоминания о своих прежних оболочках.

Подобно тому как каждое тело движется особой душой, целый мир имеет двигателем вселенскую душу, общепринимаемую древними философами и которую некоторые смешивали с Богом. Платон, если судить об его мнении на этот счет по космогоническим идеям, развитым в его разговоре, озаглавленном Тимей, отличал Бога от мировой души; но он примешивал к этой последней часть божественной субстанции и таким образом представлял ее особенным существом.

Эта сила, которую он отличал под именем природы, по повелению Божию, оживотворяла различные части мира, от звезд до минералов. Она, в отряде одушевленных предметов, творила, поддерживала, восстановляла особей каждого рода. Она устрояла (организовывала) также новые роды, но роды смертные; ибо эта природа, обладающая только частью божественной сущности, долженствовала быть изменяющейся, как называет ее Тимей, и не могла сообщать производимым ею существам бессмертия и неизменяемости, которые они необходимо получили бы от Бога, если б ему угодно было создать их непосредственно.

Таким образом природа являлась некоторого рода служителем Божиим.

Но где в этой системе был сам Бог, и каково было его действие? Бог, установив общий порядок в хаосе, вечном, как он сам, облек мир своей чистой, неизменной, разумной субстанцией. Он также бдит над тем, чтобы всеобщая душа, разлитая в природе, продолжала творить и организовывать, по его повелениям, или лучше сказать, по типам, которые он беспрерывно предлагает ей и которые он изменяет столь часто, как признает за благо. Поэтому-то Платон и говорит, что Бог постоянно занят комбинацией геометрических фигур.

Эти типы, изображающие то, что мы называем общими идеями, по учению Академии, имеют реальное существование вне нашего духа, постигающего их только при посредстве всеобщей души, в которой они сияют по воле Бога и от которой они отражаются к человеку, как зеркалом.

Известен долгий и важный спор, который поднялся между реалистами, принимавшими эти врожденные идеи за реальности, и номиналистами, утверждавшими, что они суть чистые создания духа. Славный Абеляр был номиналистом и поэтому был осужден Суассонским и Санским соборами. Но первым по времени и гению номиналистом был Аристотель, когда он смело вступил в борьбу с реалистами афинской Академии. Коренное различие, непримиримый спор двух великих школ, разделявших Грецию, целиком находится в Аристотелевой критике Платоновой философии.

Аристотель развеял эти призраки несозданных типов и врожденных идей. Он признавал реальность только в особных, индивидуальных предметах, подлежащих философскому наблюдению, от которого должна исходить всякая истинная идея и возвышаться всякая серьезная система.

Аристотель строго прилагал свой наблюдательный метод ко всякому из предметов, туманные и спутанные понятия в которых составляли научный хаос древних времен. Он внес свет в мрак и создал раздельные, специальные науки. Он отдал каждой науке то, что естественно принадлежит ей, – для того чтобы позже, из совокупности всех этих отдельно произведенных трудов, воздвигнуть обширное здание учения, какого еще не было произведено единственным гением одного человека.

Наблюдение было принято точкой исхода всякого изучения; таково было средство великого преобразования, совершенного Аристотелем в древней философии. В своей логике он полагает за начало, что нет (чему учил Платон) врожденных идей, что факты могут дойти до нашего сознания только при помощи чувств и что наблюдение вещественных предметов должно быть истинным источником наших знаний.

Этого общего изложения Аристотелевой философии достаточно, чтобы понять обширность программы его курса. Эта программа, как академическая, обнимала все человеческие знания; но они были разделены, подразделены даже, когда этого требовала их природа, и классифицированы на специальности на основании разумной аналитической работы.

Предметы Аристотелева учения известны нам по оставленным им сочинениям. Но относительно порядка, в котором эти предметы рассматривались при его изложении, можно говорить только предположительно. Ни он, ни его биографы ничего не говорят об этом, и новейшие ученые не осмелились восполнить этот пробел при помощи индукции.

Позволительно, однако, предположить, что Аристотель начинал излагать с наук, основы которых сами собою представляются уму или весьма быстро приобретаются из чтения и размышления, каковы логика, риторика, теория поэзии, и что он откладывал на известное время науки, основывающиеся на опытах, которых нельзя всегда делать по произволу, или такие, для изучения которых необходимы многочисленные и разнообразные материалы, требующие много времени для своего изучения, сравнения и приложения к делу. Таково мнение Кювье, и трудно не согласиться с ним, по крайней мере относительно логики. Голова, столь мощно организованная, как у Стагирита, необходимо раньше всего должна была овладеть орудием, которое придает уверенность ходу мысли; и для преуспеяния своих учеников он не мог предпринять ничего более действительного и более разумного, как начать свое изложение наук с изучения человеческого разумения. Начиная с искусства правильно рассуждать, которого математика составляет только упражнение и применение, он согласовался с девизом, надписанным над входом в Академию: «Без знания геометрии никто не входи».

Аристотель, никогда не бывший бедняком и возвратившийся богачом в Афины, сделал из своих богатств вполне научное употребление. Он с большими издержками устроил собрание всевозможных предметов естественной истории, любопытных и поучительных. Он разыскивал повсюду, покупал и поручал покупать на свой счет книги древних и современных авторов и составил себе библиотеку.

Это была первая из когда-либо существовавших библиотек, потому что тогда не было ни частных, ни общественных книгохранилищ и знаменитые – пергамское и александрийское – были основаны по смерти Александра. Много жило до Аристотеля богатых ученых, государей – любителей наук, но никто не сделал того, что он, то есть никто не составлял библиотек, соединяя в одно собрание все известные тогда сочинения; никому не приходило этого на мысль. Это удивит людей, которые не знакомы с историей изобретений и не могут уяснить себе, как самые простые вещи не приходят прямо на мысль.

Аристотель, ум по преимуществу классификаторский, внес порядок, который он умел устанавливать повсюду, и в свое книгохранилище. Страбон говорит, что она послужила образцом, в отношении методического устройства, для большой библиотеки, которую основал несколько лет спустя Птоломей Сотер в Александрии, столице Египта.

Скажем еще об одном изобретении Аристотеля. В то время, о котором идет речь, не думали еще о составлении словаря. Аристотель, желая не потеряться посреди своих заметок и в своих огромных и разнообразных коллекциях, желая иметь под руками все, что понадобится в этой груде документов, стал располагать их в азбучном порядке. Таким образом был найден метод составлять словари.

Некоторые читатели удивятся, узнав, что до Аристотеля не было ни библиотек, ни словарей. Какими же пособиями пользовались тогдашние ученые?

Заметим, что такой пробел в ученых и справочных пособиях объясняет малое число подробностей при древних описаниях самых важных событий и многочисленные ошибки в хронологии и географии, которыми кишат сочинения, составленные самым старательным образом.

Не желая упоминать о всех изобретениях Аристотеля, заметим еще об одном. Он придумал прибегать к помощи рисунков для объяснения текста и изображать наглядно подробности животной организации, чего не может заменить никакое описание. К сожалению, до нас не дошли ни рисунки Аристотеля в его сочинениях об анатомии и естественной истории, ни чертежи, сопровождавшие текст, вообще не совсем ясный и часто непонятный, его шести книг о физике.

Без сомнения. при преподавании в Лицее Аристотелю приходилось одновременно излагать различные научные предметы либо для различных слушателей, либо для одних и тех же учеников, если были ученики таких способностей, что могли охватить все учение учителя и даже, может быть, помогать ему в трудах. Иначе нельзя объяснить сочинения стольких трактатов, большая часть которых суть образцовые сочинения, написанные Аристотелем в продолжение жизни, не всегда изъятой от беспокойств и продолжавшейся только шестьдесят три года. Аристотель писал, преподавая уроки. Он ежедневно находил предмет для урока или в своих уже написанных книгах, или в своих заметках, документах и естественно-исторических собраниях.

Собрания Аристотеля были обогащены редкими предметами, которые Александр посылал ему из различных стран Азии. Однако не следует при этом верить, что Александр дал в распоряжение своего учителя три или четыре миллиона, ни рассказам о тысячах охотников и рыбаков, которые по повелению Александра занимались ловом самых редких животных, отсылавшихся потом к Аристотелю. Ни один из греческих философов не говорит об этом. В первый раз такое известие встречаем у Плиния в восьмой книге его Естественной истории.

«Александр Великий, воспламененный желанием знать естественную историю животных, поручил этому философу, который соединял в себе все роды учености, произвести необходимые исследования; а для того чтобы никакой род животных не ускользнул от его изучения, он отдал в его распоряжение несколько тысяч человек на всем пространстве Азии и Греции. Это были люди, жившие охотой и рыбной ловлей, которые по роду занятий своих пасли овец, рогатый скот, ходили за пчелами, птицами и рыбами в садках. Пятьдесят удивительных книг о животных, оставленных нам Аристотелем, суть результаты наблюдений, сообщенных ему всеми этими людьми».

Бессмертный памятник, кажется, воздвигнут с меньшими издержками, и Плиний доказывает свое легкомыслие и слабые сведения в зоологии, не замечая того, что поражает новейших натуралистов при чтении произведений Аристотеля. Именно: что почти все животные, им описанные, водятся в Греции и что именно описания небольшого числа других порою неточны.

Итак, следует значительно уменьшить пособия, которые, в виде документов и материалов, достались Аристотелю вследствие покорения Азии. Его сочинения более личного свойства, чем думали до сих пор. Можно даже предположить, что его частного богатства было бы достаточно для покрытия издержек на составление его коллекции естественно-исторических предметов.

Один из биографов Аристотеля, Аммоний, говорит, что он следовал за Александром по меньшей мере до Египта. По этому писателю, стало быть, животные не присылались Аристотелю, а он сам ездил, чтоб изучать и рассекать их на месте. Но следует заметить, что именно в описании некоторых египетских животных, между прочим, гиппопотама, страдает обычная точность ученого естествоиспытателя. Аммоний, впрочем, только один говорит об этом путешествии, и продолжительность его доходит до того времени, когда Аристотель уже несомненно учил в Лицее.

Впрочем, не следует из этого заключать, чтоб Александр нисколько не помогал Аристотелю в его великом труде; он, конечно, посылал ему некоторые любопытные произведения побежденных им стран. Не следует только преувеличивать до чрезвычайности пособий этого рода.

Долгая дружба, связывающая Аристотеля и покорителя Азии, была порвана вследствие жестокого поступка Александра.

Между учениками Аристотеля был его племянник Каллисфен, молодой ученый, известный уже двумя сочинениями: о растениях и об анатомии. Аристотель представил его Александру, который, отправляясь покорять Азию, приблизил его к своей особе. Каллисфен был представителем ученого элемента экспедиции; вероятно, ему было поручено вести переписку с Аристотелем. Все шло хорошо, пока победитель, опьяненный славою и отуманенный гордостью, не пожелал для себя божеских почестей. Каллисфен отказался простереться ниц перед этим божеством. Он был даже настолько неблагоразумен, что раздражал Александра философическими насмешками. Схваченный чрез несколько дней под предлогом заговора, он по повелению Александра был посажен в железную клетку и скоро предан смерти.

Таким бесславным поступком Александр порвал дружеские связи свои с Аристотелем. Но публике показалось мало, чтобы разрыв тем и кончился. Появились две истории, которые, несмотря на свою неправдоподобность, пользовались доверием не только в то время, но даже несколько веков спустя. Одна говорит, что после умерщвления Каллисфена Александр, беспокоясь насчет злобы, которую Аристотель мог почувствовать к нему, послал Антипатру, в то время правителю Македонии, повеление погубить философа; но что Антипатр, будучи другом Аристотеля, принял на свою ответственность неисполнение приказа. Другие пишут, что сильное чувство мести против Александра заставило Аристотеля вступить в заговор, который враги этого царя составили против него, и что именно он доставил Антипатру яд, который в Вавилоне был подан Александру. Но, как ни внезапна и ни непредвиденна была смерть Александра, общее мнение, однако, то, что она была причинена излишествами жизни, а не ядом.

Но эта клевета, тем не менее, как мы уже заметили, пользовалась доверием и долгое время тяготела над памятью Аристотеля. Чрез пять веков по смерти Александра император Каракалла, который, в числе прочих своих безумств, восторгался македонским героем, думая отомстить за его смерть, изгнал из Рима всех перипатетиков и отдал приказание сжечь их книги в Александрии.

Но неопровержимо, что между учителем и учеником, после смерти Каллисфена, царствовало полное охлаждение. Александр жил еще шесть лет. За это время он, вероятно, не много ученых пособий переслал своему учителю. Напротив, он нередко посылал ему колкие письма, в которых притворялся ревностным поклонником Ксенократа. Но от этого до приказа умертвить учителя – целая пропасть.

Со стороны Аристотеля все обвинение должно пасть перед нравственной неправдоподобностью и, если угодно, перед политическим расчетом, который тесно связывал его безопасность с продолжительностью жизни и владычества царей македонских. Пока Филипп и Александр жили и поддерживали насильственное спокойствие в побежденных при Херонее, Аристотель мог наслаждаться счастливой и спокойной жизнью в Афинах. Итак, главе Лицея, ничего лучшего нельзя было желать, как продолжения состояния, в котором он находился, и ему незачем было даже мечтать о перемене.

Это ясно из того, как афиняне стали обращаться с Аристотелем, узнав о смерти Александра.

Смерть Александра казалась народу Аттики часом освобождения. При этом патриотическом движении трудно было не видеть общественного врага в Аристотеле, македонянине по рождению и наставнике Александра. К демагогам присоединились те, у которых ненависть против философа была старая и неумолимая. Именно софисты, которых науку Аристотель разбил в прах, и без сомнения также некоторые из платоников, которые могли злобиться на него не только за то, что он их оставил, но и за основание соперничествующей школы, которая благодаря его гению стала господствующей.

Результатом задуманного против главы Лицея заговора было публичное обвинение в нечестии, которое принял на себя Эвримедонт, великий жрец Цереры (гиерофант). Это обвинение основывалось на том, что Аристотель воздвиг алтарь своей жене Пифиаде, умершей незадолго перед тем.

Воздвигать алтарь в память людей любимых и уважаемых было обычным делом в Греции. Аристотель воздвигнул алтарь Гермиасу, царю атармейскому, и, по некоторым известиям, самому Платону. Но Эвримедонт утверждал, что философ считает свою жену богиней и воздает ей такие же почести, как афиняне Церере.

Обвинение, таким образом формулированное великим жрецом, было поддержано перед ареопагом оратором Димофилом. Атеней в своих Деипнософистах, приводит отрывок из защитительной речи Аристотеля, сказанной по этому случаю[57]. Но уже этот грамматик, писавший во втором веке, считал это сочинение апокрифом, как, вероятно, апокриф же и Апология Сократа, которую, тем не менее, считают в числе сочинений Платона.

Аристотель не хотел снизойти до защиты. Он отказался явиться перед ареопагом и добровольно удалился из Афин. Он пошел с посохом в руках, сопровождаемый большим числом учеников, с грустью и упреком смотря на неблагодарный город. Намекая на смерть Сократа, он сказал: «Я не хочу, чтобы афиняне совершили второе преступление против философии».

Он также был приговорен к смерти.

В то же время и, может быть, в тот же день, когда Аристотель выходил из Афин, Демосфен входил в город, чтобы поддержать своим красноречием воскресшую свободу – увы, воскресшую ненадолго. Странна судьба этих двух великих людей, которым политические превратности Греции почти постоянно препятствовали жить одновременно в городе, который они прославили своим гением. Обоим им суждено было умереть вдали от Афин, в промежутке нескольких недель одному после другого.

Первой заботой Демосфена по возвращении в Афины было убедить сограждан объявить войну Антипатру. Но правитель Македонии, принужденный сначала затвориться в Ламии, скоро начать действовать наступательно, поддерживаемый двумя другими македонскими воеводами, Кратером и Леонатом. Через год эта война, известная под именем Ламийской, окончилась уничтожением соединенных греческих сил. Антипатр после победы потребовал выдачи всех ораторов, и особенно Демосфена; последний удалился на остров Калавзия; но, видя, что может попасть в руки своего врага, знаменитый оратор отравился.

Немного раньше, в конце июля 332 до Р.Х., Аристотель, удалившийся в Халкиду, на остров Евбея, умер там. Ему было тогда около шестидесяти трех лет, хотя некоторые биографы уверяют, что он прожил до семидесяти.

На фрагменте плана античных Афин видно справа изображение Лицея

Некоторые авторы говорят, что Аристотель, подобно Демосфену, отравился. Многие Отцы Церкви, принимая его самоубийство, рассказывают об этом иначе; их рассказ составляет pendant к рассказу об Эмпедокле. Они говорят, что Аристотель, не будучи в состоянии объяснить приливов и отливов Эврипского залива, бросился в море, вскричав: Euripus me capiat, quan d oquidem ego Euripum capere non possum. (Пусть обнимет меня Эврип, так как я не могу понять Эврипа.) Но это не согласуется с учением Аристотеля о самоубийстве и опровергается Аполлодором, у Диогена Лаэртия, а также Дионисием Галикарнасским, который утверждает, что Аристотель умер от болезни желудка, наследственной в их роду.

Весьма любопытное завещание Аристотеля отчасти сохранено для нас Диогеном Лаэртием. В нем заключались следующие распоряжения:

«Аристотель делает следующее распоряжение насчет принадлежащего ему:

“В случае моей смерти Антипатр будет общим исполнителем моей последней воли; и, пока Никанор не будет в состоянии управлять моим имением, Аристомен, Тимарх, Иппарх, равно и Феофраст, если он хочет, озаботятся и о моих детях, и о Ирпилиде, и об оставшемся после меня имении. Когда моя дочь достигнет совершеннолетия для вступления в брак, отдать ее за Никанора; если она умрет раньше замужества или не оставит после себя детей, то Никанор будет наследником всего моего имущества и распорядится моими рабами и всем остальным. Никанор озаботится о моей дочери и о сыне моем Никомахе, постарается, чтоб им не было ни в чем нужды, и будет поступать относительно их, как отец или брат. Если Никанор умрет до женитьбы на моей дочери или не оставив детей, да будет исполнено, как он распорядится. Если тогда Феофраст захочет взять за себя мою дочь, то войдет во все права, какие я дал Никанору; если же нет, то попечители, посоветовавшись с Антипатром, распорядятся моею дочерью и имуществом, как им покажется за лучшее. Я прошу опекунов и Никанора вспоминать обо мне и о том, как меня всегда любила Ирпилида; если после моей смерти она захочет выйти замуж, они озаботятся, чтобы она не вышла за лицо ниже меня по положению, и в таковом случае, кроме подарков, которые она от меня получила, ей будет выдано: талант серебра, три служанки, если она пожелает, и сверх того все, что она имеет… Если она пожелает жить в Халкиде, то будет жить в доме, прилежащем к саду; если она предпочтет Стагир, то будет жить в доме моих родителей. Но, каков бы ни был ее выбор, следует озаботиться, чтобы дом ее был снабжен всякою утварью, какая покажется приличной попечителям и удобной Ирпилиде… Я отпускаю на волю Амбракиду и назначаю ей в приданое пятьсот драхм и служанку при выходе в замужество. Что касается Фалеты, то завещаю ей, кроме принадлежащей ей купленной рабыни, еще молодую рабыню и тысячу драхм. Отпускаю на волю Фикона, Филона, Олимпия и его сына. Дети моих слуг не будут проданы, но я желаю, чтобы они перешли на службу к моим наследникам и чтобы, когда они возмужают, были бы отпущены на волю, если заслужили этого. Позаботятся о том, чтобы статуи, заказанные мною Гриллиону, были окончены и затем поставлены в назначенных местах. У меня было также намерение заказать статуи Никанора, Проксена и матери Никанора. Статуя Аримнестра, уже оконченная, да будет поставлена на назначенном месте ради увековечения его памяти, так как он умер бездетным. Пусть поместят в мой гроб кости Пифиады, согласно ее приказанию. Исполнят также мой жертвенный обет за сохранение жизни Никанора, перенеся в Стагир больших каменных животных, которых я посвятил Юпитеру и Минерве хранителям”».

Аристотель, обвиненный в безбожничестве, покидает с учениками Афины.

В этом завещании видно любящее и щедролюбивое сердце Аристотеля. Может показаться, что в нем находится важный и весьма достойный сожаления пробел. Философ, с такою подробностью делающий распоряжения о стольких вещах, больших и малых, ни слова не говорит ни о своих рукописях, ни о своих собраниях, ни о своем драгоценном книгохранилище. Что касается рукописей, то достоверно известно, что они достались Феофрасту, и так как этот философ жил почти сто лет, то можно быть уверенным, что в продолжение первых пятидесяти лет, истекших по смерти Стагирита, рукописи береглись с благоговейною заботливостью.

Аристотель с учениками покидает Афины. Гравюра XIX в.

По смерти Феофраста рукописи по наследству перешли к некоторому Нелею, сыну одного из учеников Сократовых, который сам слушал уроки Аристотеля и Феофраста. Рукописи были в хороших руках, и нельзя было предвидеть того, что с ними случится. Эта печальная история рассказана Страбоном и Плутархом. Мы приведем текст первого из этих писателей.

«Нелей из Скепсиса, – говорит Страбон, – получил в наследство библиотеку Феофраста, в которой заключалась и Аристотелева. Аристотель завещал ее Феофрасту, так как к нему перешло главенство в Лицее. Аристотель, насколько мы знаем, первый стал собирать книги, и он же научил царей египетских составить библиотеку. Итак, Феофраст оставил книги Нелею, который перевез их в Скепсис; по его смерти книги перешли к его наследникам, людям необразованным, у которых они хранились под замком, сваленные в кучу без всякого порядка. Позже, услыхав, что цари, потомки Аттала, власть которых простиралась и над Скепсисом, отыскивают с редким старанием книги для образования пергамского книгохранилища, эти невежды свалили свои книги в подземелье. Там они попортились от сырости и червей; через долгое время уже книги Аристотеля и Феофраста были проданы за очень дорогую цену другими наследниками Апелликону Теосскому. Этот Апелликон, не слишком-то просвещенный библиофил, приказал сделать новые списки, чтобы исправить повреждения, которым подверглись книги. Но это восстановление не было удачно, и его новые издания кишели ошибками. От этого произошло, что древние перипатетики, последователи Феофраста, владея только небольшим числом сочинений, и преимущественно эксотерическими, не могли с пользою заниматься философией и спорили только о туманных теориях. Если перипатетики, обнародовавшие новые списки, и имели более средств понять науку и учение Аристотеля, то многочисленные ошибки, которыми были наполнены эти книги, принуждали их часто прибегать к догадкам. Рим немало также способствовал к увеличению этих ошибок. Тотчас после смерти Апелликона Сулла, покоритель Афин, наложил свою руку на книги этого любителя и приказал перевезти их в Рим, где грамматик Тираннион, поклонник Аристотеля, получил от библиотекаря право списать их, а равно и некоторые книгопродавцы, которые пользовались дурными переписчиками и не сравнивали текстов: участь, общая многим другим книгам, которые с промышленной целью переписываются в Риме и Александрии»[58].

Итак, книги Аристотеля, во-первых, были погребены в продолжение более чем двух веков.

Тираннион, о котором упоминает Страбон, был весьма образованный грек, взятый в плен Лукуллом во время Понтийской войны и проданный этим воеводой Мурене. Отпущенный на волю своим новым господином и сделавшись другом Цицерона, он пользовался большим уважением в Риме и составил порядочное состояние, давая уроки в семействах патрициев. Ревностный перипатетик, он занялся пересмотром сочинений Аристотеля. Быть может, он получил на это официальное поручение. Во всяком случае он сделал свое дело умно и старательно. Когда консул Азиний ІІоллион, в 39 году до Р.Х., открыл в Риме первую публичную библиотеку, под большим портиком, находившимся подле храма Свободы, в ней были помещены сочинения Аристотеля именно в издании Тиранниона.

Очень жаль, что ни Страбон, ни Плутарх, поселившиеся в Риме некоторое время после него, не оставили списка и заглавий Аристотелевых сочинений, считавшихся подлинными в это время. Только Диоген Лаэртий сохранил для нас каталог, составленный Птолемеем Филадельфом и позже Андроником Родосским. Этот каталог – весьма спутанный список, в котором указаны как попало заглавия до трехсот сочинений Аристотеля.

До нас дошло далеко меньше. Но что еще более затрудняет здесь обстоятельство, что Андроник называет многие сочинения Аристотеля, до нас не дошедшие, и в то же время не упоминает о некоторых, дошедших до нас под именем этого философа. Наконец, есть такие, называя которые Андроник почти заставляет заподозревать их подлинность. Например, у него показано, что Риторика Аристотеля состоит всего из двух книг, между тем как в дошедшей до нас три книги.

Сочинения Стагирита, за исключением всего, что потеряно и всего, что Диоген Лаэртий мог, вследствие ошибочных указаний, приписать ему, все-таки столь многочисленны, что можно подивиться, как один человек мог все это написать.

«До Аристотеля, – говорит Кювье, – наука не существовала. Кажется, точно она вышла из мозга Аристотеля, как Минерва во всеоружии – из головы Юпитера. В самом деле, один, без предшественников, ничего не заимствовав от предыдущих веков, потому что они ничего основательного не произвели, ученик Платона открыл и указал более истин, исполнил более научных работ в продолжение шестидесятидвухлетней жизни, чем после него сделано в двадцать столетий, которым помощниками были его собственные идеи и которым способствовали: распространение рода человеческого на способной к обитанию поверхности земного шара, книгопечатание, гравюра, компас, порох и соревнование стольких гениальных людей, подбиравших только колосья после его жатвы на обширном поле науки»[59].

Но дошедшие до нас сочинения Аристотеля суть ли подлинные? Устранив два или три малозначительные сочинения, мы можем утвердительно отвечать на этот вопрос. Издание, просмотренное ученым перипатетиком Тираннионом для Рима и которое, вероятно, послужило материалом для каталога, составленного Андроником Родосским (как положительно говорит Плутарх в Жизни Силлы) (Жизнь Суллы. – Примеч. ред.), такое издание не могло заключать сочинений, подлинность которых казалась бы сомнительной греческим грамматикам и философам, уже довольно многочисленным в Риме в эту эпоху. В этом-то издании сочинения Аристотеля были известны Цицерону. Знаменитый оратор первый из римлян ссылается на сочинения Аристотеля. Он весьма много заимствовал из них, особенно относительно психологии, ифики (этики. – Примеч. ред.) и риторики. Квинтилиан, посвятивший риторике особую книгу, только развивал идеи Стагирита. Из Физики Аристотеля же Сенека заимствовал материал, который он довольно плохо излагает в своих Естественных вопросах. Далее, обширная компиляция Плиния о естественной истории – часто в сущности не что иное, как Аристотель, разбитый на куски и порой буквально и целиком переведенный, как например вся глава, где говорится о детородных отправлениях у животных.

Мы не станем далее исчислять всех древних писателей, живших после Аристотеля и собиравших огромную дань с его сочинений. Мы заметим только, что все эти писатели пользовались известными нам книгами этого ученого, не думая даже сомневаться в их подлинности, а потому для нас, отделенных пространством нескольких веков, было бы слишком смело заподозревать подлинность этих сочинений.

Мы уже сказали, что по отсутствию вполне положительных данных невозможно определить порядка, в каком следовали по времени произведения Аристотеля. По неимению этого хронологического порядка старались установить другой, рациональный, распределяя сочинения по сходству в предметах. По такой системе сочинения Аристотеля образуют несколько групп:

Первая группа: Риторика, Поэзия[60].

Вторая группа: Логика, содержащая Категории, Истолкование, Первую Аналитику, Вторую Аналитику, Топику, Доказательства софистов.

Третья группа: Метафизика, Физика.

Четвертая группа: О нравственности к Никомаху, О нравственности к Евдему, Великая этика, трактат О добродетелях и пороках.

Пятая группа: Политика, Экономика.

Шестая группа: трактат О душе, О сне и бдении, О снах, О толковании снов, О памяти и воспоминании, О долготе и краткости жизни, О юности и старости, О голосе, О дыхании, О жизни и смерти.

Седьмая группа: Метеорологическая, О мире, О небе, О чудесных рассказах, О рождении и разрушении.

Восьмая группа: О неделимых Линиях, Механические Задачи.

Девятая группа: История животных, О частях животных, О деторождении животных, О хождении животных, Об общем движении животных, Об ощущении и ощущаемых вещах, О голосе.

Десятая группа: О растениях.

Теперь попробуем дать краткое понятие о каждом из этих сочинений и потом перейдем к Истории животных, которая хотя и не единственное образцовое сочинение, но самое научное и наименее оспариваемое из творений бессмертного философа.

Аристотель определял Риторику как искусство убеждать. Но так как не все умы, к которым обращается оратор, одинаковы, то он должен отыскать для каждого средства наиболее подходящие, чтоб победить его. Он может достигнуть этого, не иначе как основательно изучив человеческое сердце и различные страсти, к которым оратор обязан обращаться. Аристотель требует, чтобы в искусстве говорить обращалось так же внимание на форму речи, как и на сущность. В самом деле, во всяком собрании есть много дилетантов, которые скорее будут тронуты способом изложения какого-нибудь доказательства, чем его достоинством.

Риторика Аристотеля послужила образцом для всех других, но выше всех. Это первое сочинение, в котором были изложены правила ораторского искусства.

Его Пиитика (Поэтика. – Примеч. ред.) возвещала о более обширном предмете, чем какой в действительности рассмотрен автором. По его мнению, все искусства имеют целью подражание природе, а потому Аристотель полагал, что все их надо сблизить в обширном дидактическом сочинении, где была бы показана связь, которою все они соединены между собою. Как ни велики трудности такого предприятия, но оно задумано было Аристотелем, и жаль, что осталось невыполненным. Его Пиитика представляет только ученую теорию драматического искусства и есть сочинение образцовое. Гораций и Буало только переложили ее основания в стихи.

Под именем Логики комментаторы Аристотеля соединили шесть его сочинений, заглавия которых приведены во второй группе. Эти шесть соединенных трактатов называются также Органон, потому что образуют орудие, посредством которого ум уясняет самому себе род своих действий.

Всякому известно, что правила силлогизма были впервые формулированы в Логике Аристотеля. Правда, что Платон уже употреблял этот способ доказательства в своих разговорах, но он прибегал к нему с некоторого рода равнодушием, и точно для того, чтобы заменять им время от времени наведение, свой обычный метод.

Метафизика, или Онтология, у Аристотеля, как у других философов, есть наука, рассматривающая бытие в самом себе, или основания, причины, качества и действия, то есть все самое абстрактное, самое независимое от физического наблюдения. Оспаривали подлинность этой книги, остающейся темной даже после весьма замечательной работы г. Феликса Равессона.

Физика, которую мы намеренно сблизили с метафизикой, у Аристотеля вовсе не похожа на науку, которую мы теперь разумеем под этим именем. Это как будто другая онтология, в помощь первой, но мало ее объясняющая. Автор в ней говорит только о великих началах, о движении времени и пространства. Г. Бартелеми Сент-Илер перевел это сочинение на французский язык[61].

Подробно комментированная греческим философом шестого века Симплицием, снова объясненная г. Бартелеми Сент-Илером в Введении к его переводу, Физика Аристотеля для нас все-таки исполнена загадок. Г. Бартелеми Сент-Илер говорит, что это общее исследование о движении. Это исследование, во всяком случае, сделано никак не с точки зрения современной механики.

Метафизика и Физика Аристотеля написаны весьма кратко; мысль в них всегда мало выяснена, иногда даже просто подразумевается, и, вероятно, эти два сочинения суть уроки эсотерические, обнародованные à posteriori учениками, которые никогда не присутствовали при объяснениях учителя. Постоянная темнота текста подтверждает такое предположение.

В Физике встречается множество прекрасных и высоких мыслей. Но они только появятся и тотчас исчезают, как молния, на мгновение прорезающая облачное небо. Такова, например, следующая мысль: Бог извлек движение из глубины своего существа[62].

Аристотель определяет движение как изменение. Это изменение становится причиной происхождения вещей и их разрушения. По причине этого физического взгляда сочинение несколько оправдывает свое название.

В книге О нравственности к Никомаху заключается такое определение добродетели: «постоянное расположение действовать по законам разума и справедливости». Только добродетель, по Аристотелю, может доставить полное счастье отдельным лицам и обществам. Великая ифика говорит о том же предмете и стремится к той же цели, но изложение ее не столь совершенно.

Тот же предмет и в книге О нравственности к Евдему. Она преследует постоянно мысль, общую этим трем трактатам, но с убывающим успехом, – доказательство, что предмет вполне истощен.

В трактате О добродетелях и пороках только изменено заглавие; это только новое приложение единственной мысли, внушившей сочинение О нравственности к Никомаху. Кажется столь неестественным, чтобы писатель, и в особенности Аристотель, повторялся таким образом и перефразировал самого себя, что предлагался вопрос, не написаны ли некоторые из этих трех последних сочинений кем другим, работавшим при помощи заметок, приготовленных для первого?

Политика славится между главными сочинениями Стагирита. В этом сочинении основная мысль та, что цель каждого общества есть счастье его членов,

«Всякое государство, – говорит он, – есть ассоциация, и всякая ассоциация образуется ради какой-нибудь выгоды; ибо человек необходимо стремится к тому, что он считает добром; и это добро должно в особенности находиться в обществе по преимуществу, которое заключает все другие и которое называется государством, или политической ассоциацией».

Автор исследует затем происхождение обществ и находит его в семействе, которое естественно есть первое организированное общество. К сожалению, разделяя предрассудки своего времени, Аристотель, как Платон, принимает необходимость и законность рабства. Он даже говорит, что есть породы людей, созданные для рабства.

Общество, монархическое или республиканское, раз образовавшись, живет при помощи законов или конституции. По этому случаю Аристотель делает обзор конституций знаменитейших греческих и иностранных государств. Прежде чем писать трактат О политике, он с большими издержками собрал конституции ста пятидесяти восьми независимых государств. Но это собрание, которое само по себе представляло бы огромный исторический интерес, утеряно.

В противоположность Платону, который изобретал политику, чтоб приложить ее к управлению народами, Аристотель изучал правления народов и наблюдал их действия, чтобы на основании наблюдений составить трактат о политике.

Экономика есть небольшое сочинение в двух книгах, из коих вторая дошла до нас не вполне. В Политике сравниваются законодательства; в Экономике – факты. Стало быть, постоянно та же метода, состоящая в том, чтобы наблюдение полагать основанием науки. Но в сочинении, о котором теперь идет речь, наука Аристотеля кажется нам гораздо менее нравственной, чем в других, что без сомнения следует приписать природе предмета. Добродетель всегда в опасности быть компрометированной при соприкосновении с финансами! В самом деле вторая часть экономики научает средству приобретать богатство при помощи хитростей и способов, более или менее бесчестных с нашей точки зрения.

Гефер[63] полагает, что эта вторая книга, в подлинности которой сомневались, несомненно написана Аристотелем, но что она составляла часть другого его сочинения, О богатстве, которое до нас не дошло.

Страница рукописи «Политика» Аристотеля. Середина XV в.

Сочинение, озаглавленное «О душе», требует некоторого разъяснения предмета. Anima по-латыни, Ψυχή по-гречески, каждое имеет несколько значений; их нужно переводить словами одушевление, дыхание, жизнь. Книга «О душе» есть трактат физиологии, в котором дело идет только о растительной или животной жизни и о всех зависящих от нее явлениях. Автор, впрочем, ясно говорит в следующем месте:

«Одушевленное существо отличается от неодушевленного жизнью; то, что называется жизнью, составляется из различных действий, и если имеется только одно действие, то мы говорим, что существо, способное к нему, живет. Эти действия суть: ум, чувство, передвижение и стояние; кроме того, движение, свойственное питанию, возрастанию или упадку. Вот почему все растения живут, потому что они действительно имеют в себе эту силу, это начало, по которому претерпевают в различных степенях возрастание и упадок, и они живут, пока могут получать пищу. Эта жизненная сила может быть отличена и отделена от других, между тем как другие жизненные силы в смертных существах не могут быть отделены от этой последней; это видно в растениях, ибо в них, очевидно, нет никакой другой силы, никакого иного жизненного отправления, кроме этого. Итак, жизнь, в силу этого начала, принадлежит всем живым телам».

Шесть других небольших трактатов той же группы все относятся, как указывают их заглавия, к физиологии, и пополняют взгляды Аристотеля на жизненные явления у животных. Эти книги были соединены комментаторами Аристотеля под общим заглавием Parva animalia, то есть Небольшие сочинения об одушевленных существах.

Трактат О голосе содержит весьма точное описание музыкального прибора кузнечиков. Аристотель в этом сочинении вполне отличает от собственного голоса, происходящего от выпускания содержащегося в легких воздуха, шум, производимый некоторыми животными вследствие простого удара или трения.

Метеорология есть сочинение, по заглавию которого можно ошибиться насчет содержания; у нас под именем метеора исключительно разумеются явления, обнаруживающиеся в воздухе. Аристотель же в своем сочинении говорит и о минералогии и геологии. Он принимает древнее учение о четырех стихиях, к которым прибавляет пятую, эфир, более других подвижную. Именно от эфира, по его мнению, животные заимствуют свою жизненную теплоту.

Эта книга исполнена любопытных и полезных наблюдений, которые предупредили новейшую науку. Бартелеми Сент-Илер издал перевод этого последнего сочинения, снабдив его любопытным предисловием[64].

Ученый геолог, Бертран де С.-Жермен, издатель многих неизданных сочинений Лейбница, написал по поводу перевода Аристотелевой Метеорологии Бартелеми С.-Илером библиографическую статью, содержащую превосходное изложение предметов, рассматриваемых в этом сочинении. Мы дадим весьма полное понятие об Аристотелевой метеорологии, приведя сказанный разбор.

«Прежде чем изучать видоизменения атмосферы, – говорит Бертран де С.-Жермен, – Аристотель изыскивает причины этих видоизменений и восходит таким образом до общего устроения мира.

По его мнению, все видимое состоит из четырех стихий: воздуха, огня, земли и воды. Эти четыре стихии лежат друг на друге по их порядку относительной тяжести.

В середине и неподвижно лежит Земля, точка в огромном пространстве, если мы вспомним о нашем расстоянии от Солнца и в особенности от неподвижных звезд; над Землей лежит вода; над водой – масса воздуха; и над воздухом – огонь, или, по крайней мере, род огня, производимого круговым движением верхней области в соприкосновении с находящимся под нею воздухом.

Из соединения этих четырех стихий происходят все тела и все ощущаемые явления (кн. I, главы II, III).

И теперь нельзя предложить более удовлетворительного объяснения образования облаков, росы, дождя, снега и происхождения источников и рек, чем то, которое находится в метеорологии.

Солнце, говорит Аристотель, нагревая землю, превращает в влажные пары часть находящейся на ее поверхности воды. Эти пары смешиваются с воздухом и мало-помалу достигают верхних областей атмосферы, а так как эти области холоднее нижних, где отражение земли возвышает температуру, то водяные пары там сгущаются и образуют облака; и когда облака скучатся и солнце уже не в силах рассеять их, они разрешаются дождем и ниспадают на землю; таким образом, существует двойное течение и беспрерывное кругообращение жидкой стихии между землею и небом.

Снег есть водяной пар, который наполовину замерзает и сеется через воздух, через решето. Летними ночами земля охлаждается при отсутствии солнца, а воздух так насыщен водяными парами; потому пары эти сгущаются на земной поверхности и образуют росу.

Пришедши вследствие этого к вопросу, что происходит с водою, падающей на землю, Аристотель оставляет область метеорологии и занимается общей физикой земного шара; он изыскивает происхождение источников, рек и морей, причину солености морских вод и изменений, наблюдаемых при соприкосновении моря с материками. Это отступление – одно из самых плодоносных; ни в одной части Метеорологии не сияет столь ярко наблюдательный и глубокий гений Аристотеля.

Каково же происхождение источников и рек? Источники и реки происходят ли, как полагали некоторые, из различных хранилищ, находящихся внутри Земли? Есть правда в этом мнении, но оно не вполне справедливо. Вполне справедливо то, что дождевые воды просачиваются в землю через поры, скопляются в ее полостях и оттуда вытекают, и, смотря по их обилию и притокам, порождают ручьи, речки и реки.

Горы с пещеристыми боками, с крутыми вершинами, суть обширные поверхности, на которых сгущаются влажные пары, и суть как бы повешенные в воздухе губки, из которых истекают реки.

Образ весьма живописный и справедливый. В самом деле, большинство рек течет с гор, и более значительные текут с более высоких гор. Аристотель не затрудняется привести этому примеры.

От рек он переходит к морям, в которые они впадают. Что такое море? От чего зависит, что оно не умаляется и не увеличивается? Отчего морские воды солоноваты? На эти вопросы Аристотель отвечает с глубоким знанием природы и удивительной проницательностью.

Вода, получаемая землею, необходимо должна скопляться в самых углубленных точках ее поверхности. Эти громадные углубления образуют водоемы морей.

Пространство морей способствует деятельному испарению, которое окончилось бы истощением этого сборища вод, если б дождь – одно из следствий этого испарения, и непрерывный приток рек – следствие наклоненности почвы, не восстановляли равновесия и не поддерживали постоянно уровня морей.

Жидкая масса морей, равно как масса Земли, говорит Аристотель, не увеличивается и не уменьшается, но Земля и моря, относительно своих частей, находятся в беспрерывном обмене, – взгляд глубокий, к которому мы скоро возвратимся.

«Отчего происходит, что морская вода, постоянно питаемая притоком рек и дождями, солоновата, между тем как вода дождевая и речная пресны? Это зависит, – отвечает Аристотель, – от прибавления постороннего тела, которое не составляет неотделимой часть воды, но которое увеличивает ее вес; доказательство, что оно не есть составная часть, следующее: если в волны бросить полый восковой шарик и оставить его там на некоторое время, то вода, проходящая сквозь поры и проникающая во внутренность шарика, будет годная для питья. Воск в этом случае как некоторое сито отделяет воду от солоноватого и землистого вещества.

От этого-то вещества морская вода становится гуще и тяжелее обыкновенной; нельзя сомневаться, что она гуще и тяжелее, ибо суда, которые с трудом держатся в реках по причине груза, выйдя в море, оказываются нагруженными как следует для хорошего плавания.

Не от соприкосновения ли с землею морская вода получает такое свойство? Ничего не бывало, ибо в таком случае и реки, протекающие по земле, должны бы быть солеными; они действительно таковы в известной степени, но бесконечно меньше против моря. «Необходимо, – говорит Аристотель, – чтобы воды, составляющие море, первоначально были в соприкосновении с поверхностями пережженными, превращенными в пепел. Только зола могла придать морю такую степень солености».

Если это и гипотеза, то она не лишена правдоподобности; она вполне согласуется с настоящими данными геологии насчет первично-раскаленного состояния земного шара.

Аристотель знал, что вода, выделяемая морем при испарении, не увлекает соли, которою была насыщена; и кажется, что в его время искали способа, и, быть может, он сам занимался этим, как превратить морскую воду в пресную; ибо он говорит положительно: «Мы говорим по опыту, что эта вода, испаряясь, делается годной для питья и остается таковою, снова сгущаясь».

Испарение, стало быть, имело бы следствием все больше и больше увеличение солености моря, если б притекающие в него дождевые и речные воды не представляли противовеса такому действию. Таким образом, количество и качество морских вод остается в одном и том же состоянии, что, впрочем, не препятствует тому, чтобы отношения морей к материкам не изменялись порой внезапным и сильным образом, пример чего имеем в потопах, о которых память сохранилась в истории и предании; но чаще изменения эти происходят медленно и нечувствительно вследствие груд земли и песку, которые наносятся водою.

Именно подобное, говорит Аристотель, произошло в Египте. Вся почва этой страны, кажется, есть не что иное, как нанос Нила.

Аристотель переходит затем к собственно метеорам. Он говорит о ветрах и устанавливает некоторую аналогию между ними и течениями воды. Ветры, говорит он, не исходят из пещеры, как воображали поэты, равно как течения воды не порождаются одним определенным хранилищем, но те и другие образуются мало-помалу.

Вот какова, по его мнению, теория их образования: из земли под влиянием солнца, исходят два рода паров: сухие и влажные; влажные производят воду, которая, нисходя на землю, образует реки; сухие суть начало и причина ветров.

Итак, ветры, по мнению Аристотеля, суть следствие некоторого испарения земли; это-то испарение, по его словам, и образует тело ветра. Это ошибочно; но верно то, что солнце производит действие, обусловливающее образование этого явления, и Аристотель отлично понимал это.

В трактате о метеорологии не полагается рассуждений о землетрясениях. Аристотель, однако, говорит о них с подробностью вслед за ветрами, и именно потому, что приписывает явление землетрясения действию подземного ветра; и в этом, следует заметить, он недалек от истины.

Земля, говорит он, сама по себе суха; но так как она вследствие дождей принимает много влажности и нагревается солнцем и огнем, заключающимся внутри ее, то в ней, как вовне, так и внутри, образуется много дыхания, или ветра.

Часто эти пары свободно исходят, но случается иногда, что они возвращаются в земные полости и скопляются в них, и тогда-то, желая освободиться, они сильно потрясают почву. Иногда сжатый воздух, побеждая препятствия, прорывает земную кору, подымает ее и отделяется сквозь трещины в сопровождении множества воды, дыма и пламени, как доказывают примеры, приведенные в Метеорологии.

Такова на этот счет теория Аристотеля.

Если мы поставим новейшее выражение газ вместо древнего дыхание, то современной науке придется немногое изменить в этой теории, тем более что Аристотель, как и новейшие ученые, принимает содействие центрального огня в образовании паров, причиняющих эти ужасные сотрясения.

В эпоху, когда не имелось никакого понятия об электричестве, нельзя было дать более удовлетворительного объяснения грома и молнии. Объяснение замечательно для того времени. Гром есть выделение воздуха, который с треском разбивается о плотность облаков, и молния есть горение таким образом возмущенного воздуха. Трудно было сказать что-либо лучшее.

Что касается радуги, пасолнцев (ложных и боковых солнц) и кругов вокруг Солнца, то Аристотель прямо относит эти явления к их истинной причине, преломлению света. Они суть, говорит он, не что иное, как преломление. Разница единственно зависит от того, каким образом произошло отражение, и от тел, дающих свет, то есть Солнце ли это или другое светящее тело.

Он весьма справедливо замечает, что влажность воздуха есть причина более сильных преломлений. Так, когда облако сгустилось в дождевые капельки, и солнце, не будучи слишком высоко над горизонтом, светит напротив облака, то каждая водяная капелька преломляет и разделяет свет, и тогда появляется блестящая и окрашенная дуга, которую мы называем радугой.

То же явление происходит, как заметил Аристотель, когда солнце светит косвенно на пену, подымаемую веслами гребцов, или на воду каскада и фонтана, и наш философ приводит геометрическую причину сечения круга в этом случае и подкрепляет свое рассуждение чертежом.

Он упоминает также о лунных радугах, более бледных и более редких, чем солнечные, и которых только две он видел в продолжение более пятидесяти лет, а также о побочных радугах с обратным чередованием цветов.

Что касается цветов, составляющих ленту радуги, то Аристотель принимает только три, хотя признает, что можно различить и другие оттенки. «Все, – говорит он, – совершается здесь тремя, как в большинстве других вещей. Эти три основные цвета суть: красный, зеленый и фиолетовый… Если желтый, – прибавляет он, – также показывается, то это вследствие близости других цветов».

Мы отличаем теперь в солнечном спектре семь цветов: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый; но для нас существует также только три основных и элементарных цвета, именно: красный, желтый и голубой, потому что, соединяя их попарно, получим все другие оттенки.

Так как пасолнца и круги вокруг солнца суть явления того же порядка, что радуга, равным образом зависящие от преломления света водяными парами, находящимися в воздухе, то Аристотель, подробно говоря о радуге, менее распространяется о первых, но все сказанное им вообще основано на хороших наблюдениях».

Гробница Аристотеля на острове Эвбея

Трактат О мире, который Бартелеми Сент-Илер признает апокрифическим, самым естественным образом связан с метеорологией. Он состоит из четырех книг и представляет истую космогонию, которая неверна, но в которой нет ничего воображаемого, как в Платоновом Тимее. Аристотель мог ошибиться при наблюдениях, но они всегда служили ему точкой исхода. Нельзя серьезно упрекать его за то, что он, на основании видимости, считал Землю за неподвижный центр, вокруг которого небесные сферы совершают свое движение, потому что две тысячи лет позже Кеплеру и Галилею было так трудно установить противоположное мнение.

Трактат О небе составляет почти часть предыдущего. Аристотель, считая земной шар висящим в пространстве, принимал его состоящим, как говорит Баттё, из трех родов эссенций: эссенции небренной и неподвижной, которая, наполняя первую сферу, облекает Вселенную; эссенции нобренной и подвижной, которая простирается от первой сферы до орбиты Луны, и эссенции подвижной и бренной, которая нисходит от этой орбиты до центра Земли. Вначале, говорит Аристотель, находилось вокруг центра четыре рода стихийных тел, заключавшихся под орбитой Луны: земля, вода, воздух и огонь. Они испытывают различные изменения, как вследствие взаимной противоположности их качеств, так и вследствие действия звезд, которых периодические восходы и заходы производят периодические же разности в этих элементах. Над сферой надлунной в небесном пространстве царствуют боги. В этом пространстве находится пятое естество, или квинтэссенция, которая движется по кругу, не будучи ни тяжелой, ни легкой, и не подвержена никаким изменениям там, где не встречает ничего себе противоположного. Эта квинтэссенция, называемая также эфиром, есть пища светил и нектар, который пьют боги, ибо она проста и чиста, как они. Наконец, выше этой эфирной субстанции находится эссенция первичного двигателя, который движет, не двигаясь и не будучи движим.

Чудесные рассказы суть, кажется, книга заметок, которую один из учеников Аристотеля внес в число его книг.

Неделимые линии есть математическое сочинение, всегда помещаемое в собрании сочинений Аристотеля, тогда как многие приписывают его Феофрасту.

Механические задачи, сочинение для нас, конечно, отсталое, служило великим пособием для римского зодчего Витрувия, жившего в первом веке до Р.Х.

Мы теперь дошли до того сочинения Стагирита, которое не боится двадцати двух веков успехов науки и которое, кажется, не скоро будет превзойдено. Мы говорим об Истории животных[65].

Насчет этого сочинения мы считаем за лучшее привести мнения его соперников; похвалы, воздаваемые ими его гению, имеют тем бóльшее значение:

«Аристотель, – говорит Бюффон, – начинает свою Историю животных с установления общих сходств и различий между различными родами животных, вместо того чтобы разделять их по малым частным отличительным свойствам, как поступают новейшие. Он рассказывает исторически все факты и все наблюдения насчет общих отношений и явных отличительных свойств. Он извлекает эти отличительные свойства из формы, цвета, величины и всех внешних качеств целого животного, а также из числа и положения его частей, из величины, движения, формы его членов, из подобных или различных отношений, находящихся в этих самых сравниваемых частях; для лучшего уяснения он постоянно приводит примеры. Он рассматривает также различных животных по их образу жизни, их действиям, нравам, жилищам и т. п. Он говорит о частях, которые общи и существенны для животных, и о таких, которых может недоставать и действительно недостает многим родам животных. Чувство осязания, говорит он, есть единственная вещь, которую следует рассматривать как необходимую (непременную): и, так как это чувство обще всем животным, невозможно дать названия части тела, в которой присутствует способность чувствовать. Важнейшие части суть те, которыми животное принимает пищу, и те, которыми извергает излишек. Он затем рассматривает разности в происхождении животных тех из их членов и различных частей, которые служат для их естественных отправлений. Эти общие и предварительные замечания составляют картину, все части которой равно занимательны; и великий философ говорит, что он представил их в этом виде, для того чтоб дать предвкусить, что за тем следует, и породить внимание, которого требует частная история всякого животного или, вернее, всякой вещи. Он начинает с человека и описывает его прежде более потому, что он есть животное, наилучше известное, чем потому, что он самое совершенное животное; чтобы сделать свое описание не столь сухим и более заманчивым, он старается вывести нравственные сведения, рассматривая физические отношения человеческого тела, и объясняет характеры людей из черт их лица. Быть знатоком в физиогномии было бы весьма полезно для достигшего такого знания; но можно ли извлечь его из естественной истории? Он описывает человека во всех частях внешних и внутренних, и это описание есть единственное цельное: вместо того чтобы описывать каждое животное в частности, он изучает его по отношению, в каком находятся части его тела к частям тела человеческого. Например, описывая голову человека, он сравнивает с нею головы всех родов животных; то же – и при всех других частях. При описании человеческих легких он исторически рассказывает все известное о легких животных и излагает историю тех, у которых нет легких. По случаю детородных органов он говорит о различных способах, как животные совокупляются, зарождают, носят во чреве и рождают. Говоря о крови, он говорит о животных, которые лишены ее; следуя таким образом этому сравнительному плану, в котором, как мы видели, человек составляет образец, и говоря только о различиях между животными и человеком, он перебирает одно за другим все частные описания; он скопляет факты и не употребляет ни одного лишнего слова; таким образом, он совместил в небольшом томе бесчисленное множество различных фактов; и я не думаю, чтобы можно было короче изложить все, что приходилось сказать ему об этом предмете, столь мало, по-видимому, подлежащем точному изложению, что требовался гений, подобный его гению, чтобы при этом сохранить порядок и ясность. Это сочинение Аристотеля представляется мне некоторого рода перечнем содержания, извлеченным с великим тщанием из многих тысяч волюмов, наполненных всевозможными описаниями и наблюдениями; это самое ученое «краткое изложение», какое когда-либо существовало, если наука действительно есть история фактов; если даже предположить, что Аристотель извлекал содержание своей книги из всех существовавших в его время книг, то и тогда план сочинения, его распределение, выбор примеров, точность сравнений, известного рода строй мыслей, который я охотно назвал бы философским, ни одного мгновения не дозволили бы сомневаться, что он был гораздо богаче тех, у кого заимствовал».

Бюффон в этом изложении столь же сжато и хорошо излагает сочинение Аристотеля, как сам Аристотель – историю животных.

Теперь приведем слова Кювье, который, хотя ниже Бюффона по отношению к стилю, тем не менее заслуживает быть выслушанным, как сведущий в деле судья:

«Аристотель, – говорит Кювье, – сделал в различных отраслях собственно естественной истории значительно точнейшие синтезы, чем в физике. Таким образом, в его сочинениях об этой науке заключается всего более истин, которым мы не можем не дивиться. Главнейшее из этих сочинений есть Естественная история животных, которую я не могу читать без восхищения. Действительно, невозможно представить себе, как один человек мог собрать и сравнить множество частных фактов, которое необходимо для общих правил, для огромного числа афоризмов, заключающихся в этом сочинении, и о которых его предшественники не имели понятия.

История животных не есть зоология в собственном смысле, то есть ряд описаний различных животных; это скорее род общей анатомии, где автор говорит об общностях в организации, представляемых различными животными, где он показывает их различия и сходства, опираясь на сравнительное изучение их органов, и где он полагает самые верные основания крупных классификаций.

Первая книга описывает части, составляющие тело животных, не по родам, а по естественным группам. Очевидно, что подобного рода работа могла быть только следствием глубокого изучения подробностей животной организации. Так как Аристотель, однако, не счел нужным составить зоологическую таблицу, то некоторые полагали, что в его сочинении нет методы. Поистине, эти лица обладали весьма поверхностным умом».

«…Его первое описание есть описание мозга; он утверждает, что этот орган существует у всех краснокровных животных, но что между белокровными он встречается только у моллюсков. Это последнее предположение весьма замечательно, ибо подтверждено только в наше время. Человек, по Аристотелю, есть животное, мозг которого относительно самый объемистый. Знаменитый естествоиспытатель довольно хорошо описывает перепонки, облегающие этот орган…

Автор переходит к собственно животным. Он описывает сперва их члены и замечает, говоря о членах слона, что существование органа схватывания, называемого хоботом, необходимо вследствие длинноты передних ног этого животного и расположения их сочленений, которые сделали бы для него необычайно трудным действием питье и доставание пищи с земли. Он полагает, как мы, что хобот есть настоящий нос. Далее, он приводит весьма занимательные подробности о способе воспроизведения слона, о его нравах, привычках и т. д. Ктезиас уже описывал их, но не знал в такой точности, как Аристотель, который в этом отношении не превзойден новейшими учеными, ибо Бюффон почти всегда ошибается, когда противоречит ему, как это видно из наблюдений, недавно сделанных в Индии»[66].

Великое сочинение Аристотеля мастерски оценено двумя знаменитейшими естествоиспытателями Новейшего времени. Поэтому мы ничего не прибавим к их похвалам. Но извлечем из Естественной истории Аристотеля некоторые из тех афоризмов, которые возбуждали такое сильное удивление в Кювье и которые, мы надеемся, возбудят такое же удивление в читателе, если он припомнит, что эти естественно-исторические афоризмы были выражены назад тому двадцать два столетия.

«Ни одно из животных суши не прикреплено к почве. Ни одно безногое животное не имеет крыльев».

«Все без исключения животные снабжены ртом и чувством осязания. Эти два признака существенно определяют животную природу».

«Все крылатые насекомые, имеющие жало в передней части тела, двукрылые: напр. слепень и комар; все с жалом, помещенным на задней части тела, четверокрылые, напр. муравей».

«Все двурогие животные имеют разделенное копыто; но обратное не верно, напр. у верблюда рогов нет, а копыто раздвоено».

«Все двурогие животные с раздвоенным копытом и не имеющие зубов в верхней челюсти принадлежат к отряду жвачущих, и обратно эти три признака соединены во всех жвачущих».

«Рога бывают полые или плотные. Первые не отпадают; вторые падают и возобновляются ежегодно».

«Птицы, снабженные шпорами, никогда не имеют искривленных когтей, и обратно».

«Бивни у слоновой самки малы и направлены к земле, бивни же у самцов больше и подымаются на конце»[67].

Мы окончим, приведя несколько свидетельств Аристотеля, которые долго почитались баснословными и вполне подтверждены новейшими учеными.

Два индийские животные, описанные им, гиппелаф, или олень-конь, и гиппардиум, или тигр-охотник, целые века считались химерическими. И что ж? Гиппелаф найден лет пятьдесят назад Диардом и Дюванселем, а гиппардиум – немного позже.

Аристотель говорит, что маленькая рыбка, называвшаяся по-гречески фикис (Gobius niger Линнея), вьет гнездо, как птицы. Это долго считалось басней. Но еще при жизни Кювье итальянский естествоиспытатель Оливи подтвердил этот факт, и все посещавшие парижский Сад акклиматизации в 1862 г. могли видеть, как фикис, или его родич, строил гнездо в акварии.

Не имея важности истории животных, другие относящиеся и ним труды Аристотеля, каковы трактаты о частях животных, о рождении животных, о чувствовании и ощущаемых вещах, о хождении животных, об общем движении животных, суть, тем не менее, сочинения весьма замечательные, исполненные любопытных взглядов и наблюдений, и удачно дополняют его главное сочинение.