Один из величайших философов и самый красноречивый из прозаиков Древней Греции, Платон родился в Афинах или, по некоторым биографам, на острове Эгине, в седьмой день месяца фаргелиона (май), третьего года восемьдесят седьмой Олимпиады (429 г. до Р.Х.). Отец его был Аристон, а мать Периктиона. По отцу его производили из рода Кодра, последнего заря Афин. По матери он несомненно происходил от Дропида, брата Солона, знаменитого законодателя и одного из семи мудрецов, представлявших собою первый период греческой философии.

В древности обыкновенно рождение великого человека украшалось в рассказах чудесными обстоятельствами.

Аполлодор в своих хрониках утверждает, что Периктиона родила своего сына в тот самый день, когда, по священным преданиям жителей Делоса, Аполлон родился на их острове. Кроме того, дитя было посещено в колыбели пчелами Гимета, которые оставили свой мед в его устах. Эта аллегория намекает на мелодическую сладость Платонова слога.

Новорожденный был сперва назван Аристоклесом. Имя Платон, данное ему впоследствии, объясняют различным образом. Так как он был крепкого сложения и имел широкие плечи, то некоторые производят его от греческого слова πλατύς (широкий). Другие говорят, что этим указывалось на широкий лоб и что имя Платон он получил от самого Сократа как намек на его обширный ум.

Имя Платон, впрочем, было известно у греков задолго до рождения нашего философа.

Платон. Гравюра XIX в.

Аристон и Периктиона имели других детей, между которыми называют двух сыновей, Адиманта и Главкона, и дочь, Протону, мать Спевсиппа, который был его преемником в Академии.

Из всех этих детей самым даровитым был Аристоклес, или Платон.

«Он обладал, – говорит де Жерандо, – в высшей степени теми блестящими дарованиями, которые требуются искусствами воображения, но составляют также необходимую черту изобретательного духа всякого рода; то вдохновение, которое почерпает в области идеала тип своих произведений, то чувство гармонии, тот талант соразмерности, которые распределяют в совершеннейшем согласии все части какого-нибудь плана; ту живость и энергию понимания, которая дает новую жизнь предметам, когда их выражает, и, оживляя их, дает им новую красоту. Притом, по счастливому и редкому сочетанию, он был одинаково одарен и теми высокими качествами, какие образуют мыслителей. Способный к глубоким соображениям, он мог с невероятною силою следить за самыми обширными выводами; он умел проницательным взглядом схватывать самые тонкие и нежные различия; подыматься до самых высоких отвлечений, несмотря на препятствия, которые встречал в несовершенстве языка, столь мало обработанного для философских форм; и это обстоятельство, может быть, объясняет, как в нем естественно соединялись столь различные таланты; в особенности же он имел дар удивительной чувствительности, теплоты и возвышенности души, обдуманного энтузиазма, постоянно направленного к прекрасному и доброму и питавшегося чистейшими внушениями нравственности»[43].

Такое обилие способностей должно было породить в юном Платоне множество различных стремлений. По счастью тогда не было известно разделение труда в умственной сфере, так точно, как оно было неизвестно в сфере материальной. В наших новейших школах рано стараются определить господствующую способность ребенка и развивают ее исключительно, образуя из него специалиста, рискуя при этом заглушить в нем более действительную и могущественную способность: подобное воспитание было неизвестно в Греции времен Сократа и Перикла. Впрочем, семейство Платона, кажется, имело большое богатство, так что не было нужды выбирать для сына особенное занятие.

Итак, Платон развивался свободно при помощи лучших учителей во всех родах. Но, кроме того, он, вероятно, находил в своих современниках и их произведениях образцы, влияние которых, может быть, действовало на него еще сильнее. В эту эпоху Греция представляет нам блистательные фигуры Сократа и Анаксагора; тогда же жили Софокл и Эврипид, Аристофан и Менандр, Фукидид и Ксенофонт и многие другие бессмертные писатели и художники. Будучи артистом, литератором, поэтом, прежде чем стать философом, и оставаясь постоянно поэтом по возвышенности и гармонии своего языка, даже тогда, когда он говорит о самых метафизических предметах, какие счастливые вдохновения Платон должен был почерпать из сношений с великими людьми, которые его окружали!

Первым учителем Платона был некто Дионисий, о котором, по словам Диогена Лаэртия, он упоминает в сочинении Соперники. У него он учился грамматике, под которою тогда разумелась вся совокупность словесных наук. В то же время он посещал гимназию учителя борьбы Аристона и благодаря прекрасному сложению достиг большого совершенства в этом упражнении, так как, по показанию некоторых биографов, он даже выходил на состязание на Истмийских играх.

Кроме того, Платон занимался живописью, музыкой и поэзией.

Первые опыты его музы были песни в честь Бахуса. Диоген Лаэртий говорит, что он сочинял также трагедии, но нет известий, чтобы они были поставлены на сцену.

Всего более Платон чувствовал себя расположенным к лирической поэзии и готов был с жаром предаться ей, как вдруг философия охладила этот порыв.

Очень многие писатели проявили первый пыл своей молодости в поэтических произведениях. Но у Платона было, так сказать, семейное расположение к лиризму. Солон, к потомкам которого он принадлежал, был тоже поэт.

Как бы то ни было, но, как только Платон услышал Сократа, он отказался от поэзии ради философии. Он сжег свои трагедии и последовал своему новому призванию.

«Ко мне, Вулкан, – воскликнул он, – Платон нуждается в твоей помощи!»

Так пародировал он стих Гомера, который поэт влагает в уста Фемиде, идущей к Вулкану просить оружия для Ахиллеса.

Сократ. Гравюра XIX в.

Между произведениями его молодости была также эпическая поэма, в которой он хотел ни больше ни меньше как состязаться с Гомером. Он пожертвовал ею философии, и нельзя не пожалеть об этом, если мы вспомним те удивительные поэтические формы, которые Платон первый ввел в греческую прозу.

Но, несмотря на свое служение музе, Платон в этот лирический период своей жизни начал изучение наук. В особенности он занимался геометрией, которую Фалес и Пифагор полагали в основание философии. Кажется, он сделал даже в этой науке важные открытия.

Платону было двадцать лет, когда он стал слушателем Сократа. Тимофей Афинский рассказывает, что этому знаменитому учителю было чудесным образом возвещено появление нового ученика.

Сократ видел во сне, что держит на коленях молодого лебедя, у которого вдруг выросли крылья и который улетел, издавши сладкое пение. Когда на другой день Аристон привел своего сына к Сократу, тот сказал отцу, что это верно лебедь, виденный им прошлую ночь.

Философия Сократа была чисто нравственная. Она имела целью благоденствие общества, а средством – усовершенствование человека. Но изучение природы не входило в его преподавание. Сократ исповедовал некоторое презрение к тому, что мы теперь называем точными науками. Он говорил, что из геометрии нужно знать лишь столько, сколько требуется для измерения поля, а из арифметики – сколько требуется для хозяйственных расчетов. Это предубеждение тем удивительнее, что учителем Сократа был ученик Фалеса Архелай, который первый принес в Грецию физику, созданную в Ионийской школе.

Но Платон в отношении к изучению природы пользовался если не уроками, то сочинениями другого ионийца, Анаксагора, бывшего учителем самого Архелая и Перикла.

Это тот самый Анаксагор, которого ареопаг присудил к смерти. Этот философ, предтеча наших современных понятий, провозгласил пред лицом всемогущего язычества единство Бога. Признавая существование единого и верховного Бога, Анаксагор признавал также бессмертие души.

Это новое учение сначала было причиной, что его проповедника назвали умом (νοῦς), прозвание, данное потом Платоном лучшему из его учеников, Аристотелю; а далее Анаксагора обвинили в нечестии и присудили к смерти.

Перикл, в то время всемогущий, успел спасти своего учителя. Но первый приговор против философии был уже произнесен, и тот, на кого он пал, стал таким образом предтечею Сократа, как он был его предтечею и по возвышенности своего учения.

Сократ дал учению Анаксагора удивительное развитие. Но, основывая преимущественно на нем свою философию, он исключил из нее изучение природы. Причина этого отчасти заключается в том, что Афины были в это время поприщем софистов, которые давали о природе самое ложное понятие, ведя бесконечные споры и рассуждения о сущности вещей, о первоначальных причинах и образовании существ.

В ожесточенной войне против этих своих современников Сократ, может быть, не всегда различал философию от философов.

Платон также усвоил себе великие начала нравственной философии, завещанные Анаксагором Сократу. Но, слушая уроки Сократа, он в то же время изучал сочинения элеатов, Ксенофонта, Парменида. Он познакомился с физическими и математическими познаниями и таким образом обнимал всю область ведения.

Десять лет Платон был учеником Сократа. Но он не только слушал его уроки, а сделался, так сказать, издателем этих уроков, составляя разговоры, в которых довольно свободно излагал мысли учителя. Сократ лишь улыбаясь протестовал против умных вещей, которые ему приписывались. Говорят, что, прочитав разговор Лизис, он воскликнул: «Клянусь Минервою! Какие прекрасные речи заставил меня говорить этот молодой человек!»

По другому варианту он сказал: «Какие прекрасные небылицы взводит на меня этот юноша!»

Смерть Сократа. Художник Ж.Л. Давид. 1787 г.

Сократ никогда не держал речей, и мы составили бы себе неправильное понятие о его обучении, если бы вообразили себе те подготовленные и театральные приемы, с которыми преподаются в наше время философия и наука. Его школа, если можно так выразиться, была гуляющею школою. Каждый день он являлся на улицах, на площадях, в садах, гимназиях. Подходил к нему кто хотел. Он отвечал каждому на какой угодно вопрос. Первый попавшийся предмет был темой его урока. Хотя он говорил для всех, кто его слушал, но преимущественно обращался к молодым людям, в которых было менее предрассудков, следовательно, более покорный ум. Он старался внушить им любовь к истине, но в особенности любовь к добродетели. Природа дала ему все средства для достижения такой цели: речь чистую, простую, легкую, веселую; тонкость мысли, тем скорее вкореняющейся, чем больше она на первый взгляд кажется легкою; глубокие идеи в основании, вместе со всею грациею, свойственною гению аттического народа. Сократ часто прибегал к иронии, которую умел употреблять так, что никого не оскорблял и не печалил. Его метода, сколько можно найти методы в такого рода преподавании, была индуктивная. Переходя от одного положения к другому, от вопроса к вопросу, он доводил своих слушателей до признания истины, которая, будучи сказана прямо, была бы отвергнута, как парадокс. Уверенный, что всякий истинный принцип существует в скрытом виде в глубине человеческого разума и что нужно лишь найти искусство извлечь его оттуда, он хвалился обладанием этого искусства и не приписывал себе другой заслуги. Поэтому он называл самого себя акушером идей, намекая на занятия своей матери, повивальной бабки.

«Я подражаю своей матери, – говорил он. – Она не была плодородна, но обладала искусством помогать беременным женщинам и выводить на свет плод, носимый ими в своих недрах».

Индукция была также тот путь, которому следовал Платон в своем преподавании, метода, имеющая неудобство длинноты; но в это время еще не был введен в логику силлогизм, этот столь краткий, а иногда и столь обманчивый прием доказательства.

Давая предчувствовать существование единого верховного Бога, Сократ подал своим врагам средство погубить его. Цикута была наградою заслуг, которые он оказал Греции, возвышая умы и укрепляя сердца.

Трагическая смерть, в которой почти тотчас же стали упрекать судей ареопага, как в преступлении, постигла Сократа посреди нежного энтузиазма его учеников. По крайней мере им дозволено было утешение присутствовать при его кончине.

Во время процесса Платон бросился на трибуну защитников.

«Афиняне, – воскликнул он, – хотя я моложе всех, которые явились, чтобы говорить в этом случае…»

Судьи оттолкнули его и заставили замолчать.

Впрочем, эта защита была бы совершенно бесполезна; при том решении, которое было заранее принято обвинителями и судьями, Платон должен был иначе заплатить свой долг учителю.

В течение тридцати дней между приговором ареопага и смертью Сократа, множество его учеников сходились к нему в темницу. Платон был постоянно. Сократ, по обыкновению, продолжал философствовать. В этой-то темнице, посреди этого трогательного прощанья, Платон принял последние наставления от своего учителя. Несколько времени спустя он составил из них разговор, называемый Федон, в котором самые возвышенные черты философии Сократа были облечены в бессмертную форму.

После смерти Сократа ученики его не видели для себя ни чести, ни безопасности оставаться в Афинах. Большею частью они рассеялись. Платон ушел в Мегару, к Эвклиду, основателю мегарской школы, которую также называли Школою диалектиков.

Мы имеем лишь неясные предания о том, что было в это время, критическое для философии и для Платона. Каково было положение Платона между учениками Сократа? Признавали ли они его первым между собою, и считал ли он сам себя способным продолжать философию Сократа? Он мог, конечно, возлагать на себя это дело, но, по-видимому, его притязание было сперва грубо отвергнуто. Некто Гегезандр из Дельф, писатель, неблагосклонный Платону и обвинявший его в зависти и недоброжелательстве ко всем, оставил записки, из которых Атеней приводит следующее место:

«Когда Сократ умер, ученики его на одном обеде выражали большую горесть. Платон, бывши тут, взял чашу и убеждал их не падать духом, утверждая, что он способен продолжать школу Сократа, и провозгласил здоровье Аполлодора».

«Я охотнее взял бы, – отвечал тот, – яд из руки Сократа, чем из твоей – эту чашу вина!»

Итак, соученики Платона не питали к нему хорошего расположения. Поэтому он скоро покинул Мегару и даже пределы Греции.

Сперва он направился к Южной Италии, где еще процветала школа Пифагора, представляя между прочим отличных философов, Эвдокса из Книда, и Архитаса из Тарента. В этой школе. бывшей широким развитием Ионийской школы, было развиваемо то изучение природы, которым пренебрегал Сократ. Тут Платон нашел ту великую философию, энциклопедическую науку, которую впоследствии он набросал в общих чертах в своих сочинениях как первый очерк здания, которое должен был выполнить методический гений его ученика, Аристотеля.

Платон, по-видимому, был долго в Великой Греции. Из Италии он переехал в Африку. Там он познакомился с Феодором Киренским, под руководством которого усовершенствовал себя в математике, не усвояя себе нечестивого учения и эгоистической морали этого философа.

Киренаика была в соседстве с Египтом. И потому, вероятно, наш философ был и в этой знаменитой стране, посещенной некогда Фалесом и Пифагором. Некоторые Отцы Церкви говорят даже, что он из Египта отправился в Персию. Но это мнение едва ли можно допустить, так как Платон ни в одном своем сочинении не упоминает о персидских магах.

Но его путешествие в Египет совершенно достоверно. Об нем говорит Диоген Лаэртий как о предании, единогласно признаваемом в его время. Многие другие писатели также упоминают о нем как о несомненном факте.

Апулей и Валерий Максим говорят, что в Египте Платон изучал астрономию. По словам Климента Александрийского, некоторый жрец, по имени Сехнапис, наставил его в египетской философии и теологии.

Наконец, некоторые Отцы Церкви говорят, что Платон встретил в Египте евреев, сообщивших ему книги Ветхого Завета. Это предположение, которому очень многие верили, едва ли основательно. Платон в своих сочинениях так же точно не говорит об евреях, как и о персидских магах.

Двадцать лет Платон не видал своей родины; он воротился в Грецию в 390 г. до Р.Х. Но он не считал еще возможным открыть свою школу. После короткого пребывания в Афинах он отправился в Сицилию, страну, в которой не был во время своего посещения Великой Греции.

Он хотел посмотреть кратер Этны и послушать многих известных пифагорейцев, живших на этом острове.

Тут он в особенности сблизился с Дионом, ставшим его другом и учеником.

Этот юноша, которому Платон внушил самый благородный и чистый образ мыслей, был зять Дионисия Старшего, спокойно наслаждавшегося тогда захваченною властью. Дион представил своего учителя тирану, и тот радушно принял его.

Дионисий покровительствовал наукам, во-первых, для того чтобы привлекать ученых людей к своему двору, а во-вторых, для того чтобы слышать похвалы стихам, которые он писал. Он не отвергал систематически и философов, но смотрел на них подозрительно, так как философы часто вмешиваются в дела, управление которыми государь хотел бы предоставить исключительно себе. Кроме того, они имеют дурную привычку требовать слишком много нравственности от правительственных действий.

Это и случилось с Платоном. Он осмелился осуждать действия Дионисия и защищать пред ним права справедливости. Он не щадил царя и, хотя не нападал на него прямо, но Дионисий хорошо понимал его нападения. Не находя основательных доводов, чтобы отвечать ему, Дионисий сказал ему однажды:

«Ваши речи отзываются старостью».

«А ваши – тиранией», – отвечал философ.

Не привыкший выслушивать наставления, Дионисий сказал с гневом: «Чего вы тут искали в Сиракузах?»

«Доброго человека», – отвечал философ.

Молчание, последовавшее за этими словами, конечно ясно сказало тирану, что философ не нашел того, чего он искал.

В продолжение всего пребывания в Сиракузах Платон сохранял этот вид моралиста. Тиран был так этим раздражен, что без вмешательства Диона неблагоразумный философ заплатил бы жизнью за свои укоризны.

Он поплатился, однако, своею свободою. Решившись оставить двор Дионисия, Платон доверился спартанскому посланнику Полуиду, возвращавшемуся в Грецию, и отплыл на его галере.

Этот коварный человек, желая угодить Дионисию, остановился у острова Эгины и высадил на него Платона. Между тем, вследствие вражды двух государств, всякий афинянин, попадавший на Эгину, был предаваем смерти. Вот какую участь приготовил философу Полуид, не желавший сам омочить руки в невинной крови.

К счастью, расчет его не оправдался. Когда Платона привели перед судьями Эгины, то некоторый киренаик, по имени Анникерис, знавший его по славе и видевший его в Афинах во время девяноста восьмой олимпиады, решился купить его в рабство и заплатил за него тридцать мин.

Итак, наш философ подвергся участи Эзопа. Но его рабство было коротко. Анникерис почти тотчас возвратил ему свободу и отпустил в Афины, не взяв никакого выкупа.

«Не одни афиняне, – сказал он, – знают Платона, и не они одни достойны оказывать ему услуги!»

Прекрасные слова, свидетельствующие о той прочной славе, которою пользовался в Греции Платон!

По другим известиям, философ был выкуплен из рабства Дионом.

Платон с учениками в садах Академии. Гравюра XIX в.

Получив свободу, он воротился наконец в Афины и основал тут в 388 г. до Р.Х. свою знаменитую школу философии. Он поместил ее в предместье города, в месте, окруженном деревьями и называвшемся Академиею, по имени некоторого Академа, которому оно некогда принадлежало. Академия находилась возле Керамика, площади, название которой напоминало, что тут когда-то жили горшечники, и которая была теперь одною из лучших частей Афин. Тут стояли статуи Дианы, многие храмы, портики, театры, гробницы Фразивула, Перикла, Хабриаса и воинов, убитых при Марафоне, а также памятники некоторым другим гражданам, оказавшим услуги республике. Были здесь также статуя Амура, и алтари, посвященные Минерве, Меркурию, Юпитеру, Аполлону, Геркулесу, Музам и трем Грациям. Древние платаны покрывали своею тенью эту великолепную площадь.

Академия тоже представляла обширный сад, с рощами и статуями. Но лучшим ее украшением был глава школы, окружаемый такими учениками, как Спевсипп, Ксенократ. Аристотель, Исократ, Гиперид и Демосфен. Женщины тоже приходили на уроки Платона, как некогда – на уроки Пифагора. Между ними называют гетеру Ластению из Мантинеи и Аксиотею из Флиазиса, приходивших в Академию в мужской одежде. Тут было стечение людей всякого рода и всех стран. Платон был красив и говорил с величайшим изяществом на самом прекрасном из греческих диалектов; понятно восхищение, которое он внушал.

Платон заимствовал у Сократа только основные нравственные идеи и превосходный метод. Но его способ преподавания был совершенно другой. Сократ разговаривал, Платон держал длинные речи. Он мог говорить долго, подобно Цицерону. Он умел прекрасно завершать период, обильный вставочными предложениями, составлявшими только пояснение и развитие главной мысли. Его мысли, обширные и тесно связанные, могли изливаться с полной ясностью только в потоке гармонической и почти ритмической речи. Невозможно забыть, что он некогда был поэтом. Аристотель, по словам Диогена Лаэртия, говорил, что слог Платона есть средина между прозой и стихами.

Но с этих пор он уже совершенно посвятил себя философии.

Спустя некоторое время после открытия школы ему стали говорить, что Дионисий боится, как бы Платон не отомстил ему, рассказав об его коварстве.

«Я слишком занят философией, – отвечал он, – чтобы вспоминать о Дионисии».

Несмотря на прежние беды, Платон еще раз согласился побывать в Сицилии. Смерть Дионисия Старшего не возвратила сицилийцам свободы, но много хорошего ожидали от наследовавшего ему сына, Дионисия Младшего. Дион писал к Платону и просил его приехать в Сицилию. Сам Дионисий прислал в Афины посланников с убедительными письмами. Наконец многие пифагорейские философы присоединились к просьбам Дионисия и убеждали Платона, что он не должен пропускать этого случая – сделать философом одного из царей.

Платон затруднялся, но, принимая в соображение, что, направив к добру одного человека, он может сделать счастливым целый народ[44], он победил свои колебания и поехал в Сиракузы. После двадцатилетнего преподавания он покинул свою школу и предоставил ее управлению Гераклида Понтского, одного из лучших своих учеников.

Платону было более шестидесяти лет, когда он решился возвратиться в Сиракузы. Его сопровождал племянник и ученик, Спевсипп.

Дион внушил Платону надежду, что новый тиран расположен пользоваться его уроками и управлять по его наставлениям. Платон мог думать, что на этот раз с Дионисием Младшим взошла на трон философия. Действительно, этот государь принял его с великими почестями. Он выслал для его приема галеру, украшенную повязками, как это делалось для принятия статуи какого-нибудь бога. Когда философ сошел на берег, он вышел к нему навстречу и посадил его в великолепную колесницу. Прибывши во дворец, он велел совершить торжественное жертвоприношение, чтобы возблагодарить богов за ниспосланный ими дар[45].

Действительно, в первое время молодой царь руководствовался правилами философа и советами Диона. Он являлся публично без стражи, принимал жалобы и просьбы своих подданных и сам разбирал их тяжбы с полным правосудием.

Но это продолжалось недолго.

Дионисий Младший сперва изгнал Диона, против которого прежде всего вооружилась клевета, чтобы лишить Платона его поддержки при дворе.

Но после этого изгнания Платон и не хотел никакой поддержки. Он желал покинуть Сиракузы и уже не оставлять своей школы. Дионисий, однако, думал иначе. Чтобы утешить его в потере Диона, он удвоил свои заботы и знаки уважения к философу.

«Так как он боялся, – говорит Саверьев, – что Платон оставит Сицилию без его позволения, то он поместил его в своем дворце не ради бóльшей почести, как он сам говорил, а чтобы не выпускать его из виду. Тут он предложил ему свои сокровища и свою власть, прося его полюбить его больше, чем Диона. Но сердце философа можно приобрести не почестями и богатствами, а только мудростью и добродетелью. Поэтому Платон отвечал Дионисию: “Я полюблю вас, как Диона, когда вы будете так же добродетельны, как Дион”.

Царь всячески хотел его успокоить. Он употреблял попеременно угрозы и ласки, но ничто не могло смягчить его. Платон жаловался на то, что его держали насильно. Это был действительный плен, в котором он долго жил бы, если бы наступившая война не заставила Дионисия отпустить его.

При этом царь хотел осыпать его подарками, но Платон твердо отказался от них. Он потребовал от царя только одного обещания: возвратить Диона, когда война кончится. Когда он был готов уже ехать, Дионисий сказал ему: “Платон, когда ты будешь в Академии с твоими философами, ты будешь говорить обо мне много дурного”. – “Не дай Бог, – отвечал ему Платон, – чтобы мы в Академии теряли время на разговоры о Дионисии!”

Возвращаясь в Афины, он остановился в Олимпии, чтобы присутствовать на играх. Ему случилось тут поместиться вместе с некоторыми иностранцами хорошего рода. Он обедал вместе с ними, приятельски проводил с ними время, не говоря им никогда ни о Сократе, ни об Академии, а называя себя просто своим именем. Иностранцы были очень довольны, что встретили такого кроткого, приветливого и сообщительного человека. Они считали его за простака, так как Платон говорил с ними только об очень обыкновенных вещах.

По окончании игр они отправились вместе с ним в Афины и остановились в его доме, как на этом настаивал философ. В тот же день они просили его повести их к тому знаменитому философу, который носил одинаковое с ним имя и был учеником Сократа. “Он перед вами”, – сказал им Платон.

Академия Платона. Мозаика из Помпей. I в. до н. э.

Иностранцы, изумленные тем, что вошли в знакомство с таким знаменитым лицом, не зная его, не могли надивиться его скромности и делали себе втайне упреки за то, что не умели рассмотреть его достоинств под покровом его простоты»[46].

В Афинах Платон нашел своих учеников и друзей и возобновил свое преподавание.

Но, как видно, Сиракузы имели для него какое-то обаяние, потому что он побывал там еще раз. Правда, что Дионисий на этот раз подействовал на самую чувствительную струну философа, на его сердце. Он обещал в награду за возвращение философа возвратить Диона, все еще бывшего в изгнании. Платону было почти восемьдесят лет, когда он в третий раз поехал в Сиракузы.

Но тиран не только не возвратил своего двоюродного брата, но даже, когда, в силу полученного обещания, Платон с жаром стал просить за изгнанника, Дионисий так раздражился, что знаменитый старец стал бояться за свою свободу и даже жизнь. Если он мог еще возвратиться в свою родину, то был обязан этим вмешательству пифагорейца Архитаса из Тарента, изобретателя того знаменитого летающего голубя, которому так удивлялись в древности. Архитас был одним из посредников, употребленных Дионисием, чтобы добиться третьего приезда Платона в Сиракузы, и его посредничество послужило также к свободному выезду Платона.

Читая об этих поездках Платона к сицилийскому тирану и видя, к чему они приводили, невольно задаешь себе вопрос: что же так влекло философа к этому тирану, или тирана к этому философу?

Враги Платона старались приписать его путешествия в Сиракузы непохвальным мотивам. Но все эти нарекания не могли изменить понятия, которое потомство составило о характере этого философа. Им не руководило честолюбие, так как он отверг милости Дионисия Младшего. Впрочем, заступаться за угнетенных и укорять государей за дурное правление – весьма дурной способ для приобретения их благосклонности. Никто не может сказать, чтобы Платон вывез деньги из Сиракуз; напротив, всем известно, что он истратил значительную сумму, чтобы купить сочинение Филолая, в котором было верно воспроизведено учение Пифагора.

Афинское злоречие давало еще другое объяснение поступкам Платона. Говорили, что Платон ездил в Сиракузы ради блестящих праздников и роскошного стола.

Диоген публично сделал ему этот упрек. Бывши вместе с Платоном на большом обеде и заметив, что тот не брал никаких кушаньев, а удовольствовался несколькими маслинами, циник сказал ему: «Вы ездили за хорошими обедами в Сицилию; отчего же здесь вы ими так пренебрегаете?»

«Уверяю вас, – отвечал Платон, – что в Сицилии я чаще всего ел одни маслины».

«Если так, – возразил Диоген, – то зачем же вы жили в Сиракузах? Разве в это время Аттика не производила маслин?»

В другой раз Диоген вошел в великолепную залу, где Платон давал большой обед, и, чтобы уколоть его, стал пачкать своими голыми и грязными ногами пурпурный ковер, покрывавший пол, приговаривая: «Я попираю ногами гордость Платона». – «Ты попираешь мою гордость своею гордостью», – отвечал философ.

Если Диоген старался укорять Платона, то и Платон не оставался в долгу. Циник однажды ради хвастовства и для удивления прохожих вышел на улицу, когда падал густой снег с градом. Платон, видя, как удивлялись этому странному поступку, сказал окружающим: «Не жалейте нисколько Диогена и, если хотите, чтоб он укрылся, перестаньте на него смотреть!»

По возвращении из третьего путешествия в Сицилию Платон окончил свою книгу О законах.

Он оставил также после себя сочинение О государстве. Некоторые утопии, которые в нем содержатся, доставили ему известность между такого рода читателями, которые обыкновенно подобных книг не читают.

Несмотря на то что Платон, как из этого видно, изучил общественные дела и вопросы, он никогда не хотел занять никакой должности.

«Предполагают, – говорит де Жерандо, – что это уклонение от должностей происходило от его теоретических взглядов и оттого, что он не одобрял законодательства Солона. Более вероятно, что причина, его удерживавшая, состояла в положении Афин, угнетенных тридцатью тиранами в то время, когда ему, еще молодому человеку, предлагали присоединиться к правительству, а потом подчиненных гонителях Сократа и бывших постоянно жертвою партий; он не надеялся, что может с пользою служить отечеству, в котором древние учреждения почти совершенно рушились. Итак, он вполне предался изучению философии; он полагал, что, учредив Академию, он основал и имеет в своем управлении прекрасное царство»[47].

Однако же он не отказывался и несколько раз делал попытки ввести свое учение в современную политику или посредством законов, составленных им для различных народов, или посредством законодателей, избранных им из своих учеников.

Тирания Дионисия Младшего в Сицилии имела свой конец, и конец роковой. Дион сверг Дионисия с трона и возвратил сиракузянам свободу. После смерти Диона его родные и друзья спрашивали у Платона советов для политического управления Сицилией; он составил им план, по которому власть трех начальников, в одно и то же время царей и первосвященников, должна быть еще умеряема многими советами, законодательными, политическими и судебными.

По словам Плутарха, Платон дал обитателям острова Крит собрание законов в двенадцати книгах. Он послал жителям Элии, Формиона и жителям Пирры и Менедема двух своих учеников, чтобы устроить у этих народов республиканское правительство. Его же советам следовали Пифон и Гераклид, возвратившие свободу Фракии. Но он отказал пиренейцам, аркадцам и фивяням, тоже просившим у него законов, первым – потому, что они были слишком привязаны к богатствам, а вторым – потому, что они не могли терпеть равенства.

Эти общие указания достаточны, чтобы дать понятие о политических началах, господствующих в двух сочинениях Платона, указанных нами: большие богатства не должны существовать, повсюду равенство и даже общность некоторых вещей, которые никогда не были общими не только в наших современных обществах, но и в древних.

Платон, как все законодатели древности, заботится только о свободных лицах; рабы остаются вне закона, на произвол своих господ. У древних народов знали только права гражданина и не было ни единой мысли о правах человека.

Если бы нужно было дать образчик утопий Платона, то мы взяли бы его в седьмой книге его законов. Это был бы также пример злоупотребления, делаемого этим философом из науки чисел в таких предметах, которые не имеют ничего общего с этой наукой. Как видно, нельзя было безнаказанно черпать в Филолае численные и кабалистические мнения Пифагора. Дело идет об основании образцового города. Философ-законодатель хочет, чтобы граждане нового города, назначаемые для его защиты и одни имеющие долю в земле, не превосходили числом 5040.

«Я имею основания, – говорит он, – выбрать это число, а не какое-нибудь другое. Необходимо, чтобы законодатель вполне знал свойства чисел, ибо он может извлечь из этого познания многие важные выгоды. Число 5040 с точностью делится на десять первых чисел, 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10».

Далее он еще раз возвращается к этому числу 5040, делители которого суть: четырежды 2, дважды 3, раз 5 и раз 7, т. е. 2×2×2×2×3×3×5×7 = 5040.

Кто может отгадать, каким образом в уме пифагорейца все эти простые множители, умноженные по два, по три, связаны с безопасностью и благополучием нового города?

Некоторые биографы, не заслуживающие большого доверия, пишут, что покой последних годов жизни Платона был нарушен Аристотелем и его приверженцами. Они будто бы воспользовались болезнью старого учителя, не могшего выходить из дому, и завладели Академией, поставивши на его место Аристотеля; ученики же Платона, узнав об этом, пришли толпою, чтобы изгнать узурпатора. Но никто, конечно, не осмелился бы сделать подобное покушение на гениального старца, который в течение сорока лет имел и образовал в своей школе столько отличных людей и между ними многих, бывших в то время всемогущими в Афинах. Во всей этой истории справедливо только несогласие, с давнего времени возникшее между Платоном и первым его учеником относительно одного важного вопроса, и, может быть, последовавшее отсюда охлаждение между ними. Платон, побуждаемый неоднократно своими друзьями избрать себе преемника, назначил своего племянника Спевсиппа, человека скромного и обещавшего верно излагать и сохранять в Академии учение учителя. Конечно, в этом выборе не было ничего унизительного для Аристотеля, который уже с давнего времени сверг иго Платона и готовился учредить в Афинах новую школу, соперницу Академии.

Платон в последние годы своей жизни купил сад Академии, в котором давал свои уроки. Здесь за совещаниями следовали пиршества, конечно, в кругу ближайших учеников.

У Платона, как у Пифагора, было двоякое обучение, эсотерическое и эксотерическое, и, следовательно, были две категории учеников. Будучи очень воздержан, он весьма скромно угощал и своих собеседников в Академии. Отсюда поговорка, приписываемая Тимофею, сыну Конона: «Кто ужинал у Платона, тот на другой день бывает совершенно здоров».

Платон недолго прожил после своего третьего возвращения на родину. Он умер на руках своих друзей, на восемьдесят первом году, за 345 лет до Р.Х. Он был погребен с великим торжеством в той Академии, которую так прославил.

На его гробе было написано несколько эпитафий. Сохранились две следующие:

«Эта земля покрывает тело Платона. Небо хранит его блаженную душу. Всякий честный человек должен уважать его добродетель».

Чтобы понять другую эпитафию, нужно знать, что на гробе была поставлена фигура орла:

«Орел, скажи мне, зачем ты прилетел на этот гроб и в какие страны эмпирея ты летишь?

Я – душа Платона, подымающаяся на небо, тогда как тело его остается в Афинах».

Митридат воздвигнул Платону статую, а Аристотель – алтарь; день его рождения торжественно праздновался.

Изобразивши в главных чертах жизнь и дела знаменитого философа, мы перейдем теперь к краткому изложению его трудов и мнений, в особенности всего, что касается точных наук, составляющих главный предмет настоящей книги.

Хотя Платон изучал все науки, известные в его время, но не всем им приписывал одинаковую важность. Он различал их по их предметам. Все те, которые относились к вещам подвижным и изменяющимся, не были, по его мнению, достойны названия науки: он смотрел на них как на простые мнения. Истинная наука – та, предмет которой всегда присущ уму, всегда один и тот же, в какую бы минуту мы ни стали его рассматривать. Платон находит эти признаки только в умственных предметах, в идеях. Он относит в категорию мнений все то, что доставляется нам внешними чувствами и вещественными предметами.

Всем известно, до какого преувеличения довел Платон спиритуалистические идеи, до какой странной степени он довел презрение или забвение вещественных предметов. Кузен в Аргументе Теэтета представил обширное изложение спиритуалистического учения нашего философа, которого он был не только переводчиком, но и страстным почитателем. Мы отсылаем к этой книге тех, кто пожелает знать это толкование Платонова учения, написанное самым знаменитым из наших новых философов. Что касается до нас, физиков и натуралистов, то мы не презираем мира, нас окружающего, но, напротив, исследуем его со всех сторон и стараемся найти и понять его тайные пружины. Итак, мы ограничимся приведением последних строк комментария Кузена.

«В итоге, – говорит Кузен, – наука имеет предметом истину; всякая истина заключается в сущности; следовательно, если сущность и ощущение отрицают друг друга, то наука не заключается в ощущении.

Я спрашиваю, – восклицает Кузен, – может ли современная философия прибавить что-нибудь к этим доказательствам, облеченным в одно и то же время и магиею древности и вечною очевидностью»[48].

Аристотель слишком ясно видел вещи, чтобы доводить спиритуализм до исключительности Платона, чтобы пожертвовать тем, что он видел, осязал и изучал, некоторой сущности, понятной только для разума. Он давал большое значение миру и не отнимал прекрасного имени науки у исследований, предмет которых был взят из реального мира.

Платон, подобно всем древним философам, не допуская творения, был принужден признавать по крайней мере два вечные начала: Бога и вещество. Но он нашел еще третье, идеи, формы или архетипы, составляющие несозданные образцы, по которым Бог осуществляет все видимые нами существа. Наша душа обладает даром постигать эти идеи, и через них она входит в сообщение с Богом, первою из всех реальностей. Одним словом, платоновское учение признает реальным и истинным, следовательно и единственною основою науки только мир постигаемый, то, что должно быть, а не то, что есть.

Мы уже видели, что Платон внес в свою философию многое из пифагоровского учения. Но он видоизменил его. Так, например, догмат метемпсихоза у него не допускает стольких понижений, как у Пифагора. Он учил, что добродетельная душа, отделившись от тела, соединяется на некотором небесном светиле с великою душою, из которой была взята. Но если эта душа запятнала себя пороками, то она переходит в тело женщины, или даже в тело животного, и тут подвергается новому осквернению. Если она может выйти из своего унижения, то она понемногу возвышается и, наконец, восходит к великой душе, из которой вышла.

Платон дает человеку три души. Первая, разумная и бессмертная, имеет свое седалище в голове; сущность ее не отличается от сущности великой души мира, и она составляет как бы луч этой души. Две другие души, смертные, как тело, находятся одна – в груди, источнике энергических и благородных страстей, другая – в брюхе, седалище чувственных желаний: последняя душа – женского рода, как бы уже запятнанная осквернением. Ни у одной из этих трех душ воля не свободна, потому что их желания суть необходимые следствия состояния, в котором они находятся.

Легко видеть из этого очерка, что психология Платона не отличается силою. Его физика, если возможно, еще хуже. Впрочем, этого и нужно было ожидать при его различении между тем, что – предмет науки, и тем, что – предмет мнения. В самом деле, так как одни вечные вещи он считал принадлежащими к области ума и науки, так как вещи происшедшие, собственно говоря, не суть существа, и их изучение может привести, по его выражению, только к мудрому и умеренному порядку, то тот, кто их изучает, может ограничиться вероятностью и никак не обязан искать достоверности, которой и нельзя здесь найти.

Менее высокомерно судит Платон об арифметике и геометрии. Эти науки, по-видимому, расположили его к себе своим некоторого рода метафизическим характером. Он дает им среднее место между науками и простыми мнениями: он называет их познаниями.

Мы знаем теперь, что это действительные науки, по праву занимающие место, в котором им отказывала слишком исключительная философия.

Как бы то ни было, арифметика и геометрия были изучаемы в школе Платона; и едва ли они были употребляемы только на вычисления, подобные тетради Пифагора или знаменитому числу 5040 Платона. Геометрия, которой занимался уже Фалес и которая играла такую важную роль в школе Пифагора, должна была сделать новые успехи в Академии, где глава школы даже требовал от учеников ее предварительного изучения. Заметим вообще, что Платон имел в виду слить в своей школе все предшествовавшие, то есть и физику пифагорейцев и астрономию Ионийской школы, и мораль Сократа, и способ рассуждения элеатов. Итак, ему нужна была наука, которая дала бы физике и астрономии достоверные и очевидные начала. Этих начал он и ученики его искали в математике.

Бальи говорит, что, не будучи астрономом, Платон принес весьма большую пользу астрономии трудами своей школы. Насчет состояния этой науки в Греции от Изиода до Платона и о способе последнего подвинуть ее вперед важно следующее место в Эпиномиде.

«Надобно знать, – говорит Платон, – что астрономия есть наука, относящаяся к высшей мудрости. Истинный астроном не тот, кто, по Изиоду, наблюдает восход и закат звезд и другие тому подобные явления, но тот, кто знает движение восьми сфер, кто знает, как семь последних вращаются под первой и в каком порядке каждая из них совершает свое вращение. Для таких открытий требуется человек гениальный. Во-первых, следует заметить, что Луна пробегает свою орбиту с наибольшей скоростью и что она таким образом производит то, что называется полнолунием и месяцем. Следует также рассмотреть Солнце, которое в своем вращении производит солнцестояния и изменения времен года, и не упускать из виду движения сопровождающих его планет. Наконец, следует определить все другие вращения, которые трудно изучить.

Но необходимо, чтобы умы были предварительно приготовлены изучением наук, имеющих к этому отношение, затем привычкой и долгим упражнением не только от юности, но с детства. Необходима для этого математика, и особенно наука о числах, от которой затем следует перейти к науке, имеющей странное название геометрии».

Слово геометрия, или землемерие, казалось Платону слишком притязательным по малым размерам известной тогда части Земли и по неведению насчет ее истинных размеров. Он, впрочем, весьма хорошо изъясняет, чем должна быть астрономия, и необходимые для нее пособия. До Платона эта наука у греков состояла из случайно сделанных замечаний, записанных без всякой связи. С его времени она начинает утверждаться на истинно научных основаниях.

Симплиций в своем комментарии на Небо Аристотеля (de Coelo), говорит, что Платон предложил астрономам задачу – объяснить явления движения небесных тел посредством правильного кругового движения.

«Эта идея об изыскании причин, – говорит Бальи, – была достойна гения Платонова! Эта задача, которую пытался решить Эвдокс, была источником всех эпициклов и всех кругов, придуманных его последователями».

«До тех пор греческая астрономия была только перечнем случайно сделанных заметок, собранных без всякой связи, к которым было присоединено несколько философских мнений. Разговор Платона свидетельствует, что ее начали разрешать как науку»[49].

Этот Эвдокс, который пытался вычислить законы системы мира при помощи гипотезы круговой орбиты больших небесных тел, был другом и современником Платона, может быть, даже его товарищем по путешествию в Египет. Это величайший из греческих астрономов до Иппарха и Александрийской школы.

Поэт и моралист, Платон называл звезды орудиями времени. Он говорил, что зрение дано человеку, чтобы он мог дивиться правильности и постоянству движения небесных тел и научаться от них любить порядок и управлять своим поведением.

Не следует полагать, что поэзия мешает правильному взгляду на вещи. Новейшие астрономы согласны, что Платон имел правильное суждение о причине затмений. Полагают, что он изобрел гидравлический прибор для измерения времени ночью[50]. Кажется, также ему были известны оба движения нашей планеты: коловращение вокруг своей оси, и поступательное вращение в пространстве вокруг Солнца[51].

Глава афинской Академии полагал, что небесные тела были первоначально брошены в пространство по прямой линии, но что, вследствие их веса, движение это изменилось и превратилось в круговое. Это почти первоначальная теория наших астрономов насчет движения небесных тел; им для объяснения движения светил необходимо предположить только начально-данный толчок: остальное совершает притяжение.

Платон – первый из древних философов, коих произведения почти вполне дошли до нас. Их разделяют на два разряда; к первому относятся так называемые гимнастические; в них Сократ изображен оспаривающим софистов; второй – догматические, или агностические, то есть такие, в которых учитель излагает свое собственное учение или сам, или при посредстве одного из собеседников.

Вот список дошедших до нас сочинений Платона:

Федр считается первым в порядке хронологическом. В этом разговоре беседа идет о красоте и любви. Здесь уже опровергается теория ощущений, которые внушают нам, как говорит Монтень, «только колеблющиеся и разноречивые мнения».

Федон заключает последнюю беседу Сократа с друзьями, в темнице, где он принял цикуту. Предмет этого лучшего из всех, по мнению самих древних, разговора, составляет бессмертие души. Катон, побежденный и удалившийся в Утику, перед смертью читал Федона.

В Протагоре Сократ изображен в борьбе с тщеславной мудростью софистов, которые полагали, что все знают и обучают всему, даже добродетели. Платон приходит почти к тому же заключению, к какому пришел Ж.-Ж. Руссо; последний в своем Ответном письме молодому человеку, просившему позволения поселиться с ним, чтобы лучше научиться добродетели говорит, что, для того чтобы быть добродетельным, достаточно желать сделаться таковым.

В Горгиасе Платон или Сократ (как угодно) борется против риторики и риторов. В этом разговоре он, превосходя искусством своих противников, заставляет их согласиться, что лучше претерпеть несправедливость, чем совершить ее.

Предмет Парменида есть рассмотрение вопроса, поднятого главой школы элеатов: не составляют ли все существа только одного по отношению к сущности, и не суть ли они разнообразны и многосложны только вследствие случайностей и случайных видоизменений?

Эвтифрон есть прекрасная беседа о святости; в ней доказывается, что так как все люди происходят от богов, то эти последние ничего не приобретают от того, что люди в виде жертв и приношений возвращают им от них же полученное.

Апология Сократа, сочинение, считающееся апокрифическим, содержит защиту обвиненного перед судьями ареопага.

В Критоне изображены попытки друзей Сократа убедить его в темнице согласиться воспользоваться приготовленными ими средствами к бегству.

Первый Алкивиад есть драматизированный трактат, в котором Сократ учит, по Пифагору, что человек должен очистить себя от страстей и заблуждений, если хочет достигнуть знания вещей и самого себя.

Во Втором Алкивиаде проповедуется та истина, что боги обращают большее внимание на чистоту нашей души, чем на роскошь наших жертв.

В Меноне обсуждается вопрос, предложенный уже в другом разговоре: «Можно ли научить добродетели?»

В Филебе противополагаются разум и наслаждение и разыскивается, в чем состоит верховное благо. Сократ полагает, что оно состоит в соединении наслаждения и разума.

Пир есть рассуждение о любви. В заключение приходится согласиться с Платоном, что истый любовник должен больше привязываться к душе, чем к телу любимого предмета.

Политика имеет предметом определить пределы, в которых должна заключаться монархическая власть.

В Лахисе рассуждается о храбрости и отыскивается ее определение.

В Хармиде определяется мудрость. Эти два небольшие разговора не приводят ни к какому заключению.

В Первом Иппиасе отыскивается общее определение прекрасного.

Во Втором Иппиасе беседуется об обмане софистов.

Менексен, или Надгробное слово, содержит прекрасную похвалу воинам, павшим при Херонее.

Теогис, Иппарх и соперники считаются апокрифами.

В Ионе заключается урок об искусстве читать поэтов.

Тимей есть общая картина Платоновых мыслей о физической Вселенной.

Мы уже приводили выписки и говорили о содержании Государства и Законов.

В Кратиле рассуждается о именах, или знаках наших мыслей.

Эвфидем есть рассуждение против софистов.

Предмет Софиста есть бытие; здесь осуждаются спорщики и ложные ученые.

Теэтет направлен против теории ощущений.

Предмет Критиаса есть дополнение того, что это лицо говорит в Тимее об Атлантиде. В нем находится похвала жителям этого острова, «которые не уклонялись от умеренности и знали, что согласие с добродетелью увеличивает все другие блага». По Платону, Атлантида исчезла вследствие решения бога богов, «который правит всем по справедливости и от которого ничто не скрыто».

При жизнеописании Христофора Колумба мы возвратимся к этому темному и спорному вопросу об истинном местонахождении Платоновой Атлантиды, древнего острова, исчезнувшего под водами.

Почти все сочинения Платона, перечень которых сделан нами, переведены г. Кузеном[52].