Мало людей в древности пользовались такою славою, как Пифагор. В первые времена христианской эры этому философу почти поклонялись, как Богу. Его учение, толкуемое различным образом, стало точкой исхода для бесчисленного множества философских сект. И, однако же, от этого великого гения, вследствие деятельности которого столько людей мыслили и писали, людей, знаменитых между современниками и потомками, не осталось никакого лично ему принадлежащего произведения, никакого сочинения, которое можно бы было ему приписать, да, кажется, и никогда не существовало его подлинных произведений.

Мы имеем только смутные, неопределенные предания о месте и времени рождения Пифагора, а также о первой половине его жизни, бывшей весьма долгою, подобно жизни весьма многих ученых древности. Впрочем, вторая ее половина, уже озаренная светом истории, представляет нам этого мужа в настоящих его размерах, и эти размеры столько же величавы, как и прекрасны.

Легко из этого видеть, что Пифагор представлял все условия, при которых человек становится легендарным. Если прибавим к этому способ его преподавания, исключительно устный, самые уроки, почти всегда имевшие вид афористических догматов, и суровый образ жизни, который он вел и заставлял вести своих учеников, то мы не будем удивляться, что потомки украсили его историю некоторыми из тех сверхъестественных и чудесных фактов, какими сопровождается жизнь всякого основателя новой религии. Итак, Пифагора окружает легенда; она начинается еще раньше его рождения.

Мнезарх, его отец, был золотых дел мастером и резчиком печатей на Самосе, острове Эгейского моря, лежащем близ берегов Малой Азии, недалеко от Ионии. Один из его предков, Анкей, царствовал на этом острове.

Женившись на одной из своих родственниц, Парфенисе, Мнезарх через несколько времени после свадьбы поехал с женою в Дельфы. Он хотел воспользоваться праздником, происходившим в этом городе, и продать перстни и другие поделки своего ремесла.

Но можно ли быть в Дельфах и не спросить их оракула? Наш золотых дел мастер обратился к Аполлону с вопросом о будущности заключенного им союза.

Бог посоветовал ему плыть в Сирию. Он утверждал, что путешествие это будет обильно благополучием и что в этой стране жена его даст ему сына, который будет блистать своею красотою, мудростью, делами, будет полезен всем людям и всем векам.

Нужно было повиноваться столь благосклонному предсказанию. Супруги отправились в Сирию с деньгами, вырученными на ярмарке в Дельфах.

Они высадились в Сидоне, недалеко от Тира.

В Сидоне Парфениса действительно родила мальчика. У древних народов Востока было в обычае принимать другое имя вследствие какого-нибудь события, составлявшего эпоху в жизни лица. Парфениса после рождения сына приняла имя Пифиады, в память Аполлона Пифийского, предсказание которого так счастливо исполнилось. Желая также связать имя этого бога с именем сына, она назвала его Пифагором, т. е. предсказанным Пифиею.

Если верить этой легенде, то она подтверждает показание некоторых, что Пифагор родился в Финикии.

Пифагор. Гравюра XVII в.

По другим авторам, указываемым Диогеном Лаэртием, Пифагор тирренец. Он будто бы родился на островах этого имени, обитатели которых, будучи побеждены и изгнаны афинянами, поселились колониями в Этрурии. Но мнение самое распространенное – что Пифагор родился в Самосе, городе и острове Эгейского моря, у берега Малой Азии.

Что касается времени рождения Пифагора, то разногласий здесь столько же, как и относительно его родины: показания расходятся на значительной промежуток – напр., от сорок третьей до пятьдесят третьей олимпиады, т. е. на сорок лет. Не теряя нашего времени на сближение цифр, указываемых древними авторами, придававшими хронологии мало важности, мы примем результат ученых изысканий Фрере де Ланоза[26], который, не определяя с точностью года рождения Пифагора, ставит его между сорок девятой и пятидесятой олимпиадой, то есть около 580 г. до Рожд. Христ.

Возвратимся к Мнезарху. Мы оставили его в Сидоне, куда, что бы ни говорила легенда, его могли привести просто требования его торговли. Художник, ремесленник, космополит, Мнезарх вел большие дела, не ограничивавшиеся специально золотых дел мастерством. Притом он был родом из Тира, чем достаточно объясняется его путешествие в город, где он мог навещать своих родных или друзей.

Как бы то ни было, Мнезарх, побывавши в Сидоне, возвратился в Самос с своим сыном, в котором уже готов был видеть все признаки высокой судьбы, предсказанной ему Аполлоном.

Некогда, во время голода, Мнезарх снабдил хлебом остров Самос, и жители его из благодарности даровали ему право своего гражданства. С этой-то эпохи он стал считать остров новым своим отечеством. Когда он вернулся в него, первым его делом было воздвигнуть алтарь Аполлону; затем он постарался окружить сына всякими заботами, какие могли способствовать исполнению божественного пророчества.

Мнезарх имел, впрочем, в своем распоряжении все средства дать юному Пифагору прекрасное воспитание. Дитя, обладавшее прекраснейшими дарованиями, отвечало блестящими успехами на заботы родителей.

Таковы, вероятно, были действительные факты, которые легенда о Дельфийском оракуле не изменила, а только украсила.

Сын Мнезарха и Парфенисы с каждым днем возрастал в красоте, мудрости и кротости. Так как он носил длинные волосы, то его называли Косматым юношей. Везде, куда он ни показывался, его осыпали похвалами. Нет, однако же, никаких указаний на то, чтобы в первые годы обучение его шло очень правильно. Напротив, отец его, без сомнения, в виде отдыха, заставлял его заниматься своим ремеслом. Это доказывается тем, что Пифагор, еще очень юный, когда ездил в Лесбос, где у него был дядя с матерней стороны, по имени Зоил, сделал там три серебряные чаши, которые подарил трем египетским жрецам[27].

Мнезарх, часто путешествовавшей по своим делам, иногда брал своего сына с собой. Почти прямое доказательство этого заключается в рассказе, переведенном Цицероном из Сосикрата, автора одной потерянной книги под заглавием Последовательные ряды философов.

«Пифагор, – говорит этот автор, – прибывши во Флионт, держал ученый разговор в присутствии Леона, главы флионтийцев, и тот, очарованный его речью, спросил, к какой профессии он принадлежит. Пифагор отвечал, что ни к какой, что он философ. Леон, пораженный новизной этого слова, спросил:

«Что же такое философы и чем они отличаются от других людей?»

«Я думаю, – сказал Пифагор, – что этот мир похож на те большие собрания, куда сходится вся Греция, привлекаемая торжеством игр. Многие идут туда из честолюбия, надеясь заявить свою силу и ловкость и выиграть награду; другие приходят торговать; иные, и притом наиболее почтенные, люди не ищут ни рукоплесканий, ни барышей, а присутствуют при зрелище из чистого любопытства, только чтобы видеть, что делается. Все, чтобы прибыть туда, отправлялись из какого-нибудь города. Так и все мы вышли из некоторой другой жизни, из другого существования и прибыли в этот мир, где одни стараются приобрести славу, другие – богатство, а некоторые, в очень малом числе, стараются познать природу, почитая все остальное за ничто. Это именно и суть философы, т. е. любители мудрости; и так как лучшая роль в публичных играх есть роль зрителя, так и самое лучшее и благородное занятие в этом мире есть созерцание природы»[28].

Читая эти строки, невозможно не вспомнить того празднества или той ярмарки, которая привлекла Мнезарха в город Дельфы. Можно ли сомневаться, что на подобных собраниях, бывших для его отца простыми ярмарками или торжищами, молодой Пифагор играл роль созерцателя возле Мнезарха, исполнявшего свое ремесло торговца? Впрочем, в этих категориях, на которые он разделяет публику, посещающую празднества, он нисколько не думает унижать занятия своего отца. Он просто высказывает несомненную истину, что наблюдение и созерцание, на которых должно основываться всякое знание и всякая философия, проистекают из того бескорыстного любопытства, которое он по справедливости считает признаком избранных умов.

И так еще в молодости Пифагор предпринимал путешествия, и, как мы видим, они не были для него бесплодны.

Первый его учитель в Самосе был некто Гермодамас, уже старый человек, скоро истощивший запас своих сведений. Тогда Пифагор, для продолжения своего обучения, обратился к жрецам острова. Он прилежно навещал их, так же как и всех соотечественников, от которых надеялся извлечь какое-нибудь поучение[29].

Первому своему учителю он обязан только особенным развитием вкуса к музыке, искусству, которому он был ревностно предан всю жизнь и которое он ввел даже в свою философию.

Говорят еще, что этот почтенный Гермодамас, чувствуя, как мало он может руководить такого ученика и следить за ним, уговаривал его не ограничиваться Самосом, а пополнить свое образование в других местах.

Советовать путешествовать для образования – это значило в те времена посылать в Египет, Египет, уже давно знаменитый мудростью своих гражданских установлений и познаниями своих жрецов, Египет, долгое время закрытый для чужеземцев, но теперь, по воле Амазиса, доступный для греков, Египет, посещенный Фалесом, который воротился оттуда самым сведущим из семи мудрецов!

Но отправиться из Самоса в Египет вовсе не было легко в то время. Знаменитый Поликрат, тиран Самоса, под строгим наказанием запретил богатым и любознательным юношам покидать остров.

Тираны не бывают последовательны, как мудрецы. Этот самый Поликрат, запретивший своим подданным искать образования за границей, покровительствовал на своем острове науке и искусствам и держал при своем дворе поэтов Анакреона и Ивика, а также множество других блестящих людей того времени. К довершению противоречия, Поликрат был в постоянных сношениях с египетским царем, похитителем престола Амазисом, который держал на жалованье войска, набранные в Карии и Ионии, так что между обоими государями были постоянная переписка и постоянные сношения.

Несмотря на запрещение, Пифагор нашел средство вырваться из Самоса. К чести Гермодамаса, утвердилось потом мнение, что он способствовал бегству своего ученика.

Пифагор не отправился прямо в Египет. Он остановился в Лесбосе, у Зоила, о котором мы упоминали.

В Лесбосе он встретился с ученым другом Фалеса, Ферекидом Сирским. Некоторые говорят, что он посетил этого философа в самом Сиросе; другие утверждают даже, что Ферекид открыл школу в Самосе и что тут Пифагор пользовался его уроками. Всего важнее и в чем все согласны, что он был его учеником.

Ферекид прилежно занимался изучением природы. Предание, приводимое Свидасом, говорит, что часть познаний, переданных им грекам, он почерпнул в священных книгах финикиян. В одном сочинении О природе богов он производил мир из трех начал: Юпитера или Бога, вещества и любви, как причины брожения, порождающего существа. Действительно, таковы были начала, признаваемые в космогонии финикийских жрецов. Цицерон уверяет, что из всех философов, оставивших после себя сочинения, Ферекид первый рационально учил бессмертию души[30].

Кроме того, этот философ был знаком с математикой, физикой и астрономией, так как он предсказывал затмения. Диоген Лаэртий пишет, что еще в его время на Сиросе сохранялся инструмент (солнечные часы), который Ферекид употреблял для своих астрономических наблюдений[31].

Мы упоминаем об этом, чтобы дать понятие о том, чему Пифагор мог научиться у Ферекида.

Он оставался при нем десять лет. Отсюда он отправился в Милет, где он мог слышать не только Анаксимандра, одного из главных учеников Фалеса, но и самого Фалеса, тогда девяностолетнего старца.

Мы видели, что Фалес признавал элементом всех вещей воду. Анаксимадр на место воды поставил некоторое первобытное вещество, которое не было ни водою, ни воздухом, ни землею. Но ни тот ни другой не указывали, каким образом одно и то же начало могло породить бесконечное разнообразие существ мира. Итак, в этом отношении Пифагор не мог почерпнуть больших познаний у ионийских философов. Но он, вероятно, узнал от них многое из геометрии – науки, которою так успешно занимался Фалес.

Вероятнее всего, что геометрия была основанием преподавания Фалеса. Впоследствии Пифагор сам подвинул вперед эту науку и открыл в ней одну из основных и самых плодовитых по выводам теорем.

Оставивши Милет, Пифагор направил свой путь в Египет. Говорят, он нанял корабль; но, может быть, просто он воспользовался одним из кораблей, возивших по Средиземному морю товары его отца.

Когда этот корабль остановился у Финикии, Пифагор воспользовался случаем войти в сношения с сидонскими жрецами. Некоторые утверждают даже, что он уже не сел на тот же корабль, но посетил внутренность страны и отплыл из другого порта, откуда наконец прибыл в Канопское устье, единственное место, которое Амазис сделал доступным для иностранцев, прибывающих в Египет, с тем чтобы легче было наблюдать за ними.

В течение этого долгого промежутка друзья Пифагора действовали в его пользу в Самосе и успели помирить его с Поликратом, который, не имея надежды наказать бежавшего подданного, решился простить его. Говорят даже, что, принимая на себя вид великодушия, Поликрат послал Пифагору рекомендательное письмо к Амазису.

Прибывши в Нижний Египет, Пифагор естественно обратился к жрецам Гелиополя, жившим в великолепном храме, посвященном Фре (солнцу) и поклонявшимся там этому богу под видом быка Мневиса.

Жрецы Гелиополя отослали его к мемфисским жрецам, а те – к фивским. Таким образом Пифагор проехал почти весь Египет, преследуя цель, которая постоянно убегала от него.

Часто подвергали сомнению глубину познаний египетских жрецов; но нельзя сомневаться в достоверности того, что они всячески старались скрыть эти познания от непосвященных, в особенности от иностранцев. Наука составляла одно из их таинств. Она олицетворялась в той Минерве, которой они поклонялись под именем Нэйт – Изиды, в храме, который находился возле озера Бутуса и в котором была такая надпись: я то, что было, что есть и что будет, и ни один смертный не поднял моего покрывала.

Покровительство Амазиса, двор которого находился в Мемфисе, вероятно, заставило поднять хоть часть этого покрывала, Из боязни или по приказу, жрецы его открыли свой храм философу. Они объявили ему, однако, что он должен выдержать строгий искус.

Пифагор согласился на все. Он терпеливо выполнил все правила, предписанные ему жрецами. Он подвергся даже обрезанию, которое не все выполняли в народе, но которое было обязательно между жрецами.

Но предстояло еще большое затруднение. Как беседовать с жрецами, не зная священного языка, на котором одном они могли излагать таинственные догматы своей религии?

Можно было бы прибегнуть к тем толмачам, которые век тому назад были заведены Псамметихом для правительственных надобностей. Но эти толмачи были в глазах жрецов профанами, и чрез них нельзя было передавать тайн священной науки.

Пифагор у египетских жрецов. Гравюра XIX в.

Как же Пифагор победил это затруднение? В точности это неизвестно. По словам Диогена Лаэртия, некто Антифон, автор книги О людях, отличившихся добродетелью, пишет в этом сочинении, что Пифагор выучился египетскому языку. Но следует ли разуметь под этим обыкновенный язык египтян или же так называемый священный язык, который собственно нужен был Пифагору? Для человека, подобного Пифагору, конечно легко было научиться в Египте общему языку; вероятно, этим языком бегло говорили греческие солдаты, бывшие на службе у царя Амазиса. Но если Антифон говорит о священном языке, то ему могли научить только жрецы. Вероятно, так и было. Жрецы побеждены были терпением и настойчивостью Пифагора и наконец приняли его в свою касту.

В самом деле, философ явился к жрецам Фив не как любопытный чужеземец, желающий как-нибудь разведать их тайны; он предстал пред ними как серьезный ученик, усердный послушник, как человек, желающий достичь жреческого достоинства.

Так рассказывают это дело два писателя, впрочем, жившие долго спустя после Пифагора, именно Климент Александрийский[32] и Порфирий[33]. Один из них даже называет многих учителей Пифагора и в числе их великого жреца Сушиса, научившего его не только обыкновенному языку, но и иероглифическим знакам.

Пифагор пробыл в Египте значительное время: одни говорят – двадцать два года, другие – двадцать пять. Это понятно, если он не был там просто ученым иностранцем, которого допустили посещать храмы, а был действительным жрецом, исполнявшим, подобно другим, священное служение.

Может быть, Пифагор, забыв небо и прекрасные берега своей родины, провел бы всю остальную жизнь в мирных занятиях египетского жречества, если бы не случилось событие, рассеявшее египетских жрецов во все стороны.

Похититель трона Амазис умер. Его преемник отказался платить дань персам, и Камбиз пришел собирать ее во главе страшной армии. Вошедши победителем в землю Фараонов, Камбиз убил быка Аписа, послал пятьдесят тысяч воинов разрушить храм Аммона и навел такой страх на все другие храмы, что жрецы убежали из них.

Во время этой военной грозы Египет жил без богов и богослужения. Многие жрецы были убиты; другие бежали или были выселены. Некоторые были уведены в плен в Вавилон.

Думают, что в числе этих последних был и Пифагор. Таким образом, катастрофа заставила нашего философа сделать новое невольное странствие.

Прежде чем мы последуем за Пифагором в Халдею, укажем на то, что вынес он из Египта, подобно тому как прежде мы старались определить его приобретения в Сиросе и Милете. В настоящем случае дело затрудняется тою тайною, которая всегда покрывала предмет учения в египетских храмах. По счастью, в нашем распоряжении есть место из Диодора Сицилийского. Это место коротко, но многосодержательно и положительно.

«В Египте, – говорит этот историк, – Пифагор почерпнул свое учение о божестве, геометрии, числах и переселении души в тела всякого рода животных».

Кроме музыки и астрономии, о которых ничего не упоминается в этом перечислении, мы находим здесь действительно все главные данные философии Пифагора.

Нужно прибавить, что Пифагор вынес еще из Египта и из должности, которую он исполнял, тот духовный характер, который он придал своей школе и который находился в такой гармонии с его идеями. В своих путешествиях он не пропускает случая посетить храмы и побеседовать с жрецами.

В Вавилоне он тотчас вошел в сношение с халдейскими жрецами. Он знал их уже в Египте. Об этом говорит Антифон, на которого мы уже ссылались.

Пифагор сблизился также с персидскими магами. Некоторые писатели рассказывают даже, не делая, впрочем, основательных указаний, будто бы Пифагор видел лично Зороастра. Конечно, он был его современником; но нет никаких доказательств их знакомства, и его нельзя выводить из некоторых аналогий между учением Пифагора и учением Зенд-Авесты, приписываемым Зороастру. Эти аналогии касаются нравственных правил и космогонических представлений, повторяющихся с различными переменами во всех восточных странах. С одинаковым правом можно было бы предполагать, что Пифагор видел Будду в Индии и Конфуция в Китае. Действительно, эти великие люди были его современниками. Весьма приятно, конечно, вообразить себе совещание, в котором Пифагор, Зороастр, Конфуций и Будда сошлись бы на братскую беседу и обменялись бы своими мыслями; так Плутарх изобразил нам на пире главных мудрецов Греции, из которых многие никогда не встречались между собою; так Вольтер свел в Венеции за обедом всех развенчанных царей своего времени. Но серьезная история отвергает подобные вымышленные сближения.

Всем известно, что халдеи были самые древние астрономы цивилизованного мира. В сношениях с ними и с магами Пифагор должен был почерпнуть новые астрономические познания. Без сомнения, ему сообщили древние наблюдения над движением небесных тел; но тут же он должен был почерпнуть веру в астрологию, которая на Востоке всегда примешивалась к астрономии.

Наконец, халдеи познакомили его с своей медициной, которая была несравненно ниже той, какую он нашел в Египте. У магов искусство лечения опиралось на грубом эмпиризме, в котором большое место занимали мнимые сверхъестественные и магические средства.

Дальше Персии Пифагор не был. Те, которые приписывают ему путешествие в Индию, основываясь на некоторых его заимствованиях у браминов и гимнософистов, забывают, что он легко мог видеть индийцев в Вавилоне, бывшем тогда местом встречи всех восточных народов. Не следует, впрочем, упускать из виду, что Пифагор был в Вавилоне пленником, которому нельзя было поэтому ни путешествовать в Индию, ни вернуться домой.

Пифагор был удерживаем в Вавилоне двенадцать лет. Столь долгий плен может быть объяснен только глубокою ненавистью, которую персы питали к египтянам, даже победивши их. Религия персов и египтян ставила между ними неодолимую преграду. С Пифагором обошлись так строго, потому что на него смотрели как на египетского жреца.

Между тем Камбиз умер, и после некоторого междуцарствия Лже-Смердиса Дарий, сын Гистаспа, взошел на трон. По совету своего медика Демокеда новый царь освободил Пифагора и позволил ему воротиться на родину.

Но наш философ, которому было тогда около шестидесяти лет, не мог насладиться возвращением в свой любезный Самос. Этот остров, правда, освободился от Поликрата, распятого на кресте одним из сатрапов Дария; но он подпал под тяжкое владычество персов. Дарий, завоевавши Самос вместе с другими странами Малой Азии, правил ими жестоко. Его притеснения и тирания обратили их в новый Египет. Свобода, материальное благосостояние, искусства, философия исчезли в Ионии! В Центральной же Греции еще далеко было до блестящего процветания Афин. Благосостояние, науки и искусства перешли в Италию, которую тогда называли Великой Грецией. В этой стране люди находили спокойное убежище, а науки – плодоносную почву. С давних пор греческие колонии воздвигли там цветущие города, напр., Кротон, Локры, Сибарис, Метапонт. Недалеко оттуда, в Сицилии, переселенцы того же происхождения основали Сиракузы, Леонтиум, Катану, Агригент, ставшие также богатыми и многолюдными.

Сюда-то отправился Пифагор проводить свои последние дни.

Он только на минуту заехал в Самос и взял с собою мать. Потом он остановился на острове Делос. Здесь он принял последний вздох своего учителя Ферекида и принес жертву, пшеницу, ячмень и хлебы, на неокровавленный алтарь Аполлона Рождающего.

Из Делоса Пифагор отправился в Крит. Здесь Эпименид посвятил его в таинства Юпитера Идейского, подобные таинствам Бахуса и самофракийских богов – Кабиров. Затем, переплыв в Грецию, он посетил Спарту и Флионт. Можно предполагать, что в первом из этих городов он познакомился с законодательством Ликурга, подобно тому как в Крите, вероятно, изучил законы Миноса. Мы уже видели, как он определял государю Флионта слово философ.

Затем он посетил Элиду и присутствовал на Олимпийских играх. Он был также в священном городе тогдашней Греции, в Дельфах.

Тут он спросил оракула, как некогда спрашивал его отец Мнезарх до его рождения. Ответ Пифии имел бы необыкновенную важность, если бы было вполне достоверно, что эта жрица, по имени Феоклея или Фемистоклея, изложила будто бы Пифагору главные начала, на которых основывается его философия или по крайней мере его нравственное учение. Но, если принять во внимание, что Дельфийский оракул был основан Куретами, вышедшими из Крита, только что навещенного философом, то невозможно думать, чтобы религиозная нравственность, преподанная пифией Феоклеей, могла быть чем-то новым для Пифагора.

Предполагают, что во время этого же путешествия чрез Пелопоннес он был посвящен в таинства Орфея, вероятно, тесно связанные с поклонением Бахусу и с религией Кабиров. Эти последние жрецы, хотя их было тогда мало, были известны повсюду, даже в Египте; они носили имя своих богов и жили главным образом на острове Самофракия. Полагают, что древние пеласги ввели религию Кабиров, к которой впоследствии присоединились обряды финикийского происхождения.

Как жадно искали наш философ посвящения! Ни в древности, ни в новые времена нельзя указать ни одного человека, жреца, франкмасона, розенкрейцера или философа, который бы чаще был посвящаем, чем Пифагор, Если в древних храмах преподавали только религиозные догматы, то, очевидно, эти догматы не были исключительны, так как один и тот же любитель мог изучать их все, одни после других, и потом взять из каждого то, что было сродно его уму. Пифагор умел сделать из них мудрый выбор, особенно что касается до искусов, из которых многие были странны и страшны. Пифагор же предписывал своим ученикам только простые, добрые и честные правила.

Прибывши в Великую Грецию, он явился сперва в Сибарисе. Вскоре он перешел в Тарент, бывший тогда центром знаменитой в Италии медицинской школы.

Плутарх, Апулей и Порфирий рассказывают, что во время переезда из Сибариса в Тарент Пифагор купил у рыбаков всю пойманную ими рыбу и бросил ее в море.

Почетно принятый врачом Бронтином, Пифагор, однако же, не поселился в Таренте. Он выбрал местом своего пребывания Кротон и тут задумал основать свое учреждение.

Но, чтобы приобрести учеников, нужно действовать на общество. Пифагор постарался расположить его в свою пользу.

«Он приобрел себе, – говорить Ф. Гефер, – многочисленных друзей своей репутацией и своими личными качествами. Предание, повторенное Порфирием, сохранило нам места из различных речей, с которыми Пифагор обращался к кротонским гражданам и гражданкам. Странность такого приема произвела сильное впечатление на слушателей; кротонцы дали ему право гражданства и предложили ему единодушно должность цензора нравов. В школу, которую он открыл, стеклись старые и молодые. Никогда еще такое множество служителей не окружало более странного оратора. Энтузиазм был так велик, что женщины и молодые девушки, нарушая закон, запрещавший им присутствие на собраниях, толпою приходили его слушать. Между ними была и дочь его хозяина, прекрасная и молодая Теано, на которой впоследствии женился Пифагор, хотя ему было шестьдесят лет, и которая наследовала ему в управлении школой. Вероятно, это-то различие его слушателей в возрасте, поле, общественном положении было причиною разделения его учения на две категории: к первой принадлежали простые слушатели, акозматики, или, как мы сказали бы теперь, любители, светские люди; вторая же категория, менее многочисленная, состояла из близких математиков или учащихся по преимуществу, иначе пифагориков, чтобы отличить их от пифагорейцев, или от пифагористов; названия, даваемые лицам первой категории и их ученикам. Эти различные названия не были смешиваемы у древних»[34].

Когда Пифагор явился в колониях Великой Греции, они очень нуждались в таком проповеднике и цензоре. Не один Сибарис, имя которого до сих пор употребляется для обозначения роскошного и утонченного распутства, а и многие другие города Великой Греции требовали нравственной революции.

В этих богатых городах за изобилием последовала роскошь и мало-помалу породила во всех классах глубокое развращение. Везде господствовали пороки. Брачный союз, если кто и заключал его, не представлял прочной связи. Раздор господствовал в семействах; города были жертвою внутренних несогласий, и республики, хотя народ их принадлежал к одному и тому же племени, вели беспрестанные войны.

Если к этим причинам мы присоединим неизбежную борьбу этих греческих колоний с туземцами, не могшими равнодушно видеть на своей почве укрепления чужих сил, а также с карфагенянами, которые по смелости и искусству в мореплавании становились страшны в областях Южной Италии, то нам будет понятно то опасное положение, в котором Пифагор нашел жителей Великой Греции.

Может быть, Пифагор стал проповедовать им нравственность только для того, чтобы научить их; но, проповедуя, он их спас или, по крайней мере, отдалил следствия зла, от которого позднее они погибли.

Мысль этого великого человека состояла в том, что он прежде научного преподавания хотел достигнуть реформы нравов; хотел изгнать порок из сердца, чтобы сделать ум доступным для истины. Может быть, это было отражение той методы, которую он нашел в египетских храмах. В самом деле, тут есть сходство с теми очищениями, которых требовали древние религии и которые в виде приготовления налагались на посвящаемых. Нет ничего удивительного, что Пифагор потребовал от своих учеников такого приготовления. Но он заставил целые населения прибегнуть к такому приготовлению, как к нравственному лекарству, особенно пригодному для людей, подобных сибаритам.

Чтобы очистить и обновить сердца, хорошо иметь краткие и точные правила, род афоризмов искусства. Пифагор выразил в кратких и рифмованных изречениях те правила нравственного поведения, которые желал внушать. Их называли золотыми стихами, чтобы выразить все их превосходство.

Видеть Бога в зеркале чистого сердца, заслужить соединение с его небесною сущностью посредством ума, просветленного размышлением до степени чудесной ясности, – вот чего желают и надеются многие мистики христианских сект. Если Пифагор, указывавший своим ученикам эту возвышенную цель философии, сам не достиг ее, то он, по крайней мере, оставил по себе славу такого рода, и, вероятно, в этом смысле нужно разуметь стихи Овидия:

Как бы то ни было, достоверно, что правила и пример Пифагора производили прекрасное действие на тех, кто был увлечен его речами и пытался идти по его пути.

Строго требовался особенный образ жизни, чтобы тело не препятствовало работе души, стремящейся очиститься. Пифагор предписывал поэтому некоторый образ жизни, не столь, впрочем, строгий, чтобы ему не могли подчиниться кротонцы. Он требовал умеренности в пище и особенно в вине. Что касается мяса, то Аристотель, Плутарх и Авл Гелий положительно говорят, что Пифагор не запрещал его и только исключал некоторые части животного, напр. сердце и матку. Морские ежи, ракушки и рыбы без чешуи считались нечистыми и были им запрещены; но другие произведения моря были дозволены.

Так было для большинства слушателей. Но строже был устав для ближайших учеников.

Утверждали, что Пифагор запретил употребление в пищу животных вследствие своего учения о переселении душ. Но едва ли это так. В самом деле, на одном весеннем празднике Пифагор дал разрешение принести в жертву ягненка. Он запрещал приносить в жертву только белых петухов, быков и баранов, помня о тех почестях, которые воздавались им в Египте.

Что этот философ не запрещал всем употребление в пищу животных, видно из того, что он предписал особенное питание для атлетов, людей, которые, конечно, не могли ограничиваться одними овощами и молоком. Прибавим еще, что Пифагор был другом и даже учителем Милета Кротонского, атлета, убивавшего быка одним ударом кулака и съедавшего его за один присест.

Политическая, религиозная и общественная нравственность Пифагора вся заключалась в золотых стихах; поэтому мы приведем некоторые из них, выбирая те, которые всего меньше нуждаются в толкованиях.

«Прежде всего почитай богов, как они установлены законом, определяющим их достоинство. Уважай клятву благоговейно. Затем почитай героев, полных доброты и ума.

Почитай также земных демонов, воздавая им поклонение, законно им принадлежащее (Пифагор разумеет души мудрынх и добродетельных).

Почитай также твоего отца и твою мать и ближних родных.

Из людей сделай того своим другом, кто отличается добродетелью.

Уступай всегда указаниям этого друга и его честным и полезным поступкам.

И не питай к нему вражды за всякую ошибку.

Сила всегда обитает рядом с необходимостью (т. е. необходимость заставляет нас находить в себе больше сил, чем мы думаем).

Прежде всего удаляй леность, похоть и гнев.

Никогда не совершай постыдного дела ни при других, ни наедине, и в особенности уважай самого себя.

Затем наблюдай справедливость в твоих действиях и словах.

Имей всегда в мысли, что судьба каждого человека умереть, что блага счастья неверны и что как можно их приобрести, так можно их и утратить.

Переноси кротко твой жребий, каков он есть, и не ропщи на него.

Но старайся исправить его, сколько возможно, и думай, что наибольшие несчастья судьба посылает не тем, кто добр.

Люди произносят всякого рода дурные и хорошие суждения. Не принимай их легко, но и не отвергай их.

Но если утверждают ложное, уступи с кротостью и вооружись терпением.

Пусть никто не соблазнит тебя ни своими словами, ни своими действиями.

Не делай того, что тебе бесполезно.

Советуйся и размышляй, прежде чем действовать, чтобы не совершить безумных поступков.

Только презренный говорит и действует без размышления и рассудка.

Делай лишь то, что впоследствии не огорчит тебя и не принудит раскаиваться.

Не делай никогда того, чего ты не знаешь. Но научись всему, что следует знать, и тогда ты будешь вести спокойную жизнь.

Не должно пренебрегать здоровьем тела. Должно доставлять ему в меру пищу и питье, и упражнения, в которых оно нуждается. Мерою же я называю то, что не влечет за собою нездоровья.

Приучайся жить просто и без роскоши.

Избегай всего, что возбуждает зависть, и не трать безрассудно, подобно тому, кто не знает, что прекрасно и честно.

Не закрывай глаз, когда хочется спать, не разобравши всех своих поступков в прошедший день.

Если при этом исследовании ты найдешь, что поступил дурно, то строго укоряй себя. А если ты сделал хорошо, радуйся.

Все это делай старательно и думай об этом; нужно, чтобы мы любили это всею душою.

Эти правила поведут тебя на путь божественной добродетели.

Клянусь тем, кто вложил в нашу душу четверичную святыню, источником природы, течение которого вечно».

Эти изречения, за немногими исключениями, совершенно ясны. Они очень похожи на изречения первых мудрецов Греции, которые иначе не учили и которых поэтому называли гномиками (от γνῳμη, изречение).

Говорят, что золотые стихи были составлены или даже сочинены Лизисом, одним из непосредственных учеников Пифагора.

Ученики первой категории могли понимать смысл этих правил и пользоваться ими, не нуждаясь в толкователях. Но Пифагору приписывают другие пословицы, которые дошли до нас под именем Символов и краткость которых необходимо требовала толкования. Это было учение, предлагаемое ученикам высшей категории, самым близким. Вот некоторые из этих символов:

«Не проходите мимо весов (т. е. не нарушайте справедливости).

Не садитесь на подушку (не успокаивайтесь в счастии).

Не разрывайте венца (не нарушайте веселья обеда заботами и горестями).

Не грызите своего сердца (не предавайтесь меланхолии).

Не поправляйте огня мечом (не раздражайте тех, кто и без того во гневе).

Не ходите по столбовой дороге (по дороге глупцов, по мосту ослов).

Не принимайте под свою кровлю ласточек (больших говорунов или легкомысленных людей).

Не носите изображение Бога на кольце (не профанируйте его).

Не тотчас пожимайте руку (не связывайтесь с первым пройдохою).

Помогайте людям брать на себя тяжести, а не складывать их (не ободряйте лености).

Выгребайте пепел до последних следов горшка (миритесь вполне, без задней мысли).

Не носите узкого кольца (не гоняйтесь за почестями, которые ведут к неволе).

Не питайтесь животными с кривыми когтями (избегайте всего, что может нарушить ваш покой).

Не ищите рыб с черным хвостом (не ходите к людям дурной славы и жизни).

Не ешьте животных (не водите сношений с неразумными существами).

Всегда ставьте соль на ваш стол (всегда наблюдайте справедливость).

Не ломайте хлеба (давайте щедрою рукою).

Не бросайте пищи в нечистый сосуд (не расточайте добрых наставлений злой душе).

Кормите петуха и не приносите его в жертву (питайте полезных людей, которые предостерегают нас, и не предавайте их злобе).

Не ломайте зубов (не сейте раздора злоречием).

Не говорите при свете солнца (не открывайте вашего сердца каждому).

Не колите дерева на дороге (не берите в свою пользу того, что назначено для общего употребления).

Не поднимайте того, что упало со стола (оставляйте крохи для бедных).

Когда гремит, прикоснитесь к земле (когда Бог изъявляет свой гнев, смиритесь).

Не стригите ногтей во время богослужения (когда молитесь, думайте лишь о Боге).

Делайте возлияния богам ушами (пусть музыка сопровождает ваше богослужение).

Воздерживайтесь от бобов (избегайте политических волнений)»[36].

Если мы еще можем в настоящее время составить себе понятие о нравственном учении Пифагора, то гораздо труднее определить его философское и научное учение, в которое входили все науки в том виде, как они тогда существовали. Достоверно, впрочем, что Пифагор дал более методическую форму научным познаниям своих предшественников и сделал несколько важных научных открытий. Всякий знает найденную им теорему, что квадрат гипотенузы равняется сумме квадратов катетов.

Говорят, что Пифагор, в радости, которую почувствовал от этого открытия, принес богам гекатомбу, т. е. сто быков. Но подобное жертвоприношение едва ли было по его средствам. Притом как согласить это с отвращением, которое Пифагор питал к пролитию крови животных? Вероятно, он иначе отблагодарил Муз, которым, по его увещанию был воздвигнут храм жителями Великой Греции.

Пифагору же принадлежит абакус (таблица умножения), весьма мало разнящаяся с тою, какую мы теперь употребляем под именем Пифагоровой таблицы.

Итак, Пифагор учил своих слушателей первым элементам математики. После него эти элементы были преподаваемы во всех греческих школах. В школу Платона допускались только те, кто уже знал геометрию.

Пифагор сделал также важные открытия в астрономии.

«Соединяя вместе, – говорит Монтюкла, – в своей Истории математики различные известия авторов, сохранивших нам его мнения, мы видим, что с самого начала он имел весьма правильные понятия о главных вопросах астрономии. Распределение небесной сферы, наклонение эклиптики, круглота Земли, существование антиподов, круглота Солнца и также других светил, причина света Луны и ее затмений, так же как и солнечных затмений, – всему этому учил Пифагор. Ему даже приписывают самое открытие этих истин, хотя большею частью они принадлежат Фалесу и философам Ионийской школы. Но не следует этому удивляться. Древние историки философии очень часто приписывают одни и те же открытия многим людям, на том основании, конечно, что эти открытия были преподаваемы в разное время и в разных метах. Может быть, Пифагор, подобно Фалесу, был обязан частью этих истин египтянам; я говорю “частью”, потому что я не имею такого низкого понятия об этом философе, что он только повторил то, что узнал от них, не прибавляя ничего своего. Утверждают, что он заимствовал у египтян объяснение явления утренней и вечерней звезды; он первый учил в Греции, что эта звезда есть Венера, то предшествующая солнцу и восходящая раньше его, то следующая за ним и заходящая после него. В самом деле, египтянам приписывают знание обращения Венеры и Меркурия вокруг Солнца.

Пифагоровская школа в особенности достойна славы, как колыбель многих счастливых идей, верность которых была доказана временем и опытом. Такова, напр., идея движения Земли, прямо приписываемая ей Аристотелем, хотя он примешивает к ней заблуждения, которые странно ее обезображивают. Но таков известный обычай этого философа, что он передает мнения своих предшественников не иначе как в сопровождении множества обстоятельств, представляющих осязательную нелепость. Что касается пифагорейского мнения о движении Земли и неподвижности Солнца, то его легко узнать под эмблемою огня, находящегося в центре мира, – огня, которым может быть только Солнце, хотя некоторые думали, что дело идет о внутреннем огне Земли. Мы полагаем, наконец, что это мнение древнее Филолая, хотя находим его следы только с его времени. Известно, что Пифагор имел обычай облекать свои догматы темными эмблемами, истинный смысл которых большинству не был известен. Так он делал в особенности относительно тех мнений, которые, будучи слишком противны предрассудкам, навлекли бы на его философию насмешки. Вероятно, мнение о движении Земли принадлежало к этому числу; оно оставалось скрытым под загадочною формою до Филолая[37]. Этот философ первый осмелился вполне объявить его и тем заслужил честь связать с ним свое имя».

Итак, можно принять, что Пифагор допускал учение о движении Земли и о неподвижности Солнца. Эта система была проповедуема в Кротонской школе. Пифагор, вероятно, заимствовал ее от халдеев.

Пифагор считал музыку за одну из непременных частей арифметики. Его открытие арифметических отношений звуков считается одним из лучших его открытий. Вот как рассказывает о нем Никомах.

Однажды Пифагор прогуливался, размышляя о музыке. Случайно он проходил мимо кузницы, где три кузнеца били молотами на наковальне железную полосу. Прислушиваясь, Пифагор убедился, что звуки, издаваемые молотами, соответствовали кварте, квинте и октаве. Удивленный таким отношением, он стал искать причины, от которой оно зависит. Он вошел в кузницу и просил взвесить молоты; оказалось, что молот, который звучал квинтою, имел две трети веса самого тяжелого молота, а тот, который издавал кварту, имел три четверти этого веса.

Воротившись домой, Пифагор сделал такой опыт: он привязал струну и, в одной точке перевесивши ее через кобылку, стал вешать на ней различные тяжести и пробовать, какой звук она будет издавать. Когда он повесил тяжести, имевшие между собою такое отношение, как тяжести молотов, он получил звуки, представляющие те же интервалы.

Так рассказывает эту историю Никомах[38] и Ямвлихий[39]. Но Монтюкла и другие математики считают ее обезображенною и приукрашенною. В самом деле, опыт показывает, что для произведения на наковальне таких звуков требуются другие пропорции веса, а не те, какие указал Никомах.

Но если так, то спрашивается: как же сделал Пифагор свое великое открытие арифметических отношений между звуками?

«Всякий знает, – говорит Монтюкла, – что натянутая струна издает звуки тем выше, чем она короче, если при этом напряжение ее остается то же. Это можно видеть на каждом струнном инструменте. Довольно этого факта, чтобы побудить математика искать, каковы будут отношения длины, требуемой для различных звуков; вероятно, этот факт привел и Пифагора к его изысканиям.

…Чтобы произвести указанные звуки, нужны струны, натянутые одною и тою же тяжестью, длина которых имела бы указанные отношения; что же касается тяжестей, привешиваемых к одной и той же струне, то они должны относиться как квадраты указанных выше чисел. Нужен четверной вес, чтобы получить высшую октаву; для квинты вес должен быть ⁹/₄ и для кварты ¹⁶/₉. Впрочем, способ Пифагора вовсе не был подсказан ему умозаключением. Ибо, если это были неравные молоты, издававшие при ударе по наковальне неодинаковые звуки, то им соответствовали струны различной длины, приведенные в дрожание. Итак, если есть нечто справедливое в рассказе о Пифагоре, то способ, которым он рассуждал, был таков, как мы показали; и таким образом он нашел, что октава должна быть выражена через ¹/₂, квинта – через ²/₃ и кварта – через ⁸/₉. В самом деле, таковы длины струн, дающих эти интервалы: можно предполагать также, что он нашел и отношения напряжения или тяжестей, необходимых, чтобы извлечь из одной и той же струны эти звуки. Это вовсе не трудно, так как нужно было только увеличивать тяжесть до тех пор, пока струна не издает показанных звуков»[40].

Пифагор вообще был так пристрастен к свойствам чисел, что находил их везде, в мире видимом и невидимом. Для него справедливость есть число, разделенное на 2. Абсолютная единица, число 1, – не создана и представляет Бога и вечный мир, всегда существовавший. Число 2, созданное числом 1, представляет те страдательные существа или те эфемерные явления, которые производятся движением единицы. После диады идет триада, или троица: это время, так как оно имеет настоящее, прошедшее и будущее. Наконец мы доходим до четверицы, числа священного и имеющую странную силу.

Четверица, занесенная в Грецию Пифагором из Египта и которую мы находим также у китайцев, приписывавших ее первое постижение своему императору Фо-ги, изображала в лице Пифагора все, что есть самого великого, обширного или, лучше сказать, величие и обширность, не имеющие предела сравнения.

По этому учению мир состоял из четырех первых чисел нечетных и из четырех первых чисел четных. Четыре нечетные представляли элементы чистые и небесные; а четные, будучи ниже достоинством, представляли те же элементы, но в сочетании с земными нечистотами. Такова знаменитая четверица, клятва которою была самою страшною и самою уважительною в глазах пифагорейцев.

Музыка сопровождала всю эту систему и украшала ее своими гармоническими аккордами.

Чтобы лучше понять эти особенные идеи, нужно прочесть у Цицерона прекрасные страницы, имеющие заглавие Сон Сципиона.

«“Но, – сказал я Африкану, – что это за сильный и приятный звук, наполняющий мои уши?” – “Это, – отвечал он, – гармония, которая происходит от движения сфер и которая, состоя из промежутков неравных, но, однако, разнящихся один от другого по точным пропорциям, образует через смешение звуков высоких с низкими различные концерты. Невозможно в самом деле, чтобы столь огромные движения происходили без всякого шума, и, согласно с естественными законами, из двух пределов, которыми оканчивается совокупность всех этих материалов, один дает низкий звук, а другой – высокий. Поэтому сфера неподвижных звезд, как самая высокая, должна издавать очень тонкие звуки; тогда как сфера Луны, самая низкая из всех движущихся сфер, должна звучать низким звуком. Что же касается Земли, шар которой составляет девятую сферу, она остается неподвижною и неизменною в самом низу, в центре мироздания. Итак, обращение этих восьми сфер, из которых две одинаковой силы, производит семь различных звуков; почти всюду число семь составляет узел… Этой гармонии не слышно на Земле, потому что такой сильный шум сделал людей глухими. Вот отчего чувство слуха есть самое слабое и тупое из всех чувств. С людьми, живущими возле водопадов Нила, делается то же самое; они оглушены страшным шумом, производимым рекою, низвергающейся с гор. А что касается того чудесного звука, который издается всеми сферами вместе, движущимися с такою быстротой, то наши уши также не могут его выдержать, как глаза не выдерживают блеска солнца, если прямо смотреть на него”».

Здесь прекрасно и точно выражены взгляды Пифагора. Едва ли верно только то, что говорится о Земле, которую пифагорейцы, как мы видели, вероятно, не считали неподвижною в центре мироздания, а полагали обращающейся вокруг Солнца,

Нам остается указать в нескольких словах порядок, в котором элементы организовались в этой системе, и кроме того – главного двигателя этого гармонического целого. Пифагор, давший стремлению к познаниям имя философии, был также первый, назвавший Вселенную миром, κόσμος (порядок, красота, гармония). В этом названии отражается все его космогоническое учение.

Видя, что в мире все части находятся в таком порядке, и различные их движения в таком согласии, конечно, не один древний мудрец приходил к мысли, что для произведения и поддержания этого порядка необходима разумная сила. Но какая была эта сила? И как она действовала? При этом древние не имели надобности решать задачу новейшей метафизики, именно объяснить, как вещество создано разумным существом; ибо для них то и другое существовало всегда от вечности. Итак, было два основных данных для их философии, два существа, существующие a priori: одно, одаренное разумом, – Бог; другое, одушевленное только силою, – вещество.

Мир был образован совокупным действием этих двух сил, или двух субстанций. Но их взаимодействие, их связь, по учению Пифагора, могли произойти не иначе как посредством законов гармонии. Он прилагал эти законы к Богу и веществу и распределял их действия по степеням музыкальной лестницы.

Мы не будем следовать за древними и новыми комментаторами Пифагора, например за аббатом Баттё, автором Истории первых причин, в довольно темных толкованиях, которые они предлагают относительно приложения численных идей Пифагора к устройству мира. Заметим, что, по мнению Пифагора, пространство за Луною неизменно и неразрушимо. Мир же подлунный, напротив, есть поприще непрестанной борьбы между жизнью и смертью и представляет постоянную смену рождения и разрушения. Это область четырех элементов, земли, воды, воздуха и огня, которые своими непрестанными соединениями, раздорами и превращениями производят все случайные явления, какие мы видим.

Это учение о четырех элементах более древнее, чем обыкновенно думают, и до половины прошлого веха господствовавшее в школах, было без сомнения заимствовано Пифагором у жрецов Бахуса. Таково, по крайней мере, предание древних поэтов, сохраненное самим Вергилием, у которого старый Силен воспевает четыре элемента как источник всех вещей, и притом с такими космогоническими подробностями, которые составляют как бы предчувствие открытий современной геологии:

«Оно воспевает, – говорит Вергилий, – как начала всех вещей, земля, воздух, вода и огненная жидкость вначале были смешаны в огромной бездне; как из этих первых элементов образовались все существа и самая сфера этого мира; как земля, сперва менее твердая, понемногу окрепла, заставила Нерея войти в свои пределы и сама приняла тысячу различных форм; а потом удивленный мир увидел, как в первый раз заблистало солнце, а облака стали подниматься и ниспадать дождем, как леса начали расти, и животные, сперва в малом числе, стали блуждать по огромным горам»[41].

Но нам нужно еще возвратиться к арифметике Пифагора. Справедливо ли, что он видел в числах не простые отношения количества, а действительные количества? Учил ли он, что числа суть вещественные начала вещей?

Известно, что многие из его последователей, пифагорики, пифагорейцы, пифагористы держались этого мнения и утверждали, что таково было его действительное учение. Но на их свидетельство нельзя полагаться. Одни, может быть, не поняли, другие извратили идеи учителя. Не было ли в их интересе прикрываться его именем? Между тем после него не осталось никакого сочинения, которое могло бы нам объяснить его действительное учение. Впрочем, Кювье не считает и достигшего до нас, затемненного учения недостойным гения Пифагора.

«Можно лишь предположить, – говорит он, – что его таинственная теория состояла в том, что он выражал в числах все силы, все величины, чтобы сделать их сравнимыми и удобными для вычисления. В таком случае у него была идея, которая в наше время составляет основание математической физики»[42].

Может быть, здесь возможно еще другое объяснение. Всем известно, с каким трудом молодые люди сначала усваивают себе чистые отвлечения математики. До тех пор они знакомы были с величинами и количествами в конкретной их форме, как их представляет природа, и потому для них очень трудно бывает разделять в уме действительные вещи от отношений между вещами. Отвлеченное число, линия без ширины, точка без протяжения – все это идеальные представления, противоречащие восприятиям чувств.

Невозможно ли предположить, что и великие умы, как Фалес и Пифагор, которые должны были не только изучать, а даже создавать первые начала науки, испытывали подобное же затруднение. С самого начала они были вполне погружены в конкреты; они изучали свойства треугольника на действительном треугольнике и свойства круга – на какой-нибудь части поля, обведенной круговой линией. Постоянно рассматривая явления вещественного мира, они не могли отделить от них свою рождающуюся науку посредством отвлечения, которое придало бы ей совершенную чистоту. Пифагор, пораженный тем свойством чисел, что они способны к бесконечным сочетаниям и разложениям, и находя повторение этого свойства в физическом мире, где все состоит из составлений и распадений, из рождения и разрушения, пришел к мысли, что идея необходимо связана с веществом, и стал смотреть на числа как на нечто, нераздельное с предметами.

Доказательство, что эти численные количества не были лишены всякой реальности, мы находим в признании одного знаменитого пифагорейца Кефанта, который прямо говорит, что единицы суть атомы. А каким образом пифагорейцы вообще производили все вещи помощью своей геометрии? Вот что говорит Диоген Лаэртий: «Из точек происходят линии, из линий – плоские фигуры; из плоских фигур – толстые; из толстых – тела, имеющие четыре элемента: землю, воду, воздух и огонь. Из этих четырех элементов, из их движения и перемещения во всех частях Вселенной, образуется мир, который одушевлен, разумен и шаровиден».

Чтобы это было возможно, необходимо, чтобы линии пифагорейцев имели ширину и чтобы их точки занимали места. Итак, это нечто вроде атомов. Атомы действительно составляли первые начала мира у Демокрита, величайшего из пифагорейских философов, всегда говорившего с благоговением об основателе Итальянской школы.

К этим соображениям прибавим еще заключение, которое можно вывести из порядка изучения, установленного Пифагором. Его ученики прежде философии должны были изучать математику, которая, по его мнению, занимала середину между вещественными и невещественными предметами. Итак, в его линиях и числах все еще оставалось нечто конкретное.

Попробуем теперь дать понятие о том образе жизни, который вел Пифагор и его ученики.

Школа Пифагора в Кротоне. Гравюра XIX в.

Пифагор учредил в Кротоне двоякое преподавание, внешнее и внутреннее (эксотерическое и эсотерическое), как это он видел, должно быть, в Египте, и как позднее делалось во всех философских школах Греции. В первые времена своего пребывания в Италии он давал публичные уроки в гимназиях и в храмах. Позднее он учил только в своем доме.

Когда являлся новый ученик, Пифагор осматривал его и зачислял в отдел эксотериков или внешних учеников. Затем он испытывал его скромность, послушание, терпение. На неофита налагалось молчание в течение двух, трех, даже пяти лет. Во все это время он должен был только слушать, не делая никогда вопросов и не спрашивая ни малейшего объяснения. Для него преподавание было совершенно догматическое: Учитель так сказал αυτός ἔφα должно было составлять для него непререкаемое основание. Его поведение в течение этого долгого срока решало, будет ли он исключен или допущен наконец в число эсотериков или внутренних.

Поступление в эсотерики совершалось торжественно. Ковром или перегородкою школа была разделена на две части, и учитель был скрыт от глав немой половины аудитории. Эта половина только слышала голос Пифагора, но не видела его. Для нее учение было облечено в эмблематические и загадочные формы; другая половина, имевшая право спрашивать, была посвящаема в объяснение и подробное изложение учения. К внутренней аудитории принадлежали также несколько женщин.

Учитель и ученики жили вместе, общиною, и подчинялись одним правилам. Ученики высшего разряда жертвовали заведению все свое имущество и обязывались не иметь никакой частной собственности. Кто выходил из общины или был из нее выключен, тот имел право получить назад свое имение. Но эти исключения были редки; насчитывают только три примера: Килона, Гиппаза и Периала из Туриума.

Вообще можно сказать, что пифагорейцы составляли род языческого монастыря с довольно строгим уставом, смягчаемым некоторыми полезными и приятными развлечениями.

Пифагорейцы вставали вместе с солнцем. Они располагали свой дух к спокойствию музыкою и танцами. Они пели несколько стихов из Гесиода, аккомпанируя себе на лире или на каком-нибудь инструменте. Затем они приступали к учению. Если погода позволяла, то учение было соединяемо с прогулкой. Размышляя и рассуждая между собой о предметах, попадающихся на глаза, эти мыслители прохаживались по храмам, лесам и пустынным местам. Уединение и молчание возвышали их дух и способствовали самоуглублению. Они не пренебрегали физическими упражнениями, вообще бывшими в чести у древних. Они упражнялись в беганье, натирались маслом, чтобы сделать свое тело более гибким, или купались в текущей воде. После этих упражнений они собирались вокруг столов, уставленных хлебом, медом и плодами. Вина никогда не подавалось. Вечером совершались возлияния, и день кончался чтением. Наконец каждый уходил в молчании. Не похоже ли все это на жизнь монашеских общин?

Пифагор, изучивший в Египте медицину, обучал своих учеников этому искусству. Врачи, выходившие из его школы, были знамениты во всей Греции.

Он занимался также законодательством и политикой с таким успехом, который был даже одной из причин его погибели и разрушения его заведения.

Некоторые его ученики стали государственными людьми, имевшими большой вес в Великой Греции. Они занимали высокие места в маленьких республиках этих стран. Пифагор со своей школой был центром аристократической партии Кротона, и Милон, один из главных граждан города, принимал у себя самых деятельных из пифагорейцев.

Между тем в Сибарисе произошла демократическая революция, вследствие которой аристократы города были изгнаны. Преследуемые граждане искали убежища в Кротоне.

Ученики Пифагора не только радушно их приняли, но и нарядили послов, чтобы завести переговоры об их возвращении.

Гимн пифагорейцев восходящему солнцу. Художник Ф.А. Бронников. 1869 г.

Когда эти посланные, в числе которых были друзья Пифагора, прибыли в Сибарис, народ так был раздражен их появлением, что бросился на них и умертвил их.

Это злодейство навлекло на сибаритов скорую месть. По убеждению Пифагора, кротонцы собрали войско. Сто тысяч человек вышли в поле под начальством Милона. Война была окончена быстро. Через семьдесят дней сибариты были побеждены, хотя силы их были значительнее, чем у нападающих; город их был взят, разграблен, и добыча разделена между победителями.

При разделе области Сибариса Пифагор получил долю, которая сделала его богатым и внушила ему решение навсегда остаться в этой стране. Это было сельское имение; он надеялся мирно провести в нем остаток своих дней. Наследство, завещанное ему одним богатым кротонцем, еще увеличило его богатство.

Будучи уже стар, почти семидесяти лет, Пифагор женился на Теано и имел от нее трех сыновей и четырех дочерей.

Этой самой Теано, бывшей долго его ученицей, было вручено управление школой по смерти Пифагора. Один из ее сыновей известен тем, что передал учение Эмпедоклу. Дапо, одна из дочерей, которой Пифагор, как рассказывают, завещал свои комментарии, запретив передавать их кому бы то ни было, действительно ни за что не хотела продать их, хотя могла бы получить за них большие деньги.

Пифагор, по рассказу Диогена Лаэртия, умер трагически.

В Кротоне образовалась партия против пифагорейцев, уже с давнего времени управлявших городом или прямо, или через влияние учителя. Во главе партии стал Килон, один из исключенных учеников Пифагора. Однажды, когда у Пифагора были Милон и другие друзья, Килон явился со множеством своих приверженцев и зажег дом. Все, кто в нем был, погибли в огне.

Предполагают, что Пифагору было тогда восемьдесят лет. Многие, однако, пишут, что он жил до девяноста лет.

Пифагор был один из красивейших людей своего времени. Его ученики часто принимали его за Аполлона. Он всегда был одет в белую, безукоризненно чистую одежду.

Пифагор не оставил по себе никакого сочинения, и прошло целых сто лет, прежде чем явилось первое письменное изложение его учения. Оно жило только в памяти верных учеников, тайно передававших его новым приверженцам.

В это-то время было сочинено много книг, ложно приписываемых Пифагору, и составилось об нем множество анекдотов и смешных басен. Таковы, например, басня о золотой лядве, которую будто бы однажды он показал своим ученикам, об орле, полет которого он остановил одною своею волею; о реке, которая громко его приветствовала, когда он ей читал свои Золотые стихи; о поле бобов, перед которым он остановился в своем бегстве, готовый скорее умереть, чем потоптать его. Ко всем таким рассказам едва ли подал повод тот, кого Платон называл величайшим из философов и мудрейшим из людей.