Имя Фалеса небезызвестно нашим ученым специалистам, т. е. физикам, химикам и натуралистам. В каждом трактате физики говорится, что этому философу мы обязаны первым наблюдением электрических явлений. Фалес открыл, говорится в физиках, что, если потереть янтарь, он начинает притягивать легкие тела. Там же упоминается, что он считал воду единственным началом, из которого образован мир.

Этим ограничиваются познания наших преподавателей физики, следовательно, и их слушателей об основатели Ионийской школы. Мы надеемся изложить здесь более верно и пространно познания этого знаменитого ученого.

Фалес родился в Милете, городе Малой Азии, самой знаменитой из ионийских колоний, в тридцать восьмую олимпиаду (около 630 до Р.Х.).

Плодоносные берега Ионии, эти счастливые берега, которые простираются вдоль моря, омывающего Европу и Азию, видели рождение этого человека, которому суждено было вывести из храмов философию и науку и разлить по всему миру их бесценные благодеяния.

Фалес. Гравюра XIX в.

Греческие биографы, имеющие обычай все относить к своей земле и в особенности к Афинам, говорят, что Фалес, первым заслуживший имя мудреца, процветал при архонте Дамазиасе и что в то же время другие мудрецы получили это название.

Так как название мудреца будет часто встречаться в нашем рассказе, то небесполезно будет указать на историческое значение этого слова в древности.

Название мудрецов дано было нескольким лицам, которые в шестом веке до Р.Х. прославились в Греции и в Малой Азии своими талантами и своими добродетелями. Но этот титул не был дан им при жизни: это почесть, которую воздало им признательное потомство. Не все эти мудрецы, впрочем, были учеными, хотя этому слову долго придавалось такое значение. Аристотель говорит относительно этого предмета следующее в шестой книге О морали к Пикомаху: «Из того, что мы сказали, следует, что мудрость есть знание и понимание вещей, наиболее почтенных по своей природе. Вот почему говорят, что Фалес и Анаксагор и другие были мудрецы; это не то, что благоразумные, так как они пренебрегали своими собственными выгодами, зная в то же время вещи излишние, удивительные, трудные для познания и божественные, но, как говорится, бесполезные, и так как они не стремились к человеческим вещам, особенно к тем, которым дает большой вес благоразумие».

Сами древние далеко не были согласны относительно имени и числа граждан, заслуживших название мудрецов. Обыкновенно их считают семь; число это иногда возвышают до десяти и даже до пятнадцати. Самые знаменитые были: Солон, Фалес, Виас, Хилон, Питтак, Клеобул, Анахарсис и Периандр.

Солон и Фалес одни только из этого числа были действительно ученые. Другие были только люди, превосходные по своим достоинствам, или только благоразумные, как говорил Аристотель. Они обязаны были своею славою своему здравому смыслу и, без сомнения, глубокой опытности, которую употребляли в свое собственное благо, а также во благо народов, так как многие из них были цари или из царских семейств.

«Рассказывают, – говорит Плутарх, – что семь мудрецов сошлись вместе в Дельфах, а в другой раз – в Коринфе, куда Периандр созвал их на пиршество»[9].

Плутарх не ограничился одним упоминанием этого баснословного пира. Он сочинил целый разговор, называемый Пир семи мудрецов и составляющий часть его Моральных сочинений.

Плутарх предполагает, что человек пятнадцать философов сошлись в Коринфе на пиру, данном Периандром. Эти люди никогда еще не встречались вместе, из чего видно, что Плутарх имел в виду только приятную философскую фантазию, только тему для прекрасных и интересных разговоров. На этом гипотетическом пиру они не все сидят за одним столом; они входят и выходят, рассуждая о самых возвышенных началах философии или о событиях, важных в истории их времени.

Пир семи мудрецов древности. Гравюра XIX в.

На рисунке против этой страницы читатель видит пир, выдуманный Плутархом. Периандр и его жена, как амфитрионы праздника, сидят на почетном месте. Позади их Анахарсис; Фалес стоит, заправляя разговором. Позади его виден Питтак и Солон. У ног этого последнего Эзоп. В самом деле, в тексте Плутарха сказано: «Эзоп сидел на очень низком седалище, ниже Солона»[10]. На заднем плане Виас, Анахарсис и Клеобул.

Поспешим прибавить, что этого Периандра следовало бы вычеркнуть из списка мудрецов, и очень странно, что Плутарх поместил собрание семи мудрецов во дворце и под покровительством подобного тирана. Периандр был отчаянный злодей, тиран худшего свойства. В Коринфе, своем отечестве, он захватил абсолютную власть и поддерживал ее огнем и железом. Он убил свою беременную жену, ударив ее ногой, отчего она упала с высоты своей комнаты во двор дворца. Он сжег живыми своих наложниц, подозревая их в ложных изветах на добродетель его жены. Он выгнал и лишил наследства своего сына за то, что юноша оплакивал смерть своей матери. Наконец, так как жизнь ему стала в тягость, он решился прекратить ее. Но, боясь, что его память будет проклинаема и позорима, он выдумал следующее сочетание злодейств, для того чтобы его подданные не знали, что сделалось с его телом.

Он призвал двух преданных слуг и велел им во время ночи отправиться на некоторую пустынную дорогу.

«Вы убьете, – сказал он им, – первого человека, которого встретите, и зароете его тело».

Потом он приказывает четырем другим слугам идти на ту же дорогу, убить двух людей, которых они там найдут, и точно так же погребсти их.

Другие слуги, посланные им, убили в свою очередь и этих четырех убийц.

Вот как коринфский тиран был умерщвлен и зарыт, так что никто не мог узнать, что сделалось с его телом. Это не помешало ему, однако же, остаться в числе семи греческих мудрецов.

Несмотря на свои злодейства, Периандр писал прекрасные нравственные правила и, что еще хуже, перелагал их в стихи. Мы приведем некоторые из этих правил, не столько, чтобы доказать контраст, существующий между словами и действиями тирана, сколько для того, чтобы дать понятие, в чем состояла философия этих греческих мудрецов, к которым принадлежали Фалес и Солон.

«Чтобы царствовать спокойно, нужно быть охраняемым более любовью народов, чем оружием.

Отказываться от тирании так же опасно, как и быть вынужденным ее покинуть.

Нет ничего полезнее покоя; нет ничего опаснее безрассудства.

Надежда на выгоду не должна руководить нашими действиями.

Наслаждение – благо преходящее, а честь и слава – блага бессмертные.

Человек, не гордись своим возвышением и не теряй мужества, когда счастье тебя оставляет.

Одинаково принимай несчастного друга и того, кому судьба благоприятствует.

Храни ненарушимо слово, тобою данное.

Не говори много, чтобы не проговориться о какой-нибудь тайне.

Так как мы наказываем тех, кто делает зло, то следует так же наказывать и тех, кто имеет намерение делать зло.

Народное правление лучше тиранического».

Стихотворные, но малопоэтические изречения Хилона, Питтака, Виаса, Клеобула, Анахарсиса, вообще говоря, не могут равняться с изречениями Периандра; и в особенности не следует в них искать ничего, даже похожего на то, что мы теперь называем наукой и что греки позднее стали называть философией. В этом отношении семь мудрецов гораздо ниже таких поэтов, которые явились за несколько веков до них, и даже гномиков[11], как Теогнис и Фокилид, бывшие почти их современниками.

Эти гномики продолжали работать в области науки и не менее решительно, чем Гомер и Гесиод, брались за самые трудные вопросы о началах вещей, о природе богов и животных, о размерах и движении небесных тел. Впрочем, Фалес и Солон, вследствие полезных и важных сведений, которые они переложили в стихи, были также причисляемы к гномикам, – название более почетное, чем название, общее им с семью мудрецами, столь мало сведущими, о которых мы должны были сказать здесь несколько слов, так как и в наше время они еще внушают некоторое уважение большинству людей, мало склонному к разбору и обсуждению славы, освященной преданием и древностью. Major a longinquo reverentia[12].

Между новыми писателями Бленвиль, по-видимому, всего менее обманывался в действительном философском значении мудрецов Греции. Все, что по справедливости должно за ними признать, заключается в том, что это были люди, вероятно, одаренные отличными качествами ума и сердца (за исключением, конечно, Периандра).

«Соединяя с познаниями, которые тогда считались полезными, благоразумие, развитое опытом жизни и годами, это были, – говорит Бленвиль, – люди, к которым обращались за советом в важных обстоятельствах и которых употребляли в самых трудных общественных делах… Они старались сделать своих сограждан лучшими, сочинив изречения, полные смысла и легко запечатлевающиеся в памяти народов».

Поспешим прибавить, что многие из этих изречений неправильно были приписываемы мудрецам. На это указывает Диоген Лаэртий[13] (Лаэртский. – Примеч. ред.). Если изречения древни, то и тогда они довольно произвольно приписываются семи мудрецам, ибо сами греки не были согласны в том, какие принадлежат каждому из них. Может быть, это было общее достояние, как Притчи, собранные Соломоном.

Очень удивительно, что в эпоху, когда так мало нужно было, чтобы заслужить название мудреца, никто не вздумал отдать эту честь человеку, который, будучи современником Фалеса, Солона и пяти других членов в знаменитой плеяде, один сумел найти и пустить в обращение больше правил и полезных наставлений, чем все семь мудрецов вместе. Он притом не ограничился формулированием правил; он сумел еще пояснить их и сделать общедоступными посредством образов, обнаруживающих необыкновенно плодовитое воображение. Мы говорим об Эзопе[14].

Баснописец Эзоп жил в то же время, как и мудрецы, и обитал в той же стране, в Малой Азии. Поэтому историки, нам кажется, не должны бы забывать его, говоря о семи мудрецах, как они забывают о Конфуции, другом современнике, тоже мастере в правилах и наставлениях, который, однако же, был осужден писать для одних китайцев, для народа, совершенно неизвестного древним, хотя гораздо раньше их сделавшего успехи в науках и в цивилизации.

Эзоп. Гравюра XIX в.

Кроме достоинства моралиста, Эзоп, вероятно, обладал очень обширными познаниями в естественной истории. Это доказывается необыкновенным разнообразием его басен. Сами греки так смотрели на него, потому что богатое содержание его апологов было ими обрабатываемо в различных формах, в прозе и стихах. Сократ в своей темнице занимался переложением в стихи апологов Эзопа. Эти апологи так долго были популярны в Греции, что двести тридцать лет спустя после смерти автора Дмитрий Фалерейский издал их первое собрание, за которым в течение веков следовали многие другие. Подобной судьбы не имели изречения семи мудрецов.

Может быть, нам возразят, что писатели, которые трудились над баснями Эзопа, вероятно, украсили их своими поправками и придали первоначальному автору свой собственный ум. Тут кстати было бы заметить, что в долг дают только богатым! В самом деле, каким образом можно бы было возвеличить эту личность сравнительно с другими, если бы она не была велика сама по себе? Достоверно, впрочем, что во время своей жизни Эзоп пользовался большою славою мудрости и остроумия. В качестве такого человека он, подобно Солону, был приглашен ко двору Креза и внушил этому царю, другу ученых, больше доверия, чем знаменитый законодатель Афин.

Итак, чего же недоставало Эзопу, чтобы примкнуть к числу мудрецов? Мы можем сделать только предположение, и для этого мы не станем прибегать к его безобразию. Но, если не было необходимости быть красивым, чтобы заслужить имя мудреца, то, может быть, в глазах греков следовало быть свободнорожденным или по крайней мере никогда не бывать рабом. Эзоп был невольник. Одна эта причина была достаточна, чтобы исключить его из плеяды семи мудрецов и отказать ему в названии, общем с лицами, из которых некоторые были цари, а другие – влиятельные граждане своего отечества. Знатность, конечно, ничего не значит для истинной славы, но во всех странах она определяет почести. Итак, весьма вероятно, что бедный фригийский невольник, даже освободившись, постоянно был признаваем ничтожным человеком среди аристократии греческих умов.

Некоторые новейшие биографы решились сказать, что если фригиец был допущен к лидийскому двору, то только в качестве шута! Шут – баснописец, у которого под прозрачным порывом аллегорий мы видим такое глубокое знание человеческого сердца! Шут – человек, соединявший с остроумием удивительную рассудительность и здравый смысл; человек, которому Крез оказывал самую глубокую доверенность и который, когда этот царь послал его в Дельфы для совета с оракулом, так смело высказал жителям свое мнение об их боге и его храме, что они убили его, сбросив с Гиампейской скалы!

Мы описали среду, в которой находился Фалес, когда учреждал в Ионии первую философскую школу Греции. Можно составить себе понятие о средствах, какие он мог найти у своих современников. Некоторого рода практическая мораль, некоторые политические принципы для руководства правительства, известное искусство действовать на умы народов в маленьких городах – цель всех умственных усилий мудрецов; при этом ничтожные познания, но умы, достаточно свободные от религиозного влияния и подготовленные свободою к великим научным изысканиям, – вот что нашел основатель первой философской школы, той Ионийской школы, которая, по словам Кювье, «породила большую часть правильных взглядов на естественные науки, хотя самые знаменитые ее члены мало успели в искусстве изучать природу». Прибавим, что Фалесом были положены истинные основания астрономии.

Но обратимся к истории его жизни.

Этот необыкновенный человек, вокруг которого в скором времени должно было сгруппироваться столько учеников, по-видимому, не имел учителя. Это обстоятельство сократит нам рассказ о его первых годах. Платон производит его от Кадма – финикиянина, принесшего в Грецию алфавит своей страны. Таким образом он в своем собственном семействе мог найти грамотных наставников.

Эта генеалогия отвергается некоторыми биографами, утверждающими, что родители Фалеса больше отличались благородством чувств, чем блеском происхождения.

Оба эти показания, может быть, возможно согласить. Когда Фалес родился, все равно, в Милете или в другом месте, после смерти Кадма прошло восемьсот или девятьсот лет. В этом промежутке потомство финикийских царей могло сильно упасть.

Как бы то ни было, Фалес был сын Экзамиуса и Клеобулины, которые, не будучи уже знатными, были все-таки очень богаты. Они, вероятно, занимались торговлей, – занятие, не приносившее бесчестия у финикиян. Говорят, что на своей родине, ставшей жертвой низких тиранов, они покинули большие богатства, чтобы не быть ни свидетелями, ни соучастниками жестоких дел.

Город Милет, избранный ими как убежище, сделал им благосклонный прием. Они получили в нем право гражданства и скоро стали в первом ряду граждан. Неизвестно, были ли у них еще дети, кроме Фалеса.

Воспитание, данное ими сыну, должно было приготовить его к общественным делам. Он изучил законы своей страны и в скором времени стал настолько в них сведущ, что увидел необходимость их исправления. Занявшись этой реформой, Фалес убедился, что она всегда будет неполной, если он не поведет дела к радикальному изменению, к тому, что у нас называется революцией.

Милет был соединен федеративно с остальными ионийскими городами. Задача, которую нужно было решить в проекте правительства, задуманного Фалесом, состояла в соглашении автономии частных городов с свободой и могуществом всей нации. Мы не знаем, что сталось с этим планом; но нужно было упомянуть об нем как о доказательстве той роли, которую Фалес в юности думал играть в правительстве своей страны.

Весьма вероятно, что он исполнял в Милете какие-нибудь общественные обязанности. По Диогену Лаэртию, он даже оказал большую услугу милетцам: он отговорил их от союза, в который Крез приглашал их против персидского царя, вследствие чего они были пощажены Киром, когда он победил лидийцев.

Фалес удивительно успевал во всех предметах, которыми занимался. Он особенно имел способность к отвлеченностям и понимал их с удивительной легкостью. Этот особый дар не дал ему долго предаваться заботам об общественных делах. Он удалился от них, как только убедился, что в Милете было достаточно государственных людей. Неизвестно, в каком возрасте Фалес принял решимость посвятить себя вполне философии.

Так как он был сперва в числе семи мудрецов и даже был первый, которому дано было это имя, то нас не удивит, что он был моралистом. Все его биографы говорят, что он занимался моралью с таким же успехом, как и всем другим. Его считают первым автором знаменитого правила Γνῶθι σεαυτόν (познай самого себя), впоследствии приписанного Сократу.

Конечно, не нам решать этот вопрос, восходящий к столь древнему времени. Чтоб дать понятие о Фалесе как о моралисте, мы приведем здесь несколько правил или изречений, которые ему приписывают:

«Обилие слов не есть признак ума. Если вы мудры, то изберите какой-нибудь один предмет, достойный вашего прилежания; этим вы заставите замолчать многих, наделенных одною гибкостью языка.

Старый тиран – одна из самых больших редкостей в мире.

Мы будем переносить свои несчастья с большим терпением, если подумаем, что судьба наших врагов еще хуже.

Чтобы хорошо вести себя, нужно только избегать того, что мы порицаем в других.

Можно почитать счастливым того, кто наслаждается здоровьем тела, у кого есть достаток и чей ум не расслаблен леностью и не притуплен невежеством.

Нужно одинаково быть внимательным к друзьям, с нами ли они или отсутствуют.

Истинная красота состоит не в украшении лица, а в обогащении души наукою.

Не собирайте имущества дурными путями.

Старайтесь, чтобы чужие речи не возбуждали вас против тех, кто пользовался вашим доверием.

Помните, что дети ваши будут обходиться с вами так же, как вы обходились с своими родителями».

Так как Фалес не был простым или специальным моралистом, подобно другим мудрецам Греции, то мы имеем от него несколько изречений, представляющих как бы сокращение его метафизики и психологии.

«Бог есть древнейшее существо, так как не был никогда рожден.

Мир есть великолепнейшая из всех вещей, так как он есть создание Бога; пространство – самая большая, так как заключает в себе все; ум – самая быстрая, так как пробегает все протяжение мира; необходимость – самая сильная, так как все побеждает; время – самая мудрая, так как открывает все, что скрыто».

После морали и, вероятно, вместе с нею размышления Фалеса были заняты отысканием первых начал и первой причины.

Такова естественная смелость молодых ученых, что они прежде всего берутся за самые трудные вопросы. Бог и мир – таковы два великие предмета, над которыми Фалес прилежно упражняет свою мысль. Он говорит, что, будучи гражданином мира, он не мог не желать знать свою страну и того, Кто ее создал.

Чтобы предаться без помехи столь глубоким изысканиям, он избрал себе убежище, недоступное для городского шума, для нахалов и любопытных, но постоянно открытое для тех, кого приводила к нему любовь к истине или нужда в его советах. Он выходил из этого святилища только для того, чтобы пообедать с одним из своих друзей, Фразивулом, впоследствии царствовавшим в Милете. В этом уединении более, чем в беседах с другими мудрецами, Фалес приобрел свои великие познания и возымел мысль научных изысканий, которым впоследствии предался.

Бог, мир и человек не перестали до сих пор быть главными предметами всякой философии, да других и быть не может. Первая несозданная причина, абсолютно необходимая – Бог; его произведение – созданный мир; существо, также созданное, но одаренное умом и могущее относить действие к его причине, человек, – вот три предмета великой философии. Фалес понимал это, если справедливо, что формула Γνῶθι σεαυτόν принадлежит ему. Конечно, Фалес имел предшественников; и, может быть, не выходя из Азии, можно найти у поэтов, особенно у Гомера, отдельные элементы его философии. Но у Фалеса она является в новом виде и с более отчетливым характером. Она не облечена в религиозные мифы и не покрыта повязками теократии. Она смела и независима в своем ходе. Она создана свободным духом Милета. Такова отличительная черта и главная заслуга ионийской философии.

«Итак, – говорит Баттё, – начинается новый порядок мышления. В прежние времена вера человеческого рода, содержа в себе историю происхождения мира и в этой истории главные основания религии и морали, служила базисом для философских рассуждений. Были согласны не только в фактах, но и в причинах и в последствиях. Если спорили, то только о лучшем способе их истолкования и объяснения другим. Но с настоящей минуты (с эпохи мудрецов или Фалеса) все уже будет зависеть от метафизики и будет колебаться между различными мнениями, между глубоким чувством, признающим историю первых времен, и утонченными идеями мыслящих умов, больше склонных искать разгадок природы в своей голове, чем в самой природе или в преданиях»[15].

Природа и предание не суть одно и то же. Между ними та же разница, как между наблюдением, ищущим истины, и предрассудком, полагающим, что он обладает ею вполне. Очевидно, ученый аббат Баттё недоволен тем философским движением, вся честь которого принадлежит Греции, хотя он очень хорошо его характеризует, кроме последних строк, которые, понятно, весьма приложимы к эпохе софистов, но не могут быть отнесены к Фалесу, первому философу, обратившемуся к изучению природы.

Мы уже видели, что думал о нем Кювье; приведем теперь слова другого натуралиста, Бленвиля: «По свидетельству древних, Фалес Милетский был первый и единственный из греческих мудрецов, делавший исследования и наблюдения относительно происхождения вещей, величины и движения небесных тел, метеорологических явлений, наконец, себя самого и души человеческой; может быть, он же положил основания геометрии: вот почему впоследствии он был назван отцом греческой философии»[16].

Послушаем наконец Аристотеля, имевшего в своем распоряжении больше сведений о Фалесе, чем два указанные французских ученых, и с своей стороны весьма сведущего в естественной истории: «Фалес, глава той философии, которая наблюдает естественные явления, говорит, что вода есть начало всех вещей, что все существа были произведены ею и в нее разрешаются»[17].

Как говорит Аристотель, Фалес признавал одно вещественное начало, воду, из которой был образован мир и из которой образовывались и которой питались все существа, находящиеся в мире. Он допускал второе начало, уже невещественное, деятельно дававшее форму веществу: Бога.

«Фалес Милетский, – говорит Цицерон, – утверждал, что вода есть начало всех вещей и что Бог есть тот разум, который образует из воды все вещи»[18].

В настоящее время невозможно решить, была ли мысль о том, что вода есть единственный элемент вещественного мира, личным мнением Фалеса, или же он заимствовал ее от египтян. Аристотель, остановившись на минуту на этом вопросе, не взялся отвечать на него.

«Чтобы это мнение о природе было очень древнее, нельзя сказать наверное. Во всяком случае Фалесу приписывают такие мысли относительно первой причины»[19].

Но если Фалес не заимствовал этого мнения от египтян, как объяснить некоторое сходство с тем представлением, которое Моисей ввел в свое миротворение: «В начале Дух Божий носился над водами»? Если Фалес еще не был в Египте тогда, когда приписывал Богу создание мира из жидкого элемента, то не мог ли он получить эту идею от евреев, бывших тогда в вавилонском пленении? Ибо необходимо заметить что осада, взятие и разрушение Иерусалима Навуходоносором и переселение иудеев на берега Евфрата суть события, происходившие в ту самую эпоху, когда мудрецы процветали в Малой Азии. Все греческие писатели молчат об этих событиях; но из этого молчания невозможно заключить, чтобы о них ничего не знали в Греции, а особенно в Ионии, которую так часто занимали персы и в которой Кир одержал победу над лидийцами. Через персов, бывших во множестве в береговых городах Малой Азии, греки неизбежно знали кое-что о том, что делалось в Вавилоне. Они сами, впрочем, охотно посещали как Халдею, так и Египет, с целью приобретения познаний. Итак, почему же думать, что они не могли иметь никаких сношений с израильтянами, удерживаемыми в плену в Вавилоне?

Те, кто полагает, что Фалес был приведен к своей системе своими собственными физическими наблюдениями, приводят на это хорошие основания. Вода естественно должна была являться уму нашего философа как первое и единственное начало вещей, вследствие той огромной и разнообразной роли, какую она играет в природе. Не видим ли мы каждую минуту, что вода изменяет свое физическое состояние? Смотря по тому, замерзает ли она, растаивает или испаряется, она принимает в наших глазах вид твердый, жидкий или воздухообразный. И так как это суть три физические состояния, в которых нам является вещество, то Фалес заключал отсюда, что столь разнообразный элемент может дать нам отчет во всем, что существует в природе. Поэтому он допустил, что вода (помощью деятельного начала или Бога) может стать воздухом, огнем, землею, деревом, металлом, телом, кровью, вином и проч. и что все эти тела суть вода в различных степенях сгущения или разрежения[20].

Сомнительно, однако же, чтобы таково именно было толкование, которое сам Фалес давал своей системе: мы не имеем никакого свидетельства о его настоящих взглядах.

Система Фалеса о происхождении и составе вещественных тел, вероятно, однако, не удовлетворила всех, ибо Анаксимандр, самый знаменитый из учеников этого философа, видоизменил мысль своего учителя. Он не мог признать один частный элемент за общее начало столь различных вещей. Поэтому на место воды он поставил некоторую первоначальную субстанцию, которая не была ни водою, ни воздухом, ни землею. Из этого вещества без названия Анаксимандр производил небесные тела и множество миров и существ, населяющих эти миры.

Мы не находим, чтобы система Фалеса, таким образом исправленная и затемненная, стала более вероятною.

Положительные люди, – они всегда бывают вокруг мыслителей, – вероятно, какие-нибудь богатые жители Милета, завидовавшее славе Фалеса, упрекали его в том, что он тратит свои дарования на бесполезные занятия, которые не могли привести его к богатству. Быть может, они были вправе прибавить, что они поведут его к бедности. Действительно, дела нашего философа много пострадали, с тех пор как он все свое время посвятил своим умозрительным трудам. Поэтому он решился доказать насмешникам, что философия, если удостоит снизойти до денежных предприятий, может повести к богатству.

Его познания в метеорологии дали ему возможность предвидеть, что год будет обилен маслинами, и он арендовал множество маслобоен. После сбора, который действительно был очень обилен, он сдал маслобойни по тем ценам, какие хотел, и таким образом приобрел большую сумму денег[21].

Фалес не только был отцом умозрительной философии: на него нужно еще смотреть как на первого философа, трудившегося над приложением науки, и лишь для лучшего успеха в этом он начал с изучения общих начал.

Несмотря на то, толпа продолжала осмеивать его постоянное наблюдение явлений природы. Диоген Лаэртий рассказывает, что однажды, вышедши из дому вечером со старухою наблюдать звезды, он упал в яму.

«Как ты можешь, – сказала добрая старушка, – видеть, что делается на небе, если не видишь того, что у тебя под ногами!»

Эта выходка против философа и мудреца не прошла даром. Сколько раз повторяли ее в прозе и стихах, в апологе и в сатире?

Древние утверждают, что Фалес сделал хорошие открытия в физике; к несчастью, они до нас не дошли. Из его исследований природы мы знаем немногие, напр. объяснение разливов Нила.

Урания, муза астрономии, открывает Фалесу тайны небес. Художник А. Канова. 1799 г.

Фалес приписывать разлитие этой реки противным ветрам, возвращавшимся каждый год и задерживавшим течение реки. Впрочем, некоторые биографы приписывают честь этого объяснения его ученику Анаксимандру.

Наиболее достоверное открытие Фалеса в физике касается электрических явлений. Невозможно теперь сказать, в какой форме явилось у него это открытие и было ли оно изложено в каком-нибудь сочинении этого философа. Мы только из позднейших писателей знаем, что Фалес знал явление притяжения легких тел, обнаруживаемое янтарем, когда его потрут. Спустя многие века потом это открытие породило удивительную ветвь физики – учение об электричестве. Но был ли факт, служащий основанием и точкой опоры этой науки, открыт первоначально Фалесом, или же этот философ заимствовал его от более древних наблюдателей? В исторической тьме, в которой теряются эти предания, невозможно ничего разобрать относительно этого дела.

Автор довольно посредственной Философской истории успехов физики, А. Либес, следующим образом излагает труды Фалеса по физическим наукам.

«Фалесу принадлежит, – говорит Либес, – разделение неба на пять поясов, – довольно точное измерение видимого диаметра Солнца, изложение учения о равноденствиях. Он показал, что можно пользоваться Малой Медведицей во время мореплавания; он открыл действительную причину фазисов Луны, умел первый из греков предсказывать солнечные затмения и определять с большою точностью форму, движения и величину светил. Эти полезные познания, вместе с теми, которые он заимствовал у египтян и которые он ревностно сообщал всем, кто желал его слушать, были причиной, что на него смотрели как на первого из семи мудрецов. Фалес не был всегда так счастлив в своих изъяснениях. Его воображение иногда расставляло ему сети, от которых он не умел уберечься. Планеты, Солнце, звезды – все питается парами, говорил он громко на своих уроках. Одно и то же начало питает все тела, и это начало – вода. Притягательная сила магнита и электрическое свойство янтаря казались ему свойствами, достаточными для того, чтобы приписать этим веществам душу. Он признает единый мир: все светила обращаются вокруг его центра, занятого Землею, круглота которой ему кажется несомнительною; а земля покоится на поверхности воды»[22].

Различные трактаты, написанные Фалесом об астрономии, потеряны; но через его учеников известна часть открытий, сделанных им в науке.

Эти ученики находились не только в Милете, но и во всех городах Малой Азии. Он не собирал их в известные дни для слушания; у него не было школы, как была она впоследствии у Пифагора в Великой Греции, у Платона и Аристотеля в Афинах. То ученики его посещали, то он сам их посещал. Сообщали друг другу работы, указывали друг другу новые предметы исследований; в таких беседах учитель толковал и развивал найденные им формулы.

Вот некоторые из числа изречений, всего яснее излагающих физику и метафизику Фалеса:

«Вода есть начало всего; все из нее происходит и в нее разрешается.

Есть только один мир; он есть творение Бога; следовательно, он совершенен.

Бог есть душа мира.

Мир есть самая обширная явь вещей, существующих в пространстве.

Нет пустоты.

Все изменяется, и каждое состояние вещей только мгновенно.

Вещество постоянно разделяется, но это разделение имеет свой предел.

Ночь существовала раньше всего.

Смешение происходит от сочетания элементов.

Звезды имеют земную природу, но воспламененную.

Луна освещается Солнцем.

Есть лишь одна Земля; она находится в центре мира. Эгезийские ветры, дующие против течения Нила, задерживают его и производят разливы.

Есть первобытный Бог, самый древний; он не имел начала и не будет иметь конца.

Этот Бог непостижим; от него ничто не сокрыто; он видит в глубине наших сердец.

Есть демоны или гении и герои.

Демоны суть души, отделенные от тела; они добрые, если души были добрые, злые – если души были злые.

Душа человеческая всегда движется сама собою. Неодушевленные вещи не имеют чувства и души.

Душа бессмертна.

Всем управляет необходимость.

Необходимость есть неизменная сила и постоянная воля Провидения».

Уроки Фалеса были даровые. Это бескорыстие должно было увеличивать число его учеников, ибо во времена Фалеса, как и ныне, люди, предававшиеся философским умозрениям, вообще не были избалованы счастьем.

Греческий гений, любящий все идеализировать, изобрел прекрасную басню, чтобы приписать Фалесу первое место между философами.

Несколько молодых ионян купили у рыбаков тоню, которую те закидывали. Вытащен был золотой треножник, который сочли за произведение Вулкана. Завязался спор между молодыми людьми и рыбаками. Чтобы покончить его, жители Милета послали спросить оракула. Бог дал такой ответ:

«Я присуждаю треножник тому, кто всех мудрее!»

Тотчас по общему согласию его отдали Фалесу. Но Фалес послал его другому мудрецу, тот третьему и т. д., пока наконец треножник не дошел до Солона.

Солон отослал треножник назад в Дельфы, сказавши, что нет никого, кто бы был мудрее Бога[23].

Посмотрим теперь, как гений Фалеса, развитый умозрительной философией, по-видимому занимавшей первую половину его жизни, обнаружился наконец в некоторых фактах, поразивших толпу удивлением. Фалес не изобрел астрономии, науки, возникшей по частям повсюду и для настоящего развития требовавшей помощи других наук, слишком мало успевших в это время; но достоверно и свидетельствуется всеми древними, что он первый посвятил греков в тогдашние астрономические познания.

Если Фалес ничего не заимствовал у халдейских астрономов, то какой народ доставил ему элементы астрономических познаний?

Это были, может быть, финикияне, их предания, сохранявшиеся в семействе Талидов, к которому он принадлежал. Финикияне, первые известные мореплаватели, не могли быть с незапамятных времен искусны в этом деле, не приобретя в астрономии, механике, геометрии познаний, неизвестных другим народам. Если верить отрывкам, дошедшим до нас под именем Санхониатона, одного из финикийских писателей, бывшего почти современником Моисея, то финикияне даже обладали научной теорией происхождения мира, другими словами – космогонией, имевшей некоторое родство с космогонией Фалеса.

Как бы то ни было, наш философ еще до своего путешествия в Египет, совершенного им уже шестидесяти лет от роду, дал соотечественникам блистательное доказательство точности своих астрономических познаний. Он предсказал ионянам полное солнечное затмение.

Утверждают, что затмение случилось в предсказанный день, и случилось при достопамятных обстоятельствах. В то время лидийцы воевали с македонянами. Они бились с ожесточением, как вдруг свет солнца исчез. Это так испугало обе армии, что они побросали свое оружие и отказались сражаться. Тогда вспомнили о предсказании Фалеса. Он мог бы, если бы хотел, прослыть богом; но подобное честолюбие не могло прийти в голову философу.

Рассказ этот заимствован из Геродота. Но мы должны прибавить, что «отец истории», несмотря на то что его упрекают в склонности к чудесному, не высказывается решительно относительно времени предсказания затмения. Вот текст, приводимый Деламбром: «Случилось, что день вдруг обратился в ночь; перемена, которую Фалес Милетский предсказал ионийским народам, назначив пределом своего предсказания год, в котором это действительно совершилось».

Это значит, Фалес объявил милетцам, что год не пройдет без того, чтобы не было полного солнечного затмения. Итак, его астрономическая наука нуждалась в известной отсрочке. Однако и то уже было немало, так как до него никто, по крайней мере у греков, не заходил так далеко. Впрочем, новейшие астрономы решительно доказали, что Фалес, по несовершенству средств, которыми он обладал, не мог наверное предвещать, что солнечное затмение, случившееся в его время, будет видимо в Ионии[24].

В самом деле, хотя Фалес с большим успехом занимался математикой, он не мог, при том состоянии этой науки, какое он нашел в Греции или до какого он сам ее довел, найти в ней средства вычислить возвращение солнечных и лунных затмений. До этого результата наука дошла только спустя многие века после Фалеса.

Средства астрономических наблюдений Фалеса были очень просты. С давнего времени халдеи, пользуясь своим безоблачным небом, предавались внимательному исследованию неба.

«Халдеи, – говорит Деламбр, – были прилежными наблюдателями наиболее важных явлений, представляемых им небесными движениями; они замечали все затмения и, без сомнения, также фазисы Луны; они записывали их в течение многих веков: одни говорят – в течение тысячи семисот лет, другие – в течение еще большего пространства времени. Эти списки скоро должны были обнаружить период двухсот двадцати трех лунных месяцев или восемнадцати лет, после которого все затмения повторяются, в особенности лунные. Наблюдение фазисов новолуний и полнолуний должно было показать более важный и более употребительный период двухсот тридцати пяти лунных месяцев или девятнадцати лет, после которого и противостояния возвращаются на те же точки неба и те же дни года».

Итак, весьма вероятно, что Фалесу были сообщены некоторые из этих таблиц вавилонянами, мидянами или финикиянами и что он с этими познаниями мог приблизительно предсказать эпоху затмения.

Деламбр, хотя менее благосклонный к Фалесу, чем Бальи, далеко не отвергает важности его астрономических познаний. Он излагает эти познания следующим образом:

«Фалес, – говорит Деламбр, – считается основателем греческой астрономии. Он говорил, что звезды состоят из огня; что Луна получает свет от Солнца; что в конъюнкциях она невидима, потому что поглощается солнечными лучами. Он мог бы прибавить, что тогда она обращает к нам ту сторону, которая не получает от Солнца никакого света. По его учению, Земля шаровидна и находится в середине мира. Небо разделяется пятью кругами, экватором, двумя тропиками, арктическим и антарктическим кругом. Эти последние два круга заключают в себе один – звезды, которые никогда не заходят, другой – звезды, которые всегда находятся под горизонтом. Эклиптика пересекает экватор косвенно, меридиан пересекает все круги перпендикулярно. Он мог бы исключить из них эклиптику, почти всегда пересекаемую под углом, беспрерывно изменяющимся. Он разделял год на триста шестьдесят пять дней. Он нашел движение Солнца по склонению, – неясное выражение, которое будет неверно, если под ним разуметь, что Фалес открыл движение, издавна доказываемое тенями гномона. Выражение недостаточно полно, если им хотели сказать, что Фалес дал правила для вычисления этого движения; да и в этом смысле утверждение было бы так же ложно, как и в первом, ибо сферическая тригонометрия еще не существовала в Греции, так как ее изобрел Гиппарх… Каллимах говорит, что он определил положение звезд, которые составляют Малую Медведицу и по которым финикияне направляли свое плавание. Но нельзя понять, как он мог без инструментов определить что-нибудь, кроме расположения и числа звезд, между которыми он, может быть, указал на ближайшую к полюсу. Ему приписывали, по показанию Диогена Лаэртия, книгу о морской астрономии и книгу о солнцестоянии и равноденствии. Эти сочинения были бы любопытны, но они потеряны, и нигде нет на них ссылок»[25].

После исполнившегося предсказания о затмении слава Фалеса прочно утвердилась в Греции. В своем отечестве Милете он был предметом почтения и удивления сограждан. Старухи уже не дерзали обращать к нему снова насмешку, которая спустя более двадцати веков дала повод Лафонтену к одной из самых посредственных басен.

Но что сделалось после его смерти! Общественное удивление милетцев приняло тон дифирамба. Философ, столь мало оцененный согражданами при жизни, стал почти божественным человеком, когда перешел в царство теней. Как видно, природа человеческая всегда одна и та же, как в древности, так и в наше время. Великий человек становится великим только после своей смерти!

Однако мы забежали вперед нашего рассказа.

Фалес уже близился к старости, когда решился покинуть родину и искать науки и философии в африканских ее святилищах. В этом путешествии по Египту его сопровождал друг его Солон. Так но крайней мере можно заключить из следующего письма Фалеса к другому другу, Ферекиду из Сироса:

«Я узнал, что вы первый из ионян готовитесь дать грекам Трактат о божественных вещах, и, может быть, вы лучше сделаете, обнародовавши это сочинение, чем поверяя ваши мысли людям, которые не сумеют сделать из них употребление. Прошу вас сообщить мне то, что вы пишете, и, если вы того желаете, я тотчас же навещу вас. Не думайте, чтобы я и Солон были так мало рассудительны, что, посетивши Крит из любопытства и проникнув в Египет с целью воспользоваться беседою тамошних жрецов и астрономов, мы не имели бы такого же желания сделать путешествие к вам; ибо Солон, если вы согласны, будет сопровождать меня. Вы любите место, где живете, редко покидали его, чтобы побывать в Ионии, и вовсе не имеете желания видеть иностранцев. Я полагаю, вы заняты только своими трудами; но так как мы не пишем, то мы помещаем Грецию и Азию».

Когда Фалес прибыл в Египет, там царствовал царь Амазис.

Амазис был друг ученых и особенно был благосклонен к грекам, ибо первым из всех царей Египта он даровал этому народу свободный вход в свое государство. Итак, он отлично принял Фалеса, столь знаменитого между греками. Вероятно, Амазис облегчил ему доступ в таинственные храмы, где жрецы хранили науку; в самом деле, ни один из биографов не упоминает ни о каких затруднениях, которые мог в этом случае встретить Фалес.

Но зато все рассказывают факт, который нам кажется весьма простым, а тогда произвел впечатление чуда.

Достигши Мемфиса, где жили самые ученые геометры, Фалес просил, чтобы его повели к подножию какой-нибудь пирамиды, и тут в присутствии царя, всего двора и всей жреческой коллегии, научил жрецов, как измерить высоту этой пирамиды посредством ее тени.

Это измерение, возбудившее удивление всех зрителей, составляет предмет большого спора у новейших ученых. Одни указывают на него как на доказательство, что Фалес никогда не бывал в Египте. В самом деле, разве нужно было ему учиться там геометрии, если он знал ее лучше жрецов? Другие допускают путешествие в Египет, но отвергают измерение, так как оно требует познания свойств равностороннего треугольника, которых Фалес еще не мог знать.

Последним можно возразить: почем вы знаете? Математика не была во времена Фалеса готовою наукой, но тогда она развивалась с каждым днем. Между учеными, занимавшимися ею, один находил одну теорему, другой другую, третий уяснял их новым доказательством. В этих последовательных приобретениях науки иногда очень трудно, за неимением точных указаний, определить участие каждого изобретателя. Так, говоря об одном Фалесе, которому больше других приписывается открытий в геометрии, мы находим, что ему приписывают способ вписать прямоугольный треугольник в полукруг; но Диоген Лаэртий, считая его изобретателем этого способа, приписывает это же изобретение и Пифагору.

Что до первого возражения, то мы не находим в нем основательности. Не каждый ли день мы находим, что люди, преданные науке, стараются сблизиться с себе подобными, чтобы поменяться с ними своими познаниями? Весьма легко предположить у Фалеса познания элементарной геометрии, каких требовало его измерение, ибо он знал свойства равностороннего треугольника. Он знал, что если две прямые линии пересекаются, то углы противолежащие вершинами равны; что треугольники, имеющие равные углы, имеют стороны пропорциональные. Притом измерение не требовало даже и этих познаний. Разве он не мог воткнуть возле пирамиды палку известной высоты и измерить тень и этой палки и пирамиды? Тогда ему оставалось бы только найти четвертый член пропорции, три члена которой известны. Разве он не мог сделать еще проще – подождать, пока тень его палки станет равной ее высоте, и измерить в это мгновение тень пирамиды? В таком случае пирамида, подобно палке, была бы измерена собственной тенью.

Из удивления жрецов не следует заключить, что у них не было никаких серьезных познаний в геометрии. История наук доказывает, что множество открытий столь же простых производили чрезвычайное удивление. Теория известна многие века, случаи к ее приложению представляются каждый день, но никто об этом не думает. Остроумный человек, которому первому приходит мысль такого приложения, покрывает себя бессмертной славой.

Фалес недолго пробыл в Египте. Амазис, принявший его так хорошо, желал вознаграждения за свой царский прием. Амазис считал себя ученым и хотел, чтобы его знаменитый посетитель публично признал его таланты и перед всеми выразил к нему свое уважение. Царь думал, что он столько сделал для философа, что тот не откажет ему в этой лестной чести. Но, как прекрасно сказал аббат Канэ, «великие таланты не в ладу с гибкостью».

Фалес не хотел унизить перед величием трона права философии и науки. Поэтому он тотчас покинул землю фараонов.

Он возвратился в свое отечество, посетивши остров Крит и, вероятно, остров Сирос, где мирно философствовал его друг Ферекид, тогда как он сам странствовал по свету и посещал дворы царей.

Возвратившись в Милет, Фалес нашел там своих прежних учеников. Он принялся за свои уроки, конечно, обогащенные многими новыми мыслями, собранными им во время путешествий.

В самом деле, невозможно думать, чтобы Фалес ничего не вывез из Египта. Все великие люди Греции посещали эту страну, где науки божественные и человеческие имели свои святилища, в то время как весь остальной мир, за исключением, может быть, Халдеи или некоторых мест Индии, пребывал в невежестве. Туда ездили Фалес и Солон; после них – Пифагор, потом Платон и многие другие знаменитые люди. Никто из них не жаловался, что напрасно потерял труды. Напротив, все отдавали честь египетской науке, хотя смутной и часто умышленно затемненной мистическими покровами, но плодотворной и богатой всякого рода элементами. Наука, скрывавшаяся в глубине египетских святилищ, была род умственного хаоса. Грекам суждено было привести ее в порядок, и вот зачем они хотели видеть ее вблизи, внутри самых храмов.

Фалес имел такую же цель, и, вероятно, он первый извлек действительную пользу из египетской науки. Он дал более научный вид познаниям, которые вынес из египетских храмов. Ему принадлежит слава, что он вывел на свет философию и науку, до тех пор скрытые в тишине алтарей. Он навсегда сделал их светскими в древней Греции, передавшей их потом целому миру. Таков был славный подвиг последней половины его жизни.

Диоген Лаэртий говорит, что Фалес был женат на женщине, имя которой неизвестно и от которой у него был сын по имени Кибисс. Но все другие писатели утверждают, что у него никогда не было жены. Когда мать его убеждала жениться, он сперва отвечал, что было слишком рано. Спустя многие годы, когда она стала повторять свои настояния, он отвечал, что уже слишком поздно.

Не одна его мать тревожила его насчет женитьбы. Друг его Солон, человек женатый, иногда принимался за те же увещания. Фалес, чтобы прекратить его советы, употребил аргумент ad hominen, составляющий подражание Соломону и довольно жестокий.

Однажды, когда они были вместе при дворе царя Креза и Солон опять принялся за советы, в особенности выхваляя Фалесу радости отеческих чувств, Фалес подучил одного человека явиться и сказать, что он только что прибыл из Афин. Его стали спрашивать, что там слышно нового.

«Ничего, – отвечал он, – только все сильно огорчены смертью одного молодого человека, отец которого, находящийся в отсутствии, принадлежит к знаменитейшим лицам республики».

«Не помните ли вы имени этого несчастного отца?» – спрашивает Солон с некоторым беспокойством.

«Его часто называли при мне, но так как я не тамошний и не знаю этого гражданина, то я забыл, как его зовут».

Солон называет ему несколько имен. Иностранец на каждое отвечает «нет».

«Может быть, – спрашивает все больше и больше смущенный философ, – вам называли Солона?»

«Да, так именно звали отца».

И вот Солон погружен в глубочайшую горесть. Он проливает слезы, бьет себя по лицу и предается отчаянию. Тогда Фалес обращается к нему: «Ну вот, скажете ли вы по-прежнему, что сладко быть отцом? Впрочем, не тревожьтесь и возвратитесь к вашему философскому спокойствию. Все, что вы слышали, – чистая выдумка!»

Урок, конечно, был жестокий. Он отнял у Солона всю охоту уговаривать друга к женитьбе.

Говорят, что Фалес, достигший глубокой старости, был посещен Пифагором и что именно вследствие его советов Пифагор навестил Египет и его жрецов.

Фалес перестал философствовать только со смертью. Он умер от случая или, скорее, от слабости. Когда он, несмотря на старость, присутствовал при играх, жажда и знойный день вместе с дряхлостью причинили ему почти внезапную смерть. Говорят, он дожил до девяноста лет. Некоторые утверждают, что он был задушен толпою, возвращавшеюся с игр.

Тело его было погребено в поле. На гробнице его сделана была такая гиперболическая надпись: «Насколько мала эта гробница Фалеса, настолько велика слава этого царя астрономов в области звезд».

Мы уже сказали, что знаменитейшим из его учеников был Анаксимандр, несколько изменивший систему физики своего учителя.

У Анаксимандра был ученик Анаксимен, преемник его в Милетской школе.

В свою очередь, видоизменяя космогонию Фалеса, Анаксимен считал воздух началом всех вещей. Он утверждал, что все существа образуются из сгущенного и разреженного воздуха. Итак, на место воды был поставлен воздух. Но, тем не менее, признавалось единое вещественное начало. Сгущение и разрежение одного первобытного элемента играло ту же роль, как в первоначальной системе. Учение Фалеса было сохраняемо его последователями.