Чтобы хорошо понимать труды и жизнь древних ученых, величавые ряды которых мы собираемся обозреть с нашими читателями, нужно прежде всего отказаться от предубеждений и привычек современной науки. Чтобы оценить надлежащим образом знаменитых мужей Греции, Египта и Рима, нужно понимать, в чем состояла наука во времена ее первого пробуждения. Древность никогда не знала того рода ученых, который мы называем специалистами. Избрать отдельную ветвь познаний, стараться возделывать ее и довести до процветания, отделив ее от общего ствола, дававшего ей соки и жизнь, быть чистым математиком и оставаться совершенно чуждым астрономии, физике, литературе, искусствам, – вот чего никто бы не мог понять в те времена. Философы того времени не старались сосредоточить свои усилия исключительно на какой-нибудь одной отрасли познаний; они старались завладеть всем деревом науки.

Вот почему гении древности всегда так многосложны. Без сомнения, большая часть наук была тогда в зачаточном состоянии; но, каковы бы они ни были, древние философы были знакомы со всеми ими. Они пользовались одними, чтобы вносить свет в другие, и в некоторых случаях достигали результатов, которые возбуждают удивление, если мы примем во внимание, как слабы и неверны были доступные им научные данные, как мало средств было в их распоряжении.

Правда, была эпоха, подготовленная громадными предшествовавшими трудами, когда в Греции на мгновение показались специальности. Но – удивительное явление! – все они соединялись в одном человеке: то был Аристотель. Аристотель первый перечислил, разделил и классифицировал науки, утвердил каждую в ее особой области и в ее надлежащих пределах. Но нужно ли замечать, что в этом разделении, произведенном усилиями одного ума, в сущности не было полного обособления? Установляя каждую науку отдельно, Аристотель не мог не сообщить ей жизни и света, которые она должна получать от других наук, а в его обширном уме они все были сосредоточены!

Но где Аристотель заимствовал этот свет, сияние которого руководило его в созидании его гигантской энциклопедии? В тех многочисленных трудах, которые уже были совершены греческим гением, с тех пор как наука принесла свои первые цветы под небом Ионии, в той обширной, несколько беспорядочной, но переполненной богатствами философской энциклопедии, которую раскрывают перед нами книги Платона. Прибавим, что в силу своего гения, творческого по самой сущности, Аристотель так же много извлек из самого себя. Он почерпал свои идеи из результатов своих собственных исследований, простиравшихся во всех направлениях и оплодотворяемых его могучими размышлениями, особенно с тех пор как, расставшись с академией Платона и вынесши из его преподавания все, что нашел нужным, он стал поверять опытом, умножать наблюдением и рассекать анализом все разнообразные элементы, входившие в философию. Ибо способность верно судить у Аристотеля была равна способности верно видеть. Соединяя в себе оба великие дара, почти всегда разделенные, он обладал гением в одно и то же время в высшей степени положительным и в высшей степени метафизическим.

Поэтому, когда явился наконец во всем величии многосложный плод сорокалетних трудов, неустанно совершаемых при помощи столь энергических дарований, то это была минута, ни с чем не сравнимая, не только в ученой Греции, но, можно сказать, в научной истории всех народов. Мы не станем здесь перечислять многочисленные сочинения бессмертного философа; но мы можем сказать, не предвосхищая похвал, которые будут ему возданы в его биографии, что из всех наук, установленных им, одни вышли из его рук до такой степени совершенными, что к ним потом ничего не было прибавлено, другие же, способные, по самой своей природе, и к развитию и к прогрессу, так верно были им утверждены на истинных основаниях, что потом никто не пытался изменить эти основания.

«Ничто существующее, – говорит Цицерон, – не происходит вдруг; всякая вещь представляет постепенное происхождение и возрастание». Это замечание столь же верно в отношении к созданиям духа, как и к произведениям вещества. Обширные познания Аристотеля доказывают, что познания его предшественников не были совершенно пусты и ничтожны; развитая наука предполагает, что до нее была наука зачаточная.

Эти-то зачатки философии, эти первые понятия точных наук мы и постараемся отыскать и проследить в людях, работавших до Аристотеля и подготовивших его появление и торжество. В то же время мы попытаемся воскресить пред собою самих этих философов, излагая то, что сохранили нам древние авторы и предания относительно их жизни и личности.

Жизнь этих великих людей, преданных служению науке, не чужда приключений и даже драм, нередко потрясающих. По этому случаю мы не повторим выражения Кузена, что «философия зародилась в крови и слезах». Мы не думаем, что, для того чтобы сделать ее интересной, нужно преувеличивать число ее жертв. Одна жертва достаточна, чтобы предать поношению потомства всякую власть, посягающую на свободу человеческой мысли. Но нужно признаться, что, по свидетельству истории, если исключить Анаксагора, осужденного на смерть ареопагом и спасенного Периклом от исполнения приговора, и Аристотеля, добровольно изгнавшего себя из Афин после смерти Александра, чтобы избежать политических врагов, – смерть Сократа не имеет ничего себе подобного в греческой и римской древности. Но после древних времен Молох, жаждущий крови свободных мыслителей, действительно пожрал немало жертв. В Средние века и даже до семнадцатого столетия сколько людей погибло мечом или огнем, искупая идеи, которым даже не ставили в вину то, что это были философские идеи, и которых все преступление состояло в несогласии с идеями властвовавших! Сколько костров было сожжено, сколько мук вынесено из-за простых теологических споров или из-за нелепых подозрений в волшебстве и магии!

В древности истинными врагами ученых и философов были общее невежество народа, некоторые предрассудки, например тот, по которому нельзя было прикасаться к трупам, наконец, необходимость покидать отечество, чтобы искать познаний в отдаленных местах, в известных семействах, наследственно сохранявших их предание как монополию, или в храмах, где жрецы ревниво скрывали их.

Эти путешествия, предпринимаемые в чистом интересе науки, не были притом дозволены каждому, а чего они стоили иногда философам, которые могли позволить себе эту роскошь!

Чтобы получить некоторые сведения от египетских жрецов, Пифагор должен был стать сам жрецом и подвергнуться сперва долгому и строгому искусу в храмах. Спустя потом несколько лет, попавши в руки персов, завоевавших эту страну, он был уведен ими в Вавилон как часть добычи Камбиза!

Демокрит, потративши большую часть своей долгой жизни в ученых путешествиях по Египту, Азии и островам Архипелага, воротился в Абдеры, богатый наукою и годами, но вовсе без денег. Любовь к науке стоила ему всего его имущества. Его сограждане применяют к нему закон, карающий детей, расточивших свое наследство, и долгое время он считается в глазах абдеритян безумцем за тот образ жизни, который он ведет.

Если бы нужно было присоединить другие имена, то мы указали бы на Ктезиаса из Книда, на Демокеда из Кротоны – двух ученых и знаменитых врачей, которые были призваны ко двору восточных деспотов и удержаны в плену именно по причине своей учености и тех услуг, который можно было из нее извлечь!

Вот каково было в начале греческого общества положение философов, даже тех, которые были настолько богаты, что могли путешествовать и искать познаний во всех иноземных святилищах. Дела шли таким порядком в шестом и пятом веке до христианской эры, то есть в то самое время, когда ионийская школа блистала всем своим блеском, и в Великой Греции основывалась школа Пифагора. Следовательно, можно себе вообразить, что делалось до этой славной эпохи, в тот долгий период, который ознаменован появлением так называемых семи мудрецов! Что мог тогда сделать человек, наилучше одаренный для науки, в особенности если к другим препятствиям, останавливавшим его на каждом шагу, присоединялась бедность! Единственное, что ему оставалось, – уйти в самого себя, изучать человеческую природу по своей собственной и повторять с Виасом, одним из семи мудрецов Греции: я все ношу с собою.

Но то, что носил Виас, не могло доставить никаких элементов, полезных для науки, как мы ее понимаем теперь. Наука у древних мудрецов была совершенно внутренняя философия, мало чем отличающаяся от чистой морали, – элемент, который мы принуждены исключить из нашего биографического сборника, так как ему невозможно приписать никакого значения в истории научного прогресса.

Впрочем, бедность, как нам кажется, не составляла для философа древних времен более значительного препятствия, чем общее невежество народа. Не только философ не мог ждать никакой помощи от своих современников, но каждый еще старался обидеть его и помешать ему. Обыкновенно люди не уважают трудов, результат которых не известен заранее. Они охотно смеются над всем, что выше их разумения; иногда они этим тревожатся. Приключение Демокрита не единственное в своем роде, и примеры подобного рода можно найти не в одной невежественной древности. Немало ученых в наш век прогресса и просвещения нашли абдеритян в своих друзьях, а в особенности в своем семействе. Народное невежество есть, без сомнения, великое зло, от которого страдала древняя философия гораздо более, чем от редких покушений, которые делала против нее общественная власть.

Школа, основанная Фалесом в Ионии, предварила и подготовила философию Сократа и Аристотеля – в этом нет сомнения. Но, в свою очередь, школа Фалеса сама должна была быть подготовлена идеями и наблюдениями, заимствованными от предыдущих веков.

«Афинская школа» – фреска работы Рафаэля Санти в Станца делла Сеньятура Ватиканского дворца (1510–1511 гг.). Среди изображённых персонажей – Аристотель, Платон, Евклид, Пифагор, Сократ и другие мыслители древности

Эта умственная генеалогия требуется логической необходимостью; но, ища прямых доказательств для нее, мы приходим в большое затруднение. В самом деле, мы здесь вовсе лишены достоверных документов. История молчит, да и первый историк, сочинения которого дошли до нас, Геродот, писал только в пятом веке до P.X. Он мог, правда, почерпать указания из каких-нибудь предшествовавших ему писателей; но эти предшественники, которых мы едва знаем по имени, не могли доставить ему хороших сведений относительно фактов научного порядка, т. е. тех именно, которых происхождение нам хотелось бы знать.

Итак, если мы будем держаться одних светских писателей, то нужно обратиться к Геродоту за сведениями относительно неопределенно долгого периода, который мы называем доисторическим. Геродота нам рекомендуют и его прекрасные качества, за которые собравшаяся Греция присудила ему название отца истории. Его упрекают в несколько наивном легковерии, но никак не в недостатке правдивости и искренности.

Впрочем, может быть, его легковерие не подвергалось таким частым злоупотреблениям, как обыкновенно говорят. Геродот рассказывает много басен, которые он вынес из своих разговоров с египетскими жрецами, басен, главным образом относящихся к глубокой древности их законов, религиозных обычаев и династий. Но, если он передал нам химерические предания, то, с другой стороны, он собрал множество фактов, несомненно достоверных, несмотря на характер чудесного, делающий их подозрительными для современной критики. Не нужно забывать, что Египет был страной чудес и что правда, относящаяся к этой стране, везде в других странах показалась бы баснословием. Возьмем пример.

Если бы пирамиды, которые после стольких веков все еще возвышают свои гигантские массы в долинах Мемфиса и Фив, не существовали, кто из нынешних читателей не стал бы не доверять рассказам Геродота? Конечно, нашлись бы критики, которые на основании всякого рода доказательств стали бы оспаривать огромные размеры этих сооружений, для существования которых, по-видимому, так мало было поводов, что их действительное назначение до сих пор составляет предмет спора ученых.

Существует, впрочем, исторический памятник, который четырьмя или пятью веками старше творения Геродота: мы говорим о Библии, или, точнее, о пяти первых книгах Ветхого Завета, о так называемом Пятикнижии. Но безрассудно было бы примешивать к обыкновенной истории ссылки на факты истории народа, находившегося под непосредственным управлением Бога. Библия рассказывает, что порядок природы был часто нарушаем чудесами, действием сверхъестественных сил, не постижимыми для нашего разума. Мы поступим правильно, если не будем в настоящем случае смешивать область науки с областью религии.

Кювье, однако же, в своей Истории естественных наук почел нужным упомянуть Моисея. Он считал законодателя евреев ученым-натуралистом. Хотя основания этого суждения слабы, но его нельзя вполне отвергнуть.

Геродот. Гравюра XIX в.

Моисей, человек высокого гения, получивший свое образование от египетских жрецов, должен был обладать наукой, хранившейся в египетских храмах. Народ, которого главою и руководителем он был, также должен был вынести некоторые познания из страны, которую он покинул. Иудеи, став идолопоклонниками на берегах Нила, сделали в пустыне золотого тельца, и раздраженный Моисей расплавил нечестивое изображение. И та и другая операция предполагают известные познания или владение некоторыми химическими приемами.

Моисей в своей пламенной и даже кровавой реакции против идолопоклоннического настроения своего народа отнял у него вкус к изящным искусствам. И науки мало процветали у евреев. Поэтому трудно найти в древности нацию, более невежественную, чем иудеи, даже во времена славных царствований Давида и Соломона. Свои дворцы и знаменитый Иерусалимский храм Соломон строил при помощи архитекторов, взятых у тирского царя. Тот же царь принужден был просить у Финикии инженеров для построения могучего флота, которым он покрыл море, и матросов для составления экипажа этого флота; ибо народ иудейский принес из страны фараонов и навсегда сохранил то отвращение к мореплаванию, которое у египтян долгое время составляло характеристическую черту.

Итак, история науки ничего не потеряет, если не станет черпать из библейских источников.

Мы обязаны, однако, указать на противоположное мнение ученого, обыкновенно не соглашавшегося с Кювье, но в этом случае превзошедшего его уважением к откровенной науке. В своей Истории наук об организации Бленвиль не только находит в Библии полную историю происхождения человека, но он видит в ней, сверх того, доказательства существования некоторой науки, которая родилась вместе с человеком, и если бы могла сохраниться, то избавила бы от многих трудов ученых, явившихся после первого человека и первого греха.

«Предания всех народов, – говорит Бленвиль, – согласно с откровенным Писанием и наукою утверждают, что человек был первоначально создан в состоянии совершенства, которое потом утратил. Будучи совершенен с самого начала, он не проходит через последовательное развитие различных возрастов; он был создан общественным, потому что такова его природа и его нормальное состояние. Его познания были велики, Бог был его наставником; вся природа была ему подчинена и знала его власть. Бог привел всех животных пред человека, который и дал им приличные имена, следовательно, составил всеобщую номенклатуру и разом достиг до совершенства законченной науки».

А немного далее: «Первый человек, так сказать, видел, как мир выходил из рук Творца; в продолжение девятисот тридцати лет он наблюдал богатства и явления, которые небо и земля одно за другим представляли его чувствам. Возможно ли предполагать, что он не размышлял об отношении причин и действий, – он, бывший в столь близком сношении с великою причиною, с своим непосредственным отцом; что он, а также и его дети, не имели понятия о рождении мира, при котором он присутствовал? В течение его жизни были изобретены уже многие искусства, пелись стихи, употреблялись музыкальные инструменты. В земле умели находить жилы железа и меди и делать из металлов всякого рода вещи. Умели строить здания, города и наблюдать небесные явления; уму и трудам детей Сифа мы обязаны астрономией и геометрией, и они даже начертали свои звездные наблюдения на каменных столбах; по показанию Иосифа, в его время еще было два столба в Сирии»[2].

Великий богослов Боссюэт не шел дальше этого натуралиста девятнадцатого столетия. Он говорит только, что первые люди получили прямо от Бога первые понятия искусств, необходимых для их общественного существования.

Заметим, что сотрудником Бленвиля в его Истории наук об организации и, может быть, даже главным редактором был аббат Монье. Можно думать, что аббат Монье здесь прибавил от себя несколько идей к мыслям, которые излагал профессор на лекциях. Действительно, Бленвиль далеко не признавал всех толкований, содержащихся в этой книге; он хотел даже сделать второе издание ее, которое, говорят, было бы значительно исправлено.

Как бы то ни было, приведенные нами места из Истории наук об организации гг. Бленвиля и Монье доказывают, что не следует смешивать между собою область религии с областью философии.

Физика учит нас, что два луча света, встречаясь при известных условиях, в известной плоскости и под известным углом, по-видимому, уничтожаются, взаимно разрушаются, так что из совместного действия двух источников света рождается темнота. Наука и вера суть два великие источника света, которые в некоторых обстоятельствах, если мы вздумаем их соединить, могут также произвести тьму. Наука есть наука, вера есть вера. Постараемся сохранить в чистоте и неприкосновенности эти два могучие светила человеческой души и не будем ослаблять их, стараясь о согласовании!

Итак, возвратимся к нашим светским писателям и поищем у них указаний, следов, если не ясных фактов, движения науки в период, предшествовавший утверждению школы Фалеса в Ионии.

Но, прежде чем вопрошать историка Геродота, нужно обратиться к двум источникам более древним: мы говорим о Гомере и о его современнике Гесиоде, которые оба жили спустя около трехсот лет после Троянской войны, воспетой Гомером.

Древние поэты вносили в свои творения все нравственные, физические и религиозные познания своего времени. Эпическая поэма, сделавшаяся у новейших так бледною и пустою, была тогда родом сочинений, требовавшим самых обширных познаний.

Кроме своих литературных красот, Илиада представляет нам в высшей степени энциклопедический характер. Астрономия, география, самая статистика, естественная история, промышленность, медицина, ботаника, архитектура, живопись, все изящные искусства, и даже искусства механические и просто полезные, – вот элементы, входящие в это обширное создание вместе со многими другими, исчислять которые было бы слишком долго. Каждый ученый может распознать в нем следы науки, которою занимается.

Две поэмы Гомера, Илиада и Одиссея, сильно поразили в научном отношении внимание Кювье.

«Мы видим, – говорит этот ученый, – из поэмы Гомера, что в его время науки и искусства сделали великие успехи. Торговля с Колхидою доставила грекам различные богатства, металлы, красильные вещества, всякого рода производства; они умели ковать и закаливать металлы, нарезывать и золотить оружие, выделывать ткани и окрашивать их в блестящие цвета. Скульптура, архитектура и живопись также были изобретены. Естественная история не была совершенно неизвестна, и ее сведения, по-видимому, были общераспространены, так как в поэмах Гомера мы встречаем множество указаний на врачебные свойства растений и очень верных наблюдений над нравами и привычками животных. Например, сравнение Аякса, преследуемого простыми воинами, со львом, на которого нападают шакалы, совершенно согласно с тем, что нам известно теперь о характере этих животных»[3].

Довольно странный факт! В Илиаде, посвященной преимущественно воспеванию воинственной доблести героев Греции, наименее развитою наукою оказывается военная наука. Осада Трои вовсе не похожа на осаду города, как мы разумеем ее теперь. Между осажденными, стоящими на оградах, и осаждающими, расположенными лагерем возле своих судов, остается постоянно свободный промежуток, наполняющийся только тогда, когда греки и троянцы, пешком или на колесницах приходят сражаться, как атлеты в цирке. Сильные удары копьем, стрелы, пускаемые с бóльшим или меньшим искусством, – вот в чем состояло сражение, повторявшееся целых десять лет! Вокруг города нет ни ям, ни валов; не делается никаких приступов, нет никаких военных машин. Нужно считать не за машину, а за орудие воинской хитрости знаменитую лошадь, в которой греческие военачальники, после десятилетней осады, сумели заставить самих троян перетащить себя через стены Трои.

Что касается тысячи двухсот кораблей, из которых состоял союзный флот, то рассказ Гомера достаточно доказывает, что, несмотря на знаменитую экспедицию аргонавтов, искусство мореплавания было столь же мало развито у греческих народов, как и тактика. «Самые большие корабли, – говорит поэт, – могли вмещать в себе до ста двадцати человек». Приблизительно это величина нынешних катеров.

Хотя Дедал уже изобрел топор, бурав и пилу, но не видно, чтобы прибегали к этому последнему орудию при постройке кораблей, перенесших греков в Троаду. Как оружие воинов, так и другие инструменты были из меди, которой придавали твердость закалом; ибо бронза (сплав меди и олова) была известна лишь позднее, и древние отлично умели делать то, что мы делаем довольно дурно, – т. е. закалять медь посредством быстрого охлаждения металла, нагретого докрасна. В эпоху Троянской войны железо было известно, но еще не найдено было искусства очищать его и делать ковким, так что этот металл не входил тогда в состав инструментов и орудий. То есть механические искусства были лишены своего первого агента, ибо железо есть душа промышленности.

Впрочем, Илиада и Одиссея свидетельствуют также, что искусство плавить и соединять металлы, уменье резать их и гравировать на них существовало у самых древних народов Греции и Азии. Работы Вулкана, описанные Гомером, дают понятие о металлургии уже весьма развитой. Даже допуская некоторое поэтическое преувеличение в том, что говорит Гомер о троянской Минерве и о великолепии золотых статуй, украшавших дворец Антиноя, невозможно не видеть в этом описании доказательства существования металлургии, сделавшей уже в то время великие успехи. В этом случае, как и во всяком другом, преувеличение всегда указывает на некоторую действительность. Где бы взял Гомер то, что он нам рассказывает об оружии и металлах, служащих для его выделки, если бы в его время не существовало ничего подобного? Утверждали, что Гомер перенес во времена Троянской войны понятия, бывшие в ходу в то время, когда он писал свои бессмертные поэмы. Дело возможное, но все-таки приходится признать, что в его время, т. е. около тысячи лет до Рождества Христова, резьба и гравирование уже процветали в городах Малой Азии.

Тот же поэт, столь великолепно описавший щит Ахиллеса, приписывает также и обитателям Азии очень богатое и отличной работы вооружение. Из него мы узнаем также, что в Греции было тогда много артистов, приготовлявших очень изящную мебель и накладывавших на нее слоновую кость тонкими пластинками, точно так, как у нас накладывается красное и палисандровое дерево. В Илиаде мы не встречаем того различия, часто весьма произвольного, которое мы делаем между ремесленником и артистом. Гомер и для того и для другого употребляет одно слово: художник. Поэт удивляется только одному – таланту выполнения. Отлично сделанная колесница вызывает с его стороны столько же внимания и, можно сказать, почти те же похвалы, как и статуя и превосходное произведение скульптуры. Благодаря этому беспристрастию Гомер в бесконечном разнообразии описываемых им предметов открывает нам картину промышленности до того высокой, что во многих случаях она сливается с искусством.

Многие места Гомера доказывают, что медицина уже действовала весьма успешно, если не во времена Троянской войны, то по крайней мере в эпоху, когда были созданы обе поэмы.

Искусство врачевания было сперва принадлежностью богов, царей и героев. Это значит, что признательность народов возвела в сан богов людей, которые наиболее отличились в медицине и хирургии. Если мы отнесем к баснословию все врачевания, упоминаемые и объясняемые в Илиаде вместе с указанием средств лечения, то следовало бы отрицать также и существование всех этих храмов, в которых служили жрецы Эскулапа и которые почти всегда воздвигались в соседстве какого-нибудь минерального источника. В силу этой недоверчивой логики следовало бы отрицать существование даже самых знаменитых из этих храмов, тех, которые превратились в настоящие клиники, каковы, напр., храмы Коса и Книда, уже в первые времена философской эпохи давшие науке Гиппократа и Ктезиаса.

Но существуют прямые доказательства, что Гомер и Гесиод сами обладали некоторыми точными сведениями в медицине и в естественной истории. Мы уже указали на мнение Кювье относительно Гомера. Тот же ученый признает, что Гесиод вполне верно излагает врачебные свойства многих растений, которых имена приводятся им в поэме Часы и дни[4].

Эта поэма, разделенная на две песни, говорит о земледельческих работах: она была как бы зародышем той, которую Вергилий сочинил для римлян с гораздо большими подробностями, под названием Георгик. В этом поэтическом творении Гесиод старается указать на времена, наиболее благоприятные для полевых работ. Он хочет, чтобы в этом случае руководились солнечным восхождением звезд. Из этого совета Гесиода нужно заключить, что у греков тогда было два рода годов: лунный год, год астрономов, и солнечный год, которому следовать земледельцы находили удобнее, так как он лучше указывал времена года.

Поэмы Гомера и Гесиода были для всех греков двумя великими источниками наставления и воспитания. Эти поэмы были изъясняемы и истолковываемы рапсодами, которые читали отрывки из них, ходя из города в город, из селения в селение. Позднее, когда искусство писать дало возможность делать списки, Илиада и Одиссея заняли первое место между предметами преподавания в школах. По ним дети учились писать, юноши обучались поэзии и красноречию. Эти книги всего усерднее читались также вне школ лицами всякого рода. Политические люди непрестанно вдумывались в Гомера, как в самого лучшего наставника в искусстве руководить народами. Можно сказать, не преувеличивая, что поэма Гомера была Библией древних греков. Это была книга, которая по преимуществу могла заменить все другие книги и представляла собою целую библиотеку в стране, где ни общество, ни частные лица еще не пришли к мысли составлять коллекции рукописей, впоследствии получившие от Аристотеля это имя.

Итак, первые философы у греков были поэты. В Древней Греции никакой предрассудок не препятствовал Гомеру и Гесиоду считаться философами и учеными. В ту эпоху, когда они жили, и даже много веков спустя, философия и наука постоянно были излагаемы в стихах.

Гомер и Гесиод сохранили свое положение в греческих школах до появления Платона. Этот философ первый предложил исключить поэтов не только из школ, но и из республики, или, говоря правильнее, из своей республики. Уже Пифагор, в Великой Греции, восставал против Гомера, но не с такою силою. Что касается причины этих нападений, то едва ли она не заключается просто в соперничестве, в которое философы по профессии и начальники школ должны были вступать с этими философами-поэтами.

С Гомером и Гесиодом мы могли проследить науку доисторического периода только в Греции и в некоторых странах Малой Азии. Чтобы видеть ее в других местах, возвратимся к Геродоту.

Мы сказали, что отец истории путешествовал по Греции, по Египту и Ассирии. По свидетельству Плиния, только в этих трех странах астрономия была изучаема с некоторым успехом.

Быть может, этими тремя странами следует вообще ограничить серьезную обработку всех других наук. Персы, углубившись в отвлеченные и метафизические умозрения, сами отдалялись от научного движения, порождавшего у их соседей некоторые полезные изобретения. Существование китайцев было совершенно неизвестно, так как об этом народе нигде не говорится в древних историях. Баснословный поход Бахуса один напоминает недолговременные сношения, которые Греция, будучи еще варварскою, может быть, имела в туманной древности с индусами.

Народы Индии, конечно, обладали наукою, или, лучше сказать, научным богословием; но немногое, что знали об этом греки, так походило на то, чему учили в египетских храмах, что единственный вопрос, занимавший греков, был: «Египет ли учился у Индии, или Индия у Египта?»

Теперь, когда известно об Индии гораздо больше, чем могли знать о ней древние греки, тот же вопрос еще разделяет ученых. Кювье пробовал его разрешить, вводя в дело средний термин, вавилонян. Предоставим говорить ученому автору Истории естественных наук.

«Когда мы сравниваем, – говорит Кювье, – историю индийцев, вавилонян и египтян, мы несомненно видим, что между ними существовали постоянные сношения от самого начала и что даже это начало должно быть общее. В самом деле, у всех трех народов мы находим одинаковые метафизические и религиозные верования, сходное политическое устройство, тот же архитектурный стиль, те же эмблемы для облечения покровом их верований, имеющих очевидную аналогию. Эмблемы вавилонян менее известны, чем эмблемы египтян и индийцев; но последние, переданные нам или греками, или творениями самой Индии, известны нам вполне.

Не стану, однако же, настаивать на этом сходстве. Так как предмет метафизики один и тот же для всех людей, то может показаться естественным, что многие народы отдельно достигали той же самой системы религиозной философии. Можно так же легко предположить, что эти народы приняли одинаковые эмблемы, так как вообще эти эмблемы берутся от существ, всего обыкновеннее окружающих человека.

Но тождество политического устройства всего удивительнее и могло произойти только вследствие частых сообщений. В Индии народ был разделен на четыре главные касты. Первая – каста браминов, наиболее почитаемая и могущественная. Члены ее были обладателями науки и служителями религии или закона, и им одним принадлежало право читать священные книги. Вторая каста была каста воинов. Ее обязанность была защищать страну, и ей принадлежала привилегия слушать чтение священных книг. Купцы составляли третью касту, и между ними было столько подразделений, сколько есть видов торговли. Наконец, четвертая каста состояла из ремесленников, земледельцев и других людей низшего разряда, и в ней было столько наследственных подразделений, сколько было ремесел или видов труда.

Этому общественному устройству, которое не иначе могло быть утверждено, как могучим гением и необыкновенными средствами, мы находим полное подобие в Египте. Египетские жрецы, подобно браминам, обладатели наук и религии, кроме того, подобно им употребляли особый язык, знание которого доставляло им высокое уважение; их репутация была даже столь велика, что у всех народов была славна мудрость этих жрецов. То, что нам известно относительно политического устройства вавилонян, так же вполне согласуется с организацией индийского общества.

Пирамидальная форма древних памятников этих трех народов еще лучше, может быть, чем одинаковость их политического и религиозного устройства, доказывает их взаимные сношения или их общее происхождение, ибо нет ничего менее определенного и более произвольного, как форма здания: невозможно предполагать, чтобы сходство этой формы было результатом естественного развития человеческих способностей.

Наконец, эти три народа сходны были и по географическому положению. Они жили в обширных и плодородных равнинах, близ больших рек, удобных для торговых сообщений»[5].

Несколько далее Кювье в заключение прибавляет: «Постоянно останавливаемые вторжением варваров, науки не могли развиться на Востоке. Благоприятные условия для своего развития они нашли, только проникнув на Запад через посредство греков, посещавших Египет. Индийцы не содействовали прямо общей цивилизации, ибо, хотя они были вновь найдены, когда мы обогнули мыс Доброй Надежды, их древнее состояние и развитие их познаний стало нам известно лишь двадцать лет назад, т. е. с тех пор как мы научились понимать их священные книги, самое обнародование которых очень трудно, так как оно воспрещено их религиозным законом.

Тем не менее, вероятно, науки первоначально зародились в Индии. Различные соображения подтверждают это мнение»[6].

Итак, мы можем принять с достоверностью, что молчание Геродота и других писателей древности о состоянии наук в Индии во время доисторического периода не скрывает от нас ничего важного. Мы найдем на берегах Нила верную картину цивилизации, процветавшей тогда в долинах Инда и Ганга. По справедливому замечанию Кювье, именно вследствие сношений древних греков с Египтом мы можем получить некоторые сведения о верованиях, идеях, занятиях, науках, искусствах – одним словом, о всем, что составляло умственную жизнь страны фараонов за семь веков до христианской эры.

Геродот не первый из греков посетил Египет, но он один исследовал его как будущий историк.

О научном свойстве вопросов, которые он должен быть предлагать египетским жрецам, своим гостеприимным хозяевам, можно судить по ответу, данному одним из них: «Египет есть дар Нила». Египетские жрецы, которые, подобно своим собратам Халдеи и Индии, любили говорить эмблемами, не были вовсе чужды положительной науки, так как они понимали способ происхождения и геологическое строение почвы своей страны.

Древние египтяне особенно славились своими астрономическими познаниями. Но в этом роде познаний им предшествовали халдеи, и наблюдения их обнимали действительно огромный ряд годов, так как, по показанию одного из комментаторов Аристотеля, Симплициуса, во время экспедиции Александра Каллисфен получил от халдейцев и переслал Аристотелю ряд наблюдений, из которых самое древнее восходило за тысячу девятьсот лет назад!

В сочинении, посвященном Вольтеру, под названием Письма о происхождении наук[7] Бальи старается доказать, что существовал в глубокой древности народ, обладавший обширными научными познаниями, особенно астрономическими. Этот народ, названия и положения которого Бальи не определяет, был, может быть, халдеи.

Бальи писал Вольтеру: «Я все желаю, чтобы вы верили в мой древний погибший народ. Мы согласны относительно астрономических фактов; они верны. Я старался соединить их, представить их с точки зрения наиболее удобной для показания хода и прогресса человеческого ума. Мы расходимся только в некоторых идеях, изложенных мною в начале моего сочинения об истории древней астрономии… Они относятся к тем древним и, так сказать, первобытным временам, которые в своей тьме содержат изобретение вещей…

Я сказал, что, рассматривая со вниманием состояние астрономии в Китае, в Индии, в Халдее, мы находим скорее остатки, чем элементы науки. Если вы видите домик крестьянина, построенный из голышей, смешанных с обломками прекрасной архитектуры, не заключите ли вы, что это остатки дворца, построенного архитектором, более искусным и более древним, чем обитатели этого дома? Народы Азии, наследники некоторого предшествовавшего народа, имевшие развитые науки, или по крайней мере развитую астрономию, были хранителями, а не изобретателями»[8].

Деламбер, хороший геометр-астроном, но менее Бальи сведущий в истории, с жаром восстал против этого мнения и опровергал его весьма плохими доказательствами.

Деламбер не знал состояния наук у древних индийцев. Либри в своей Истории математических наук решительно доказал это. Если бы дело шло только о принятии того или другого из двух противоположных мнений, то мы стали бы на сторону Бальи, отвергая, однако же, его идею первобытного народа, исчезнувшего во тьме прошедшего. Всеобщая история кажется нам весьма скудною сравнительно с пространством земель, обитаемых людьми с незапамятных времен, и с длинным рядом протекших веков; мы приведем, однако же, более или менее неполные свидетельства, доставляемые нам историей.

Около пятого века до начала нашего летосчисления, когда Геродот посетил Вавилон, он нашел огромный город, нечто вроде Лондона, Парижа или Пекина. Эта азиатская столица была наполнена памятниками, уже очень древними. Знаменитая башня Бела, имевшая такую огромную высоту, могла ли быть чем-нибудь иным, а не великолепною астрономическою обсерваториею? Как мы сказали выше, халдеи имели собрания наблюдений над звездами, восходившие за тысячу девятьсот лет назад. Во времена Александра греки, бывшие еще весьма несведущими в астрономии и притом не могшие выйти из тесного круга своих космогоний, получили из рук Каллисфена астрономические наблюдения, сделанные в Халдее, но не умели ими воспользоваться. Каллисфен нашел их в Вавилоне; не заставляет ли это предполагать, что в этом громадном и весьма древнем городе существовали первые астрономы и что в Халдее астрономические наблюдения производились с самых отдаленных времен?

Можно даже предложить себе вопрос, не открыли ли халдеи действительной системы мира, т. е. неподвижности Солнца и движения Земли и мелких планет вокруг центрального светила? Следующее обстоятельство если не доказывает этого, то дает возможность предполагать.

Ни Гиппарх, ни Птоломей ничего не говорят о кометах: они даже не называют их. Между тем Сенека в своих Вопросах о природе вполне объясняет, что это – блуждающие светила, пробегающие пространства по общим и постоянным законам.

«Кометы, – говорит римский автор, – суть вечные произведения природы. У них есть известный путь; они удаляются, но не перестают существовать. Если для них нет зодиака, то это потому, что небо свободно во все стороны и что повсюду, где есть пространство, может быть движение. Неизвестно, появляются ли они вновь через правильные промежутки; их появление редко; люди могли до сих пор исследовать течение пяти планет; настанет день, когда усилия многих веков откроют вещи, ныне сокрытые. Тогда определят, в какую область удаляются кометы, почему они так далеко уходят от других светил, каково их число, величина и пр.».

Сенека не был ни геометром, ни астрономом. Такое мнение не приходит вдруг и случайно в голову человека. Следовательно, Сенека только выражает здесь мнение, которое греческие писатели его времени и прежних времен приписывали древним халдеям. То же можно сказать, и еще с большею уверенностью, об истинной планетной системе. Почему халдеи не могли дойти до открытия истинной системы мира вследствие своих тысячелетних наблюдений, если Коперник, конечно, не имевший в своем распоряжении тех средств исследования, какие были у халдеев, достиг, помощию одних общих идей, наследованных от Халдеи, и фактов, занесенных в Алмагесту Птоломея, до открытия или, вернее, как он сам говорит, до восстановления найденной древними истинной системы мира?

Как бы то ни было, халдеи и египтяне, по-видимому, с незапамятных времен занимались астрономией. Эта наука была им необходима не только для земледельческих работ, но также для определения времени религиозных празднеств. Для этих двух целей точное разделение времени было настоятельно нужно, а этого разделения можно было достигнуть только посредством точного познания периодического движения небесных тел.

Из того, что говорит Геродот, по-видимому следует, что египтяне первые разделили год на двенадцать месяцев. Они основывали это разделение на фазах Луны, светила, наиболее удобного для наблюдения. Итак, год был лунный; он обнимал лишь период в триста пятьдесят четыре дня вместо трехсот шестидесяти пяти, составляющих средним числом наш теперешний год. Отсюда происходило, что после шестидесяти или семидесяти лет порядок времен года совершенно извращался. Зима была тогда, когда в египетских календарях стояло лето, и наоборот.

Имея перед глазами такое явное доказательство своей ошибки, египтяне стали наблюдать, чтобы лучше определить течение времен года и продолжительность года. Это был путь, который должен был привести к верному результату, хотя и не скоро. Первая попытка состояла в том, что год положили в триста шестьдесят дней, разделенных на двенадцать месяцев одинаковой длины. Разница с истинным годом была еще значительна; поэтому повторилось прежнее явление. Времена года снова стали заходить одно в другое, но порядок их извратился только по истечении тридцати четырех лет. Принялись за новое изучение, исправили предыдущие наблюдения и наконец составили год из трехсот шестидесяти пяти дней; расчет верный, за исключением маленькой разницы, замеченной самими египетскими астрономами.

Конечно, это был прекрасный результат, в действительности которого невозможно сомневаться, так как о нем свидетельствует история, Юлий Цезарь, возвратившись в Рим после взятия Александрии, где он совещался с жрецами этого города, приказал переделать римский календарь, который и расположили по египетскому году.

Подобно вавилонянам и индийцам, египтяне не умели предсказывать солнечных затмений; но они приблизительно предсказывали лунные затмения, именно полные. Так как эти явления повторяются периодически, чрез каждые восемнадцать лет (точнее – чрез 18 лет 11 дней), то можно было предвидеть их возвращение, не обладая теми познаниями, посредством которых новейшие ученые предсказывают затмения с удивительной точностью.

Египтяне занимались математикой; но не видно ни из чего, чтобы они сделали большие успехи в этой науке, кроме тех, которые относятся к прикладной механике. Невозможно подвергнуть сомнению их познания в практической механике. Стоит вспомнить их колоссальную архитектуру, эти огромные куски гранита и сиенита, которые были отрываемы ими от гор, соседних с Нилом, переносимы вдаль посредством каналов этой реки и воздвигаемы посреди песчаных долин; все это делалось способами, нам неизвестными, но, конечно, найденными неслучайно.

Можно сказать, что повсюду, где искусства достигли до известного совершенства, науки должны были сделать соответственные успехи. Есть необходимая связь между этими двумя обнаружениями человеческого гения. Можно ли допустить, чтобы без начал механики и геометрии египтяне могли воздвигнуть столько исполинских памятников и с точностью измерять землю, – дело для них важное по причине разливов реки, каждый год уничтожавших межи полей? Можно ли предположить, чтобы без этих наук они могли вырыть озера огромной величины, устроить каналы для распределения вод Нила, построить и употреблять в дело всякого рода искусные и сильные машины? Между машинами, устроенными древними египтянами для измерения времени и обращения светил, есть такие, которые требовали не только познаний, но и гения.

Медицина египтян, столь восхваляемая Ксенофонтом и другими греками, была задерживаема в своем успехе духом касты, в особенности же законом, который, может быть, спасая жизнь больных, ограничивал врачебное искусство почти одним благоразумием. Всякое лекарство, имевшее успех в лечении, было записываемо в храмах. Из всех таких испытанных средств составляли список, почти так, как у нас пишут Codex для употребления фармацевтов. Если медик употреблял лекарства, вписанные в эту священную книгу, он не отвечал ни за что, даже если бы больной умирал. Он мог, впрочем, пробовать и новые средства; но только, если больной в этом случае умирал, закон требовал, чтобы медик следовал за ним.

Понятно, что при таком законодательстве медик редко желал испробовать новое лечение или новое лекарство. Поэтому успехи медицины в Египте были ничтожны.

Вскрытие трупов было у древних египтян запрещено и даже считалось святотатством. Итак, анатомии они не знали. Между тем этот народ издревле был знаменит искусством бальзамирования. Так как закон предписывал производить бальзамирование, не вскрывая трупов и даже не открывая черепа, то операция была трудна; она требовала химических приемов, которые нам неизвестны.

С незапамятных времен египтяне умели обрабатывать железо. Они приготовляли из него всякого рода орудия и инструменты. По странному исключению, самое полезное из своих орудий, плуг, они делали из дерева. В течение многих веков египтяне не хотели изменить устройства этого существенного орудия земледелия, боясь оскорбить Изиду, которой они приписывали его изобретение.

Заключим несколькими словами о египетской философии. Об ней мало известно. Как у всех народов Востока, она сливалась с теологией и исчезала под эмблемами, из которых многие были собраны Гараполом, греческим грамматиком из Панокла. Это настоящие ребусы, которые не столько были прочитаны, сколько угаданы латинскими и французскими переводчиками. Все, что можно отыскать ясного в египетской философии, заключается в том, что она восходила к первым причинам и признавала верховное существо, изображаемое в виде человека, который держит скипетр и из уст которого выходит яйцо.

Это яйцо, символ мира или, скорее всего, что в мире рождается, произрастает, организуется, является, впрочем, во всех восточных теологиях: у вавилонян, персов, индийцев и даже у китайцев. Символическое яйцо этих народов стоит наряду со змеем, который встречается во всех древних теологиях и даже у народов нового мира.

Нам остается сказать еще об одном народе, который также находится на пути Греции и Египта и, по-видимому, разнес по различным нациям драгоценные элементы цивилизации. Дело идет о финикийском народе.

Известно, что финикиянам принадлежит слава замены идеографического письма фонетическим. Египетские жрецы отвергли это завоевание рождающейся цивилизации. Они предпочли сохранить символическое письмо как некоторый покров, полезный для их целей. Но народы греческого племени, не имеющие подобных причин для отвержения столь драгоценного благодеяния, поспешили принять алфавит, созданный финикиянами.

Одно это изобретение уже было бы достаточно для славы этого народа. Но нужно прибавить, что, будучи искусными мореплавателями, финикияне употребляли якоря для своих судов и умели определять свой путь по течению звезд и по различному виду неба.

Никакая другая нация не могла оспаривать у финикиян обладание морем. К ним нужно было обращаться за кораблями и матросами. Объездивши и исследовавши берега Средиземного моря, основавши колонии в Сицилии, в Сардинии и в Испании, финикийские мореплаватели решились пройти за Геркулесовы столбы. Они первые пустились в океан. Они проникли в гавани Галлии около тысячи двухсот лет до христианской эры. С практикой мореплавания связано немало различных познаний, и логика требует, чтобы мы их приписали финикиянам.

Огромные богатства, приобретенные торговлей, развили в высшей степени роскошь и вкус у обитателей Финикии. Всем известно, что им принадлежит изобретение пурпура, удивительного красильного вещества, столь любимого богатыми римскими патрициями. Город Тир был описываем еврейскими пророками как самый богатый и самый красивый город того времени.

Этими похвалами и свидетельствами удивления чужих народов да немногими указаниями древних писателей, к несчастью, ограничивается все, что известно о финикиянах. Грозный Александр, разоривший Тир, разом уничтожил памятники этой нации. Можно сказать, что он вычеркнул ее из истории. Блестящая и могущественная колония финикиян на берегу Африки, Карфаген, подвергся потом той же участи, как и Тир, его метрополия. Римляне одинаково уничтожили огнем его граждан, его стены и его архивы. Таким образом, ничего не осталось от этого народа, который, по древности своей цивилизации, был учителем и руководителем всех последовавших за ним народов.

Теперь мы наконец достигли эпохи, когда в Греции была основана школа Фалеса, так называемая Ионийская школа, или, вернее, эпохи семи мудрецов, между которыми уже блистали два великих человека, Фалес и Солон. Начинается новая эра для греческой цивилизации. Первый период, тот, который мы называли доисторическим, окончился. Люди, жизнь и труды которых мы станем рассказывать, начали собою философский период, т. е. период, когда философия, вышедши наконец из храмов, где так долго она скрывалась в темноте, распространяется по всей Греции, а отсюда переходит в значительную часть Европы и Азии.