Клавдий Гален родился в царствование императора Адриана, в 131 или 128 г. по Р.Х., в Пергаме, малоазийском городе, столице Понтийского царства. После Иппократа он величайший врач древности. Относительно его нам не приходится сожалеть, как о бессмертном Асклепиаде, о недостатке сведений. Все подробности его жизни мы можем заимствовать из его собственных сочинений. Несмотря на то что многие потеряны, их еще много осталось; автор столь пространно говорит о себе, своем семействе, учителях, друзьях и врагах, сочинениях и успехах, что, не останься даже других свидетельств, у нас было бы довольно материала, чтобы воздвигнуть ему памятник, какого достоин его гений[150].

Отец Галена был богатый и ученый архитектор, по имени Никон. Это был в полном смысле отличный человек, знаток словесности, кроме того обладавший обширными научными сведениями. Главнейшим его занятием была архитектура, но Никон был знаток и в философии, астрономии и геометрии.

Гален описывает свою мать не с очень лестной стороны, как будто желая оттенить отца. Он, впрочем, говорит, что она была хорошая хозяйка, верная жена – словом, добродетельная женщина; но добродетель эта была несколько дикого и бранчливого характера и гнала мир от семейного очага. Кроме того, она была скуповата, своенравна и вспыльчива до того, что кусала своих служанок. Никон жил с ней, как было только возможно, спокойный посреди бурь, привыкши к семейным передрягам и упражняясь в терпении, подобно Сократу с Ксантиппой.

Утешением Никона был сын. Он назвал его Гален (от γαλα, молоко), то есть мягкий, чтобы этим именем восполнить то, чего недоставало в семействе.

Когда ребенку пришло время учиться, отец сам занялся его воспитанием, чтоб внушить ему с юности начала справедливости, бескорыстия и благоразумия. Затем он поручил его учителям, славным в словесности и философии. В этом отношении город Пергам даже тогда представлял отличные средства.

Гален. Гравюра XVIII в.

Образовавшееся на развалинах Александровой монархии Понтийское царство имело счастье достаться образованным государям, которые славу свою полагали в покровительстве умственным трудам. Эвмены и Атталы, соперничая с Птоломеями Египетскими, прославили свое царствование учреждениями в пользу науки и поощрениями, способными привлечь и сделать оседлыми в их владениях писателей и ученых. Аттал, отыскав и скупив за дорогую цену рукописи в азиатских и греческих городах, повсюду, где образованность оставила следы, учредил в Пергаме библиотеку, которая мало чем уступала александрийской. Во времена Галена правда этого книгохранилища уже не было в его родном городе. Марк Антоний в порыве любезности приказал перевезти его в Египет в подарок Клеопатре. Можно полагать, что при этом, однако, было спасено не одно сокровище и что после в некоторой мере была восстановлена потеря стольких ученых богатств. Во всяком случае, в Пергаме остались ученые, преподаватели, образованная публика, любовь к искусствам, литературе и философии, словом, все то, что долго не переводится в большом городе, некогда бывшем одним из важнейших ученых центров в мире.

Призвание Галена к медицине обнаружилось не сразу. Сначала его занимало изучение геометрии; тут было не без отцовского влияния.

Совокупность знаний, составлявшая тогда философию, привлекла затем Галена. Философские школы, со смерти Аристотеля, размножились тогда по всему Востоку.

Первыми учителями Галена были стоики. Он не довольствовался устным изложением учения; он прочел сочинения Хрисиппа и других знаменитейших философов этой школы. Он рассказывает даже, что, несмотря на молодость, он старался опровергнуть или истолковать некоторые из их положений.

Гален скоро из этой школы перешел к академикам, которые носили еще это имя, хотя значительно уклонялись от начал Сократа и Платона. Тогдашние академики далеко не были в согласии между собою. То же замечание Гален прилагает и к стоикам.

Без сомнения, Никон помогал своему сыну в произнесении этих суждений; этот превосходный человек сопровождал сына ко всем учителям, стараясь оценить не только их учение, но образ жизни и нравы.

Гален был благодарен отцу за такую трогательную заботливость. Вот в каких выражениях он воспроизводит советы, полученные от мудрого Никона:

«Никогда не увлекайся слепо и неразумно никакой сектой; изучай долго, терпеливо учение каждой из них и, когда изучишь и проникнешь в него, взвесь его достоинство. Таким образом ты заслужишь одобрение людей умных и просвещенных. Секты – ужасные деспоты; сделаться рабом одной из них, значит отказаться от всякой свободы мыслей и действий…»

Он говорил еще:

«Будь правдив, умерен, храбр, благоразумен; избегай неумеренных желаний; прежде всего отыскивай истину; будь во всем верен самому себе, неколебим в своих основах, тверд в твоих решениях; какой бы ветер ни подул, не дозволяй ему увлекать себя; будь вечером тем, чем был утром».

Эти мысли не состарились, ибо правда и красота неизменны и не зависят от разности времени и мест. Всякий еще может воспользоваться ими. Гален прибавляет:

«Отец научил меня не дорожить славой и почестями. Ни оскорбления людей, ни их несправедливости, ни потеря почестей не могут возмутить мира души моей. Подобные вещи не в силах совратить меня с разумного пути. Я не забочусь, чтоб нравиться людям. На меня не действуют ни лесть одних, ни порицание других. Я не больше забочусь об общем одобрении, как о том, чтобы обладать всем. Что касается телесных благ, то мне довольно быть здоровым, не чувствовать голода и жажды, быть прикрытым от холода; на остальное я не обращаю внимания».

Гален, желая изучить все философские мнения, которые пользовались уважением в его время, стал слушать уроки перипатетиков; он нашел, что они последовательнее и не столь разногласят между собою, как первые его учителя.

Некоторое время он посещал также эпикурейцев, которых учение отверг совершенно. Что до других сект, то мы видели, что он иначе судил о них; он уверяет, что извлек из них равную пользу, принимая от каждой то, что считал наилучшим.

Мы полагаем, что в этом выборе его руководил всегда отец; стало быть, он принадлежал к эклектикам, но он ничего не говорит об этой философской секте.

Гален говорит еще, что он хорошо знал арифметику, геометрию и логику.

Этот семнадцатилетний юноша был, следовательно, хорошо приготовлен! Тогда он предался изучению медицины. Какие обстоятельства побудили его к этому?

Сны играют великую роль в жизни Галена. Мы увидим, что во сне он получил совет бежать из Рима; Эскулап явился ему во сне, чтоб отсоветовать ему сопровождать императора Марка Аврелия во время германской войны. Эскулап также явился ему, чтоб прописать средство против внутренней мучившей его болезни, и он вылечился.

На сей раз, сон, присоветовавший ему заняться врачебным искусством, приснился не лично ему, а его отцу Никону.

Ни отец, ни сын не считали себя вправе противиться такому приказанию. Юный Гален стал изучать врачебное искусство, но по совету Никона не бросил совсем философии.

Учителей врачебного искусства было в то время не меньше учителей философии, и они настолько же уклонились от Иппократа, как философы – от Платона и Аристотеля. В продолжение долгого времени не являлось гениальных людей, которые могли бы поддержать врачебное искусство на той высоте, на какую вознесли его великие люди Периклова века; оно быстро падало и в своем падении раздробилось и разбилось на множество системок, узких и исключительных, которые породили столько же школ; в каждой школе были свои главы и ученики. Мы рассмотрим вкратце медицинские школы, существовавшие в Греции и Малой Азии в то время, как явился Гален.

Во-первых, существовала методическая школа, ведшая свое начало от Эрасистрата, внука Аристотеля, и считавшая вторым своим основателем Фемисона Вифинского, знаменитейшего из учеников Асклепиада. Эта школа славилась больше всех во времена Галена, и ее господство длилось около четырехсот лет. Методики считали изыскание причин пустым делом и из системы пренебрегали, потому что оно, по их мнению, основывалось на слишком сомнительных данных. Они ограничивались во всяком болезненном состоянии отысканием аналогий и признаков, общих многим болезням. Все их учение основывалось на этих общих аналогиях.

Догматики признавали своим главою Иппократа, потому что он научил врачей обсуждать опыт, который притом считал за основу науки. Они весьма остроумно поддерживали против эмпириков мнение, что без помощи разума нельзя производить точных опытов, ни извлекать наведений, которые должны направлять медицинскую практику. Для них было недостаточно характеризовать болезнь совпадением случаев, определяющих род болезни; они хотели еще знать причину этих случаев, и полагали, что наука преимущественно заключается в этом изыскании.

Догматики приписывали также большую важность анатомии, которую считали за существенную для врачебного искусства приготовительную науку. По их мнению, никто не должен заниматься этим искусством, если предварительно не изучил строения человеческого тела, места и относительного положения его различных частей.

Догматизм, в таком смысле, является системой, которая более или менее ясно господствовала в практике всех великих врачей. Но эта первичная школа подразделялась, и всякий учитель прибавлял свое к системе. Существовало и учение Эзофила, и учение Эрасистрата, и учение Асклепиада; все трое имели притязание продолжать и развивать учение Гиппократа и причислялись к догматикам, хотя их трудно было согласить между собою. Их ученики совершенно изменили сущность системы, отведя слишком большое место рассуждениям. Они пустились в тонкости, запутались в пустых предположениях о тайных причинах болезней. В то же время пренебрегали видимыми причинами. Больной становился предметом бесконечных споров и столь противоречивых рассуждений, что самые простые случаи становились нерешительными и затрудняли практику в выборе лекарства.

Такова была история этой школы до ее поглощения школой пневматиков, которые сообщили ей свой основной принцип.

Догматики уже назвались пневматиками в то время, когда методики достигли вершины своей славы и известности. Пневматики принимали начало невещественной природы, некий дух (πνευμα), действие которого внутри тела определяло здоровье или болезнь. Зародыш этого учения можно найти еще у Платона и особенно у Аристотеля, описавшего даже пути, которыми эта пневма вводится в кровь. От Аристотеля пневма перешла к стоикам, которые ее влиянием объясняли телесные отправления.

По этому невещественному жизненному началу пневматики могут быть рассматриваемы как родоначальники современных медиков-виталистов.

Несмотря на влияние, которое они приписывали пневме в произведении болезней, эти ученые приписывали также великое значение смешению и равновесию влаг.

Пневмато-догматическая школа оказала великие услуги патологии, открыв много новых болезней, хотя ее можно упрекнуть за чрезмерную дробность в этом случае. Пневматики, полагая, что диалектика была необходима для успеха науки вообще, чрезмерно занимались ею. Они также приобрели привычку спорить и придавать словам тонкое значение, вследствие чего потеряли из виду изучение вещей. Если они имели страсть догматизировать до слияния с догматиками, то после этого слияния этот недостаток должен был чрезмерно увеличиться.

Пневматики признавали своим главой Афенея из Атталии в Киликии; по словам Галена, единственно он может быть назван пневматиком в строгом смысле слова.

Афеней практиковал в Риме и был в большой славе.

Ученики Афенея постепенно уклонились от начал учителя. Одни приблизились еще больше к методикам, другие – к эмпирикам. Таким образом, выродившаяся школа называлась то эклектической, или пневмато-эклектической, то эписинтетической.

Заметим, что это слияние медицинских школ было порождено слиянием школ философских. Анархия в главной науке, то есть в философии, предшествовала и определила беспорядок в частных науках. Все науки, впрочем, погибали вследствие того же недостатка, избытка диалектики, которая заставляла забывать о вещах ради слов, и породила, начиная с этого времени, истинную схоластику.

При этом плачевном состоянии школ порой, однако, появлялись люди высоких дарований. Таков был Аретей Каппадокийский, которого Кювье считает за величайшего после Гиппократа врача древности и который неоспоримо был одним из лучших медицинских писателей.

Аретей, кажется, жил при Нероне. На это указывает тот факт, что он говорит о лекарствах, приготовленных Андромахом, врачом Нерона и автором поэмы о Терияке. Аретей, стало быть, был современником Плиния естествоиспытателя. Вероятно также, что он жил в Италии, ибо часто упоминает о винах Фалерна и других мест Италии. Удивительно поэтому, что ни Плиний, ни сам Гален ни слова не говорят об этом славном человеке.

«Эти странные умолчания, – замечает Кювье, – доказывают редкость библиотек в то время и объясняют, каким образом талантливые люди могли оставаться в неизвестности в продолжение многих веков.

Быть может, причиною малого числа читателей было то, что Аретей писал на ионийском наречии.

Гален оказывает помощь гладиатору, раненому в Пергамском колизее

Аретей, воспитанный на началах пневматиков, впоследствии прибавил к ним начала школы эклектиков, не оставляя учений, которые составляли основание первой школы. По его мнению, все жизненные явления производятся некоторым дыханием, которое идет из легких в сердце и из сердца в артерии, разносящие пневму по всему телу. Аретей, будучи отличным анатомом, оставил весьма точное описание полой вены и воротной вены. Но, подобно всем другим пневматикам, он говорил, что эти вены исходят из печени, – ошибка довольно странная в школе, которая связывала себя с учением Аристотеля, ибо Аристотель знал и описал, что эти две вены исходят из сердца.

Так как сердце есть фокус жизненной силы и души, то от этой оживляющей его пневмы, смотря по ее качествам, должна зависеть большая часть болезней. Например, подвздошные страдания зависят от «холодной и бездейственной пневмы, которая, не имея возможности подняться ни вверх, ни вниз, остается и долго вращается в извилинах тонких кишок». Падучая болезнь происходит от расстроенной пневмы, которая приводит все тело в беспорядочное движение.

Аретей часто искал происхождения болезней и их симптомов во внешней температуре. Оставаясь в этом случае верным учению пневматиков, он считал холод и сухость за причину старости и смерти и приписывал холоду и влажности различные хронические болезни.

Аретей имел сведения в анатомии гораздо большие, чем кто-либо из его современников. Доказательством этому служит то, как он говорит о болезнях. Кювье, как уже замечено, не боится сравнить его с Гиппократом в отношении точности описаний. Его практические способы лечения также весьма одобряются. Они были немногосложны и часто ограничивались предписанием диеты на основании правил Гиппократа. Когда нужно было давать лекарства, Аретей употреблял только простые. Это было большой оригинальностью в то время, когда фармакологический монстр, терияк господствовал между врачебными веществами.

Эмпирики были прямо противоположны догматикам. Они хвалились, что превосходят все другие школы своей древностью. Очевидно, они имели право на это. Первые попытки медицины необходимо были чисто эмпирические, а потому эмпирики могли славиться, что ведут свою науку древнее, чем от Гиппократа. Этого преимущества не было причины оспаривать, потому что оно не давало им права быть хорошими врачами. Впрочем, они были все-таки лучше новейших эмпириков, которых имя служит синонимом шарлатанов, и единственная цель которых – сбыт лекарств.

У греков и римлян, особенно в эпоху, о которой идет речь, эмпирики были истинными врачами. Они изгоняли из медицины рассуждение и оставляли только опыт; но это только половина гиппократовского учения! По их мнению, знания, основанные на опыте, менее других могли привести к ошибке. Однако истинный эмпирик принимал опыты других, как и свои собственные. Он собирал для своего употребления описания различных болезней и их лечения, чтобы следовать им на практике. И так дело не обходилось без рассуждений, которых так боялись эмпирики. Это, стало быть, была система, которая, подобно многим другим, сама того не зная, исправляла свои ошибки собственными противоречиями.

Изыскание врачебных средств было главной заботой эмпириков. Не боясь умножать их при помощи смелых попыток, от которых страдали только больные, они открыли и сохранили для медицины множество действительно полезных лекарств.

Среди такой-то ученой сумятицы приходилось пробивать себе дорогу юному Галену, когда он девятнадцати лет принялся за изучение медицины.

Анатомии его учил Сатир, а гиппократовской медицине – Стратоник. Он слушал также заклятого эмпирика Эсхриона. Стало быть, он изучал самые противоположные системы.

В продолжение трех лет он колебался между противоположными школами и тщетно старался выйти на прямую дорогу.

Галену был двадцать один год, когда умер его отец. Преждевременная смерть Никона, который был его нежным и опытным руководителем, должна была еще более усилить его научные сомнения. Приобретенные им знания до сих пор служили только к усилению его умственной безурядицы. Он сам говорит, что изучил столько противоположных систем у стольких учителей, что необходимо впал бы в скептицизм, если б ум его не имел склонности к точным геометрическим доказательствам.

Богатства, доставшиеся ему в наследство от отца и которые, по всей вероятности, скупая мать не растратила, были для него важным пособием в этот критический период его жизни. Они позволили ему путешествовать ради пополнения образования.

Сперва он отправился в Смирну, где учился у знаменитого анатома Пелопса. До своего отъезда из Пергама он уже написал три сочинения, О сечении матки, Болезнях глаз и О врачебном опыте. Он говорит, что он во время пребывания своего в Смирне написал три другие, в которых ограничился воспроизведением начал своего учителя.

Хотя Гален не обладал вообще скромностью, но он не приписывает никакого значения этим первым опытам, потому что одно он подарил товарищу, другое – некоторой кормилице. Но он с некоторым огорчением вспоминает, что одно из этих сочинений, переходя от одного друга к другому, попалось в руки литературному вору, который приделал к нему предисловие и прочел публично как свое сочинение.

Гален из Смирны поехал в Коринф, чтоб заниматься под руководством Нумизиана, также знаменитого врача. Он объехал с ним все прибрежье Средиземного моря. Гален упоминает еще о дюжине врачей, которых он слушал во время этого странствования с научной целью.

Почти все преподаватели, учившие в этих местах, были ученики ученого Квинта. При жизни Квинт основал школу и весьма прославился своими высокими познаниями в анатомии. К несчастью, он не оставил ни одного сочинения. Все юные врачи, желавшие узнать учение этого знаменитого учителя, искали его у его учеников; так поступил и Гален.

Может быть, никто с таких ранних лет так широко и с таким постоянством не приготовлялся к изучению наук, как Гален. Желая все человеческое знание положить в основу медицине, он возвышал ее уже своим высоким пониманием и готовился придать ей величие науки энциклопедической. Коротко ознакомившись со всеми философскими школами, слушая поочередно всех, кто мог ему изъяснить тогдашние разнообразные системы анатомии и физиологии, владея, кроме четырех греческих наречий, языками латинским, персидским и эфиопским, путешествуя почти всегда пешком, чтобы все лучше видеть и наблюдать, Гален по наилучшему и самому обширному способу собирал материалы, для того чтоб воздвигнуть памятник своего гения.

Таким образом, он прибыл в Египет двадцати трех лет. Он хотел пополнить свое образование в городе, который тогда сделался величайшим центром греческой цивилизации; мы говорим об Александрии.

К сожалению, Александрия по отношению к наукам не была уже тем, чем была во времена первых Птоломеев, когда эти государи, ради поощрения физиологических изучений, удостаивали браться сами за скальпель. Ученые всех стран света, которые продолжали стекаться в этот город, занимались меньше наукой, чем литературой, критикой, историей и в особенности мистической философией. Смесь греческих идей с египетскими и иудейскими, не говоря уже о туманных учениях вавилонских магов и индийских гимнософистов, произвели в Александрии второе вавилонское столпотворение. Поэтому естественные науки там мало разрабатывались, за исключением анатомии, которая сделала значительные успехи.

Но последнее было очень важно для Галена. Анатомии обучали в различных египетских училищах. Но при этом не прибегали к рассечению трупов; употребляли только человеческие остовы. Когда остовов было недостаточно, рассекали ближайших к человеку животных. В это время в самом деле в Александрии перестали рассекать человеческие трупы.

Гален пробыл пять лет в Александрии. Он сделал необыкновенные успехи в анатомии. Хотя науки, преподававшиеся в Александрии, сохранили здесь более чем где-либо, философский характер, но принципом, господствовавшим в этой школе, было их непосредственное применение к искусствам, промышленности или к какому-нибудь полезному предмету. Именно этот практический характер мы находим в деятельности Галена, гения философского и в то же время положительного. Учение Александрийской школы, конечно, должно было найти в нем большое сочувствие.

После пяти лет, проведенных в столице Египта, Гален, 28 лет от роду, богатый сведениями, там приобретенными, и в особенности тем высоким разумом, который увеличивает знание посредством дедукций и аналогий, отправился обратно в Азию, в свой родной город.

Постоянно жаждавший личных наблюдений и сведений, приобретаемых непосредственно, Гален не направился прямо в Пергам. Он посетил пешком Палестину и Сирию, чтобы узнать там рецепт и способ употребления opobalsamum, хирургического бальзама, приобретшего известность в эту эпоху, и чтобы собрать горной смолы и других естественных продуктов этих стран. Он остановился на острове Кипр, на котором находились рудники, достойные изучения, и посетил Лемнос, чтобы познакомиться с знаменитой печатной глиной, местным лекарством, бывшим в славе против ран.

Позднее, когда он покинул Пергам, чтобы отправиться в Рим, он еще раз пешком захотел пройти Фракию и Македонию, сгорая желанием все видеть и все записать. Вскоре по возвращении в Пергам Галену была вручена первосвященником этого города должность врача гладиаторов.

Таким образом, Гален имел случай применить к практике хирургию. Место, которое ему предложили, было первым вознаграждением за его анатомические познания. Это было также доказательством того, что он достиг в Египте больших сведений в анатомии и что сам он с нетерпением желал применить на практике свою науку.

Гладиаторы и атлеты у древних представляли обильный материал для хирургических упражнений. В Греции Иппократ составил свой трактат О переломах по хирургическим наблюдениям, сделанным в его время или раньше в гимназиях и в цирках.

Гален применил к лечению гладиаторов новый метод, придуманный им для лечения ран нервов, и этим способом вылечил множество людей, которых его сотоварищи до сих пор предоставляли параличу, происходящему от повреждения нервной ткани.

Итак, в продолжение первых лет своего пребывания в Пергаме Гален, хотя уже принялся составлять бесчисленные сочинения, долженствовавшие сделать его самым плодовитым писателем древней медицины, но особенно посвятил себя попечениям об атлетах в гимназии и о гладиаторах в цирке. Эти кровавые игры цирка, столь любимые в Риме, были приняты в Пергаме с таким же усердием и жаром. Рим предписывал миру законы вкуса.

Гален, может быть, провел бы всю свою жизнь в родном городе, не случись одного непредвиденного происшествия. В Пергаме открылось народное восстание. Наш молодой врач не очень любил уличные волнения. Он опасался их, как нарушающих спокойствие и тишину, которые необходимы для ученых занятий. И вот, так как народные возмущения продолжали волновать город, Гален решился покинуть свое отечество.

Рим со всеми своими прелестями, со всеми обольщениями, которые всемирная столица представляла для честолюбивого ума, Рим призывал его гений. Гален, сознавший свое достоинство, не задумываясь долго, отправился в этот блестящий центр цивилизации. Ему было тридцать три года, когда он прибыл в Рим.

Продолжая заниматься хирургией, он решился посвятить себя в особенности внутренней медицине.

В то время, когда Гален поселился в Риме, обстоятельства были малоблагоприятны для науки и для ученых. Необузданная роскошь, плод завоеваний на Востоке, до того ослабила души римлян, что они не имели более ни малейшего желания учиться. В городе не оставалось уже публики для ученых. Славою пользовались магики, которые заменили философов. Суеверия Востока вошли вместе с богатствами в императорский дом. По этому можно судить, в каком положении была там медицина при прибытии Галена. Он пришел, чтобы озарить светом совиное гнездо.

Его в высшей степени научная метода до того противоречила учению врачей Рима и даже унижала его, что вскоре против него составилась большая оппозиция. Надо также заметить, что он отчасти вызвал ее своими наставническими приемами и природным хвастовством, которое у него равнялось его гению. Он открыто хвастался, что знает то, чего ни один римский врач никогда не знал и чему даже никогда не думал учиться. Это была истина, но одна из тех истин, которые лучше не высказывать, особенно если они довольно ясны сами по себе. Раздраженные такими нападками, его противники сделались открытыми врагами. Они придавали ему самые смешные эпитеты, согласовавшиеся, однако ж, с его тщеславием. Они называли его λογιατρος (врач-резонер), θαυματοπιος (чудодей).

Рассказывая о брани и сарказмах своих противников, Гален старательно позаботился противопоставить им мнение значительных людей, которые говорили, что Аполлон Пифийский передавал устами Галена свои прорицания больным. Он также напоминает суждение о нем императора Марка Аврелия, который называл его князем врачей и единственным философом века[151]. Наконец Гален, усиливая суждение Марка Аврелия мнением, которое он составил о самом себе, осмеливался сравнивать себя с императором Траяном. Он говорил, что если Иппократ открыл медицине настоящий путь, то он, Гален, сгладил неровности на этом пути, подобно тому как император Траян сделал удобными дороги империи.

Гален, обладая глубоким знанием, не имел недостатка и в практичности. Он ловко умел воспользоваться случаем выказать свой практический талант. Он старался иметь влияние на толпу, поражать ее ум, с целью в короткое время приобресть множество клиентов. Впрочем, он не скрывал этих маленьких средств к упрочению славы. Он даже постановил их как правила для руководства врачей. Он говорит в одном из своих сочинений, что врач не должен пренебрегать случаями, которые иногда доставляет ему судьба для ускорения своей знаменитости, и что надо быть ловким и не упускать таких случаев. Опираясь на это правило, он рассказывает, каким образом, по прибытии в Рим, он нашел средство блеснуть у постели одного больного своим медицинским гением и с каким искусством он воспользовался происшествием, которое послала ему судьба.

Этот случай так характеристичен, что мы передадим его с некоторыми подробностями, взятыми из перевода, сделанного г. Фредериком Дюбуа, теперешним постоянным секретарем императорской медицинской академии[152].

Вскоре по прибытии в Рим Гален подружился с философом Главконом, без сомнения, потому, что этот философ получил высокое уважение к врачу Пергама и ни перед кем не скрывал этого. Однажды Главкон, встретившись с ним на дороге, подошел к нему и сказал:

«Мне известно, что вы делали иногда такие определения болезней, которые, по-видимому, происходят скорее от божеского внушения, чем от человеческого знания. Мне хотелось бы испытать не вас, но науку, чтобы видеть, действительно ли она обладает чудною способностью обнаруживать и предвещать то, что скрыто от большинства людей. Я только что оставил одного из моих друзей, больного; он сицилиец. Хотя сам он врач, но позвал лечить себя своего собрата. Не желаете ли вы навестить его вместе со мною? Посмотрим, легко ли вам будет определить его болезнь».

Гален соглашается, и вскоре они приходят к двери сицилийца.

При входе в переднюю Гален замечает, что из комнаты больного выносят сосуд с жидкостью слегка кровяной, похожей на помои от говядины. Эта жидкость, которую он мог видеть только мельком, была для Галена верным признаком того, что у больного поражение печени. Но он сделал вид, что ничего не заметил, и вошел с Главконом в комнату. Первым его делом было пощупать пульс у больного, чтобы убедиться, какого рода была болезнь печени: острая и воспалительная, или хроническая.

Состояние пульса показало ему, что он имел дело с воспалительной болезнью.

На окне стоял маленький горшок. Гален взглянул на него сбоку, и ему показалось, что в горшочке находятся листья иссопа, настоянные на медовой воде. Медовый настой иссопа был тогда классическим лекарством, необходимым питьем против плерезии.

Итак, медовый настой иссопа, находившийся на окне Сицилийца, доказывал, что больной считал себя страдающим плерезией. Он действительно чувствовал боль при основании груди, кашлял и дышал слабо и часто. Очень естественно, что он воображал себя больным плерезией и что, следовательно, его лечили от этой болезни.

Гален понял все это. Он собрал мысленно все эти данные, твердо решившись воспользоваться, как он сам говорит, «посылаемым судьбою случаем внушить Главкону высокое понятие о своих способностях».

Он садится у постели больного и, положив руку с решительным видом на правую сторону тела, к ложным ребрам.

«У вас болит здесь, – говорит он, – здесь ваша болезнь!»

«Совершенно справедливо», – отвечал больной.

Главкон, который думал, что одно только исследование пульса дало возможность Галену с такою точностью и так скоро открыть местопребывание болезни, просто не верит своим глазам. Удивление его этим не кончилось.

«Вы подтвердили, – сказал Гален больному, – что у вас действительно боль печени. Вас должен также от времени до времени тревожить кашель сухой и без мокроты».

Едва он произнес эти слова, как на больного нашел припадок того рода кашля, который только что охарактеризовал Гален.

Удивленный Главкон, не будучи в состоянии удержать порыва своих чувств, стал рассыпаться в похвалах.

«Погодите, – прибавляет Гален, – это еще не все, что мое искусство позволяет мне открыть. Я сейчас скажу вам вещи, справедливость которых вы тоже должны будете признать. Когда вы делаете глубокий вздох, – сказал он больному, – страдание печени усиливается, и вы как будто чувствуете тяжесть в правом подреберье!»

Слыша эти слова Галена, сицилиец был поражен изумлением, и ему оставалось только выражать свое удивление вместе с другом.

Видя, что дела принимают такой хороший оборот, Галену очень хотелось сделать замечание о плече. Действительно известно, что в болезнях печени чувствуется боль или какое-то напряженное состояние пониже лопатки. Но он боялся слишком заходить вперед из опасения испортить только что сделанные им успехи. И потому он с некоторою осторожностью спросил больного:

«Не чувствуете ли вы некоторого рода дерганья в плече?»

Чрезвычайно удивленный, больной тотчас же признался, что он испытывал это особенное ощущение.

Как ловкий человек, Гален самое поразительное открытие приберег к концу.

«Я узнал, – сказал он больному, – какая у вас болезнь. Теперь я скажу вам, какую болезнь вы себе приписываете!»

Это было произнесено с такой уверенностью, что больной, удивленный до последней степени, пристально смотрел на врача-оракула, в сильном нетерпении ожидая, что он скажет, а Главкон восклицал, что после всего им слышанного его более ничто не в состоянии удивить.

«Вы воображаете, что у вас плерезия!» – сказал Гален торжественно.

Больной и Главкон подтвердили его слова, также и сиделка при больном, которая только что прикладывала на грудь сицилийца масляную примочку, считавшуюся отличным средством против плерезии.

Произведя желанный эффект, Гален удалился, довольный тем, что до такой степени поразил философа и больного, который сам был врач.

«С тех пор, – говорит он, – Главкон составил самое высокое мнение о моей личности и о врачебном искусстве, а он перед этим весьма мало уважал врачей и медицину».

Некоторые назовут такой поступок шарлатанством. Но в императорском Риме, где было столько других грехов, такое шарлатанство было делом простительным. Кроме того, в этом случае Гален обнаружил такую догадливость и проницательность, какою шарлатан вряд ли мог бы владеть.

Много шума наделало излечение философа, перипатетика Эвдема; он страдал четырехнедельной лихорадкой и усилил ее втрое неумеренным употреблением териака. Философ Эвдем мог заплатить Галену только прославлением его искусства; иное было с другим больным. Консул Боэций пригласил пергамского врача лечить свою жену от опасной болезни. Гален вылечил ее и получил от консула награду в четыреста золотых монет.

Трогательно видеть, как Гален, имея практику в лучших домах Рима, имея самых высоких клиентов, находит время бывать два раза в день в деревне, чтобы лечить своего слугу-бедняка, страдавшего воспалением глаз.

Беспрерывно возраставшие успехи пергамского врача возбуждали зависть его врагов. Гален в своих сочинениях горько жалуется на своих собратий. Он говорит, что врачи обвиняли его в занятиях волшебством, потому что он согнал опасную опухоль одним кровопусканием и вылечивал от падучей, привязывая на шею больным корень преона. Такие волшебные излечения были не под силу римским врачам.

Неотступные просьбы Боэция и других знатных римлян заставили Галена решиться открыть курс анатомии. Этот курс посещали все интересовавшиеся еще наукой. Говорят, между слушателями были сам Боэций, претор Тергий Павел, дядя императора Барбар и Луций Север, тогда консул, позже император; наконец ученые, как например философ Эвдем, о котором упомянуто выше, и Александр Дамасский.

На лекциях было также много врачей и молодых людей, являвшихся в качестве учеников.

Лекции читались в храме Мира. На рисунке, находящемся против этой страницы, изображен этот важный эпизод из жизни нашего героя.

Гален рассекал перед этой блистательной аудиторией множество всевозможных животных. Рассекались даже слоны. Это последнее рассечение позволило ему доказать присутствие у слона желчного мешка в противность мнению современных врачей и естествоиспытателей. Еще до рассечения он утверждал, что у слона двойное сердце, как у всех дышащих воздухом животных. Присутствовавшие на лекции врачи, напротив, поддерживали мнение Аристотеля, что у слона тройное сердце.

Изложив статическую анатомию, Гален перешел к динамической, то есть стал рассекать живых животных. Опытами над свиньей он доказал, что если перерезать один из прибавочиых нервов, то голос животного ослабевает и что он совершенно исчезает, если перерезать оба нерва.

Новейшие физиологи, производя опыты над живыми животными, обычно перерезывают оба прибавочные нерва, чтобы лишить животное способности кричать. Знает ли экспериментатор – довольно жестокий, ибо он лишает при этом животное не возможности страдать под скальпелем, а только выражать боль, – знает ли он, что этим способом мы обязаны Галену? Гален выполнял эту требующую значительного искусства операцию с ловкостью, которой удивляются даже современные нам анатомы. Кроме того, он делал множество других трудных операций. Упомянем только о перфорации (прободении) грудной полости. Он был настолько искусен, что мог отнять у животного несколько ребер, не повреждая подреберной плевы, т. е. серозной оболочки, выстилающей внутренность грудной полости.

Эти прекрасные опыты производились ради подтверждения его теории дыхания. Но эта теория была ошибочна в главном пункте. Гален, вместе с Аристотелем и всеми древними физиологами, полагал, что воздух проникает в легкие только для освежения крови.

Новейшие химия и физиология доказали совершенно противное. Кислород воздуха, входя в кровь человека и животных, обусловливает не холод, а жар. Более полным образом ошибаться невозможно.

В Риме не было ни больниц, ни амфитеатров, приспособленных для таких лекций. Поэтому вероятно, что Гален, как мы уже сказали, читал лекции и производил анатомические опыты в храме Мира, – тем более вероятно, что у ученых было в обычае собираться там, чтоб сообщать друг другу о своих работах и рассуждать об открытиях. Было также в обычае хранить там свои сочинения. Гален положительно говорит нам, что он отдал на хранение в храм Мира некоторые из своих сочинений, именно сочинения об анатомии, написанные им в Риме.

Гален не любил народных возмущений; недолюбливал он также и чумы.

Гален жил в Риме около трех лет; его помощи жаждали все больные, у него была богатейшая практика, начиная с императора, как вдруг в городе обнаружилась чума. Галену было тогда тридцать семь лет.

Он обладал правильным и сильным умом, но нравственной смелости у него не было. Ему недоставало стоицизма, необходимого врачу, желающему быть достойным своего высокого и благодетельного призвания. Быть может также, что, будучи в Риме иностранцем, явившимся в столицу мира единственно ради развития своих талантов и для того, чтоб составить состояние, он считал себя вправе бросить свои занятия, когда ему заблагорассудится. Притом, в выродившемся императорском Риме нравственное чувство было настолько слабо, что никто даже не думал истолковывать в дурную сторону поведение врача, столь явно нарушавшего свои обязанности.

Вот наши объяснения поведения Галена в этом случае; он сам, впрочем, не позаботился оправдаться в своем действии перед потомством. В самом деле, он, нисколько не думая извинять себя, рассказывает об этом очень просто, как о самом естественном поступке.

«Tribus vero praeterea annis, – говорит он. – Roma versabam, ingruente magna peste, confestim, urbe excedens, in patriam properavi»[153]. «Я жил в Риме около трех лет, как обнаружилась жестокая чума, и я тотчас оставил город и воротился на родину».

Пергамский врач столько же не поцеремонился бежать от угроз чумы, как поэт Гораций – бросить свой щит и бежать от победившего врага: Disjectâ non bene parvulâ.

В новейшие времена врач Сиденгам убежал из Лондона, где свирепствовало поветрие. Но, взамен нескольких разительных примеров нравственного падения, сколько врачей, от древних времен и до наших дней, благородно понимали свой долг и в минуту опасности представляли удивительные примеры самопожертвования, самоотречения и благородства! Сколько врачей, будто ради того чтобы загладить постыдный поступок Галена, погибли во время поветрий жертвами науки и человечности!

Итак, Гален постыдно бежал от чумы. Он удалился в Кампанию. Но от Рима до Кампании было недалеко. Поветрие распространилось, и он бежал в Брундизиум, откуда морем отправился в Пергам.

Он покинул родной город из страха народного возмущения; он бежал из Рима и вернулся в Пергам из страха поветрия!

Марк Аврелий и не подумал жаловаться на поступок Галена. Он вспомнил о беглеце, только когда ему понадобилась его помощь.

Марк Аврелий и Луций Вер, царствовавшие в то время вместе, решили отправиться походом в Германию. Они собрали войска в Аквилее и намеревались войти в Германию, напав на квадов и маркоманов. Оба императора желали иметь при себе опытного хирурга, как лично для себя, так и для войска. Они просили Галена присоединиться к ним в Аквилее.

Гален повиновался, но против воли. Оставив не совсем охотно Пергам, он по обычаю отправился пешком через Фракию и Македонию, удлиняя намеренно дорогу в надежде найти какой-нибудь приличный предлог, чтоб не сопровождать императоров в Германию (sperans interea excusationem nancisci). Притом чума еще не прекратилась ни в Риме, ни в окружающих городах.

Его опасения, впрочем, скоро оправдались. Едва прибыл Гален в Аквилею, в римский стан, как чума разразилась в городе. Настало общее бегство. Оба императора с несколькими офицерами и солдатами бежали в одну сторону, Гален с некоторыми друзьями в другую.

– Мы бежали! – восклицает он. Evasimus!

Гален присоединился к императорам на дороге в Рим, где чумы уже не было. Но один из них, Луций Вер, был поражен апоплексией, и Галенова наука оказалась бессильной против такой болезни.

Марк Аврелий не покидал плана идти в Германию и настаивал, чтобы Гален сопровождал его. Гален наконец отказался наотрез. Он объявил, что Эскулап явился ему во сне и запретил отправляться в Германию.

Марк Аврелий удовольствовался этим ответом. Он отправился в путь без врача. Он только приказал сказать Галену, что хотя Эскулап и запретил ему отправляться в Германию, но, конечно, не приказывал ему уезжать из Рима, и что он, император, просит его остаться в Риме и внимательно наблюдать за здоровьем его сына Коммода.

Итак, Гален недолюбливал не только восстаний и чумы, но также и войны.

А возмущение, эпидемии и война – все эти три язвы требуют усилий врачебного искусства.

У Марка Аврелия, этого великолепного государя, были две слабости: он верил в магию и в териак. Во всех важных случаях он спрашивал совета у халдейских астрологов, славившихся тогда познаниями в тайных науках. При малейшем нездоровье он прибегал к териаку.

Териак был знаменитое лекарство, принесенное в Рим Андромахом, врачом Нерона; оно было изобретено лично самим царем Митридатом, великим врагом римлян.

Териак, это царственное лекарство, одно из сокровищ, отнятых у понтийского царя, весьма усовершенствовался на римской почве. У Митридата в состав его входило пятьдесят четыре вещества, в Италии число это почти удвоилось, и достоинства его возвысились до чрезвычайности вследствие прибавления к нему мяса виперы, о чем Митридат, царственный аптекарь, и не мечтал.

Если римские императоры завоевали териак, то териак в свою очередь завоевал их. Объяснимся. Марк Аврелий чувствовал к териаку влеченье, род недуга. Все чаще и чаще принимая его, он наконец стал употреблять его ежедневно, вечером и утром. Он почти питался этим лекарством и принужден был иметь при себе достаточный запас его, ибо оно сделалось необходимым ему для сохранения жизни.

Regis ad exemplar totus componitur orbis. Пример государя заразил знать; при дворе Марка Аврелия все взапуски пичкались териаком. А потому приготовление этого лекарства было делом великой важности, и приготовление его нельзя было поручить встречному цирюльнику. Оно было поручено величайшим знаменитостям врачебного искусства и совершалось с особой торжественностью.

Поэтому Галену, незадолго до похода в Германию, было поручено лично приготовить в императорском дворце териак для Марка Аврелия и его августейшего семейства: ad usum Delphini.

На этом-то историческом факте и основалось мнение, что Гален содержал в Риме аптеку, что несправедливо. У греческих и римских врачей было в обычае держать у себя некоторые лекарства, которые требуются почти ежедневно. Гален следовал примеру своих собратий. Иногда он заставлял приготавливать лекарства для своих больных при себе или по своему указанию; но он вовсе не был одним из фармокополов, истинных аптекарей в Риме.

Из того факта, что Гален приготовлял териак для Марка Аврелия, не следует также заключать, что он был полифармах, то есть любитель сложных лекарств. Без сомнения, он употреблял некоторые смеси, но вообще предпочитал простые лекарства. Подобно Гиппократу, он старался по возможности заменять лекарство правильным питанием и диетическими правилами.

Марк Аврелий, как сказано, оставляя Галена в Риме, приказал тотчас призвать его к своему сыну Коммоду, если этот заболеет или просто почувствует себя дурно. Вследствие этого поручения Гален чаще жил в загородном доме, близ жилища молодого принца. В этом уединении он написал несколько сочинений, между прочим, превосходный трактат о назначении частей человеческого тела (de usu partium).

Случай, предвиденный Марком Аврелием, представился. Принц заболел лихорадкой, сначала показавшейся довольно опасной. Гален вылечил его, и Фавстина, мать Коммода, в радости объявила во всеуслышание, что Гален «показал на деле, каков он, между тем как другие врачи отделываются только словами».

Гален также любил поговорить, но он по крайности оправдывал слова делами.

Когда он был в такой славе, он вылечил еще другого сына императора, причем верно предсказал исход болезни в противность предсказаниям других врачей.

Первое пребывание Галена в Риме длилось года четыре или пять. Неизвестно, даже приблизительно, сколько времени жил он там второй раз, остался ли он в Риме до конца жизни или возвратился на Восток.

По крайней мере положительно известно, – ибо это следует из его собственных сочинений, – что он оставался в Риме в продолжение отсутствия императора, длившегося четыре года, и некоторое время после, ибо он упоминает о болезни, от которой вылечил императора по его возвращении в столицу.

Некоторые биографы Галена утверждают, что он уехал из Рима не старее сорока лет, вернулся в Пергам и не выезжал уже из своего родного города. Это мнение трудно согласить с фактами, извлекаемыми из сочинений Галена. Другие утверждают, что он выехал из Рима и вернулся в Пергам в 180 г. христианской эры, после смерти Марка Аврелия, но также не основываясь ни на каком положительном доказательстве. Некоторые столь же бездоказательно утверждают, что Гален поехал в Палестину, чтоб быть свидетелем чудес Христовых, и что он умер в этой стране и беседовал несколько раз с Марией, матерью Г.Н.И.X.[154]

Точно так же неизвестна продолжительность жизни этого великого человека. По Суидасу, он жил семьдесят лет; Трезес, критик тринадцатого столетия, на которого часто ссылаются в истории медицины, прибавляет ему еще несколько лет, а Целий Родигин без излишней церемонии заставляет его жить до ста сорока лет.

В царствование Коммода, преемника Марка Аврелия, храм Мира сгорел и с ним вместе и вся библиотека, хранившаяся в этом здании, а следовательно, и книги, оставленные в нем Галеном. Гален, рассказывающий об этом несчастии, прибавляет, что он принужден был вновь написать свои сочинения. Он просмотрел также сочинения, составленные его учениками на основании его уроков.

Если верно, что он желал провести в уединении последнее время своей жизни, то, конечно, он мог найти средства заниматься на досуге в Пергаме. У Галена всегда было хорошее состояние, и, конечно, он не обеднел при дворе римских императоров, а потому весьма мог распорядиться именно так и устроить жизнь таким образом, чтобы пользоваться большими наслаждениями в настоящем и большей славой в будущем, чем продолжая врачебную практику в Риме. Мы осмеливаемся предложить такую догадку, не переставая находить странным умолчания современников о последних годах жизни человека, по справедливости знаменитого. Но история древних ученых полна такими пробелами, делающими трудным дело биографа.

Рассказав жизнь знаменитого пергамского врача, мы рассмотрим вкратце его работы на основании его многочисленных сочинений, а также комментариев, сделанных на них в древние и новые времена.

Гален, как уже сказано, писал всю свою жизнь. Сочинения его, число которых возвышается до ста восьмидесяти двух, составляли не менее пятисот свитков, то есть по-нынешнему составили бы около восьмидесяти томов in–8°. Все они написаны по-гречески, а некоторые – на ионийском наречии, которым он владел столь же хорошо, как и аттическим; но не все дошли до нас в оригинале: некоторые известны единственно в латинском переводе.

Мы рассмотрим Галена сперва как анатома и физиолога, а потом – как врача.

Гален основал анатомию. Гиппократу она почти была неизвестна. Тем большей заслугой со стороны Галена было заняться анатомией и делать в ней открытия, что в его время рассечение человеческих трупов было делом почти невозможным. Гален советует своим ученикам пользоваться редкими случаями, в которых греческий или римский врач имеет право вскрывать труп. Он советует также отыскивать человеческие кости в рытвинах и старых могилах, которые, разрушаясь, могут открыть свои скелеты. Он наконец советует искать в лесных местах тела казненных смертью, мясо которых обглодано уже дикими зверями.

Только при таких обстоятельствах в древности можно было рассматривать человеческие трупы. Было позволено также вскрывать тела детей, умерших на дороге, несчастных, отданных на растерзание зверям в цирке, и злодеев, убитых на улице, при поимке с поличным.

Давая такие советы своим ученикам, Гален нигде положительно не говорит, рассекал ли он сам человеческие трупы. Из этого умолчания можно заключить, что это было для него делом необычным, что он рассекал только животных, выбирая тех, которых организация больше всего подходит к человеческой, то есть обезьян. Из описания мышц можно заключить, что из обезьян он рассекал только павиана, а не орангутана, как полагали Кампер и некоторые другие натуралисты. Павиан, весьма обычный в Африке род обезьян, по-видимому, часто употреблялся александрийскими учеными для рассечения.

Но были страны, где снисходительнее смотрели на рассечение человеческого тела, где менее господствовал этот печальный предрассудок, останавливавший в древности развитие анатомии. В этих немногих странах анатомы могли изучать строение тела человеческого и удивляться чудесам созданной Богом нашей внутренней организации. Эрасистрат и его последователи, то есть Пик Марин и Пелопс оставили анатомические сочинения, к которым приложены рисунки, изображающие главнейшие органы человеческого тела. Гален в своих различных путешествиях пользовался этими книгами и обильно черпал из них.

Кроме того, он приобрел драгоценные познания в остеологии в Александрийской школе. Наконец, его хирургическая практика над пергамскими гладиаторами позволяла ему часто видеть обнаженными связки, мышцы, внутренности и непосредственно изучать внешние части. Так он довольно точно описывает пясть (совокупность костей ручной кисти) у человека.

Сравнивая собранные им сведения в анатомии человека с тем, что дознано было им на животных, Гален мог положить основания сравнительной анатомии. Кювье, великий мастер в этой науке, похваляет Галена, что тот имел уже некоторые весьма правильные взгляды в сравнительной анатомии:

«Гален, – говорит знаменитый естествоиспытатель, – описывает органы пищеварения обезьян, медведей, лошадей, жвачных и разделяет эти органы на классы по аналогии, представляемой ими с таковыми же органами человека. С особенно большой точностью он описывает зубы и подтверждает замечание Аристотеля, что у всех животных, не имеющих резцов в верхней челюсти, есть несколько желудков».

Кювье говорит еще:

«Гален гораздо выше Аристотеля как анатом, физиолог и врач. Он первый истинный анатом древности»[155].

Сочинение, в котором Гален изложил анатомические сведения своей эпохи и свои собственные открытия, называется de Administrationibus anatomicus. Оно состоит из пятнадцати книг, но некоторые из этих книг погибли при пожаре храма Мира.

Гален делит анатомию на две части: философическая анатомия внутренних органов, назначенная для врачей, и практическая анатомия внешних частей, для хирургов; последняя есть то, что нынче называется хирургической анатомией.

В анатомии внешних частей Гален описывает кости и связки и делает замечания о патологическом изменении обычных отношений этих органов; другими словами, он изучает поломы и вывихи. Затем он описывает мускулы, сосуды, нервы, ногти и т. д. Порядок, принятый для изучения органов, есть топографический: он начинает с головы, переходит к шее, груди и конечностям.

«Описание, – говорит др. Бушю (Bouchut), – всегда точно и сопровождается философскими взглядами».

Во Врачебной анатомии Гален следует порядку физиологическому, принятому и ныне и впервые употребленному им. Он распределяет описание органов по выполняемым ими функциям.

«Это сочинение, – говорит автор, – мнение которого только что приведено нами, исполнено оригинальных опытов, сделанных с полным пониманием требований физиологии. Можно сказать, что они составляют исходную точку опытов, выполняемых ежедневно новейшими физиологами»[156].

Кроме большого сочинения, о котором шла сейчас речь (de Administrationibus anatomicus), Гален написал несколько небольших специальных рассуждений. Так, остались трактаты О костях, О сочленениях, О мышцах, О сосудах, О нервах, Об обонянии.

В трактате О сосудах Гален сравнивает вены и артерии с деревом, представляющим ствол, сучья и ветви. Артериальная система также представляет дерево. Однако, по мнению Галена, только вены разносят кровь по телу, артерии же разносят только воздух.

Итак, Гален не знал о непрерывности артерий и вен, то есть о важнейшем явлении кровообращения. Он заимствовал эту капитальную ошибку у древних и передал ее последующим за ним поколениям естествоиспытателей и врачей. Факт, достойный замечания: эта ошибка была следствием прямого наблюдения. Когда вскрывают труп, то вены оказываются преисполненными крови, а артерии совершенно пусты, то есть содержат только воздух. Итак, основная ошибка галенистов основана на наблюдении. Это доказывает, что в науке одно наблюдение не всегда достаточно для открытия истины. Опыт должен быть оплодотворен разумом. В продолжение четырнадцати столетий, утверждая, что артерии играют пассивную роль в кровообращении, ссылались на тот достоверный, неизменный факт, что артерии пусты после смерти. Требовались разнообразнейшие опыты Гарвея, сделанные в семнадцатом столетии, чтобы доказать общее кровообращение. Теория Гарвея, однако, была принята только пятьдесят лет после его смерти, когда Мальпиги с микроскопом в руках показал, каким образом вены и артерии соединяются внутри тканей нашего тела.

Главное сочинение Галена, его право на славу, блистательнейшее и красноречивейшее краткое изложение его анатомических и физиологических идей – это книга под заглавием De Usu partium (О назначении частей человеческого тела).

Гален излагает в этом сочинении причину всех особенностей в строении и устройстве человеческих органов. В этой-то книге, развивая взгляд Сократа, указанный в нескольких строках Ксенофонта в его Записках, Гален объясняет, как все органы и все части тела получили устройство и расположение, наилучшим образом примененное к их физиологическим функциям.

Трактат De Usu partium есть красноречивейшая похвала божеству, какая только была написана в древности; это наисерьезнейшее возношение души к Богу, Благому, Премудрому и Всемогущему, Создателю человека и животных.

«Сочиняя эту книгу, – говорит Гален, – я пишу гимн во славу творца вселенной… Истинное богопочтение состоит не в приношении гекатомб, не в сожжении в честь его тысячи дорогих благовоний, но в познании и объявлении во всеуслышание его всемогущества, любви и доброты. Отец Вселенной показал свою благость, оказав мудрое попечение о счастье всех своих творений, даровав каждому то, что ему может быть истинно полезно. Восхвалим же его в гимнах и песнях. Он показал бесконечную премудрость, избрал наилучшие средства для достижения своих благодельных целей и дал доказательство своего всемогущества, создав каждую вещь вполне соответствующею ее назначению. Таким образом исполнилась воля его».

Гален написал это сочинение в Риме в то время как, удалившись в деревню, он, согласно повелению Марка Аврелия, следил за здоровьем сына его Коммода. Это сочинение состоит из двадцати семи книг. Галену было около 36 лет, когда он писал его.

«Это, – говорит Кювье, – одно из самых совершенных творений древности; оно может быть рассматриваемо как обширное и превосходное приложение принципа конечных причин»[157].

Мы желали бы иметь возможность привести многочисленные цитаты из этой удивительной книги, латинский перевод которой, по-нашему, следовало бы давать читать воспитанникам наших лицеев, чтобы показать им Бога, прославленного в Его творениях древним врачом. Принужденные держаться известных пределов, мы довольствуемся превосходным медико-философским этюдом руки, составляющим первую главу.

«Великий мастер, – говорит Гален, – ввиду возвышенного характера частей тела человека наделил его особым орудием – рукою. Только у человека есть рука, так же как только он обладает мудростью. Рука – удивительнейшее и наилучшим способом приспособленное к его природе орудие. Отнимите руку – и человек не существует. Имея руку, он готов на защиту и нападение, на мир и войну. Зачем ему рога и когти? Рукою схватывает он меч и копье, обрабатывает железо и сталь; имея рога, зубы и когти, животные могут нападать или защищаться только изблизи, человек же может издали бросать оружие. Брошенная рукою острая стрела летит на далекое расстояние и пронзает сердце врага или убивает быстролетящую птицу. Если человек не столь подвижен, как лошадь и олень, зато он садится верхом на лошадь, управляет ею и, скача, нагоняет оленя. Он наг и слаб, но рука ему создает стальную и железную оболочку. Его тело ничем не защищено от переменчивости воздуха, рука строит ему удобный кров и делает одежды. При помощи руки он стал господином и владетелем всего, что живет на земле, в воздухе и в водах. Начиная с флейты и лиры, коими он украшает свой досуг, до страшных смертельных оружий, до кораблей, на которых он, смелый плаватель, ходит по обширному пространству вод, – все дело руки его.

Человек, животное политическое, мог ли без нее написать законы, которыми управляется, воздвигнуть статуи и алтари богам? Без руки могли ли бы вы завещать потомству плоды ваших трудов и память о делах ваших? Без нее могли ли бы вы беседовать с Сократом, Платоном, Аристотелем и всеми этими гениями, взрощенными древностию? Итак, рука – физическое отличительное свойство человека, как разум – нравственное».

Изложив в этой главе общее устройство руки и частное описание составляющих ее органов, описав сочленения и кости, мускулы и связки пальцев, разобрав механизм различных движений руки, Гален, полный удивления к этому чудному устройству, восклицает:

«Глядя на эту руку, на этот чудный орган, не становится ли жалким мнение тех философов, которые в человеческом теле видят только случайное сочетание атомов? Не опровергает ли этого ложного учения все в нашей организации? Кто посмеет случаем объяснить это удивительное расположение частей! Нет, не слепая сила породила все эти чудеса. Знаете ли вы между людьми гения, способного задумать и выполнить столь совершенное создание? Такого мастера нет. Эта высокая организация, стало быть, есть дело высшего разума, которого человек есть только слабый отблеск на земле. Пусть другие приносят божеству кровавые гекатомбы, пусть они поют гимны в честь богов; мой гимн – изучение и изложение чудес человеческой организации»[158].

Чтоб дать понятие о стиле Галена, мы считаем нелишним воспроизвести, по переводу г. Андраля, главу, заключающую эту книгу и вкратце излагающую ее дух.

«Когда поэт, – говорит Гален, – привел к развязке действие, изобретенное им или заимствованное из истории, в конце театральной пьесы или лирической поэмы хор выходит на сцену, и раздается гимн в честь богов. И я также в конце моего сочинения желаю сказать, какое впечатление сделало на мой дух изучение чудес человеческой организации. Вот мой гимн! Вот мой эпод.

Я рассказал об употреблении различных частей человеческого тела. Я показал, каким образом, до самых мельчайших подробностей, расположение этих частей, их строение находится в соотношении с функциями, которые они должны выполнять. Такова была главная цель этого сочинения. Цель эта не заключалась в том, чтобы показать действие этих частей; это действие не всегда очевидно во всех случаях. Разве желудок указывает нам а priori, что в его внутренности должно совершаться пищеварение? Организация желудка подобна таковой мочевого пузыря; между этими органами разницы нет, и из рассмотрения этих двух полостей нельзя бы заключить, что одна предназначена преобразовывать пищу, а другая – быть приемником для мочи. Действие не следует из организации, но из специальных сил, которыми одарены наши органы, сил, направляющих их действия и управляющих их функциями. Я хотел показать, каким образом части расположены и устроены так, что наилучшим образом соучаствуют в выполнении действия органа, действия, которое само находится под властью специальных сил или способностей.

Я доказал, в противность мнению различных философов, что организация тела животных не может быть рассматриваема как произведение случая, или – как учит Эпикур – случайного сочетания атомов. Я, напротив, показал, что если изучать с некоторым вниманием и некоторым философским взглядом тело человека и животных, то во всех частностях устроения окажется присущее вмешательство высшего разума, все предвидевшего и все исчислившего. Итак, наше тело есть чудная машина, до совершенства которой человек никогда не достигнет: эта машина для не ослепленного духом секты есть яснейшее, разительнейшее и вернейшее доказательство существования Провидения, создавшего и устроившего все вещи. В доказательствах, которые посвященные в таинства Цереры или Элевсинские, приводят в подтверждение истинности или святости их верований, всегда есть нечто темное. Во всяком культе есть свои таинства, мрака которых не разогнать вполне светочу разума; но есть ли что яснее, светлее доказательства существования верховного разума при помощи изучения строения животных?

Исходящий из Бога дух наполняет все части Вселенной и разносит с собою движение и жизнь. От смеси этого духа с веществом происходят различные явления, которых театром является Вселенная.

Бесчисленные звезды, плавающие над нашими головами, согревающее и освещающее нас солнце, земля, поддерживающая нас, все напоено этим духом. Растения и животные обязаны ему одушевляющей их жизнью, жизнью, бесконечно разнообразной в своих проявлениях, слабой, зачаточной, так сказать едва намеченной в существах, развивающихся в пыли, носимой ветром, в остатках органических тел, в грязи и гнили; жизни, более и более явственной, энергической, могущественной, по мере того как станем подыматься в ряду животных, пока наконец она не явится во всем своем объеме, во всем своем блеске в человеческом роде. Но и в нем эта жизнь являет степени, смотря по более или менее обширному развитию умственных способностей, и достигает своего наиполнейшего и возвышеннейшего выражения, когда разум является разумом Платона или Архимеда.

Не обманывайтесь: вы сейчас видели существ, в которых жизнь только чуть намечена; изучайте их, эти маленькие, ничтожные существа, рожденные в пыли и иле, изучайте их, как бы малы они ни были; жизнь одушевляет и их, и верховный мастер и на них показал свое всемогущество. Удивляются, что в маленьких телах, почти ускользающих от зрения (в невидимых существах), встречаются дробные части в устройстве, как и в телах человека или слона. Так, нога блохи представляет нам все части строения ноги самого большого животного: суставы, мускулы, связки, сосуды, нервы. В ней есть кровь, приносящая движение и жизнь; в ней совершаются также все явления питания. Итак, нет ничего занимательнее, важнее для философа, для желающего возвыситься до знания первичных причин, как изучение тела человеческого. Но вы, врачи, вы в особенности должны изучать назначение частей человеческого тела, ибо без этого знания вы не будете в состоянии ни определить места нахождения болезней, ни установить их лечение. Если в здоровом состоянии невозможно отрицать верховный разум, который направляет и соподчиняет различные жизненные действия, то верьте также с Гиппократом, что в болезни присутствует и действует эта самая сила, чтоб привести животную экономию в равновесие и гармонию».

Семнадцать столетий протекло с того дня, когда Гален написал блестящую главу, оканчивающую и венчающую трактат de Usu partium, и эти истины нисколько не потеряли очевидности, эти рассуждения столь же сильны, этот слог сохранил и движение и жизнь.

Если мы перейдем от анатомии и физиологии Галена к его медицине, то и тут найдем, что он выше всех своих предшественников, потому что гениально продолжает и развивает высшую медицину, одновременно философскую и опытную, установленную Гиппократом.

Сначала он определил медицину как искусство сохранять здоровье; такое определение могло смешать ее с гигиеной. Он скоро отыскал другое, более обширное определение, в котором одновременно заключались нормальное состояние человеческого тела, его уклонения или повреждения, и помощь, которую можно подать в таком случае.

Медицина, говорит Гален, есть наука о том, что здорово, вредно и безразлично. Это второе определение, кроме того, находится в большем согласии с учением о четырех стихиях и четырех стихийных качествах. С этой доктриной самым тесным образом связывалось общее правило поддерживать части и их качества в их естественном состоянии средствами, которые находятся в соотношении с ними. Наконец, из того же учения Гален выводил еще двойное терапевтическое правило, состоящее в том, что для сохранения здоровья следует прилагать подобное к подобному, а для восстановления его противополагать противоположное противоположному. Весь галенизм, который после пятнадцативекового господства, оставил такое обширное наследство новейшей медицине, заключается в этих правилах.

Медицина Галена близка к Гиппократовой, но не сливается с нею. Гален не воспроизводит просто и в чистом виде учения коосского врача. Порой он уклоняется от начал этого великого учителя и даже оспаривает их иногда. Правда, он оспаривает также Аристотеля, который служил ему постоянно вожаком и в физиологии и в философии.

Что заключить из этих видимых противоречий, как не то, что поклонение Галена этим двум великим людям было разумное, а следственно, более серьезное, чем умов, не способных к критике. Быть может также, что при своем изучении различных систем философии и медицины Гален приобрел привычку к некоторой переменчивости мнений, которая часто выражается у него в противоречии. Он тогда сам впадал в ошибку, за которую упрекал врагов Гиппократа, обвиняя их в том, что они просто острые диалектики, споры которых часто противны простому здравому смыслу. Действительно, Гален заслуживал в известной мере то прозвание, которое дали ему римские врачи; он был немного резонер, и его необычная способность говорить и писать весьма способствовала развитию этого недостатка. Но эта переменчивость суждений или, если угодно, эти противоречия не могут изгладить истинного характера его медицины, в существе гиппократовской, не потому только, что он так называет ее, но потому, что он всей своей практикой оправдал такой ее характер.

Гален принимал четыре главные влаги, признанные Гиппократом, именно: кровь, слизь, желчь и черную желчь (меланхолию). На основании этих четырех влаг он принимал четыре рода темпераментов. Он принимал также четыре стихийные свойства. Этих данных ему было достаточно для объяснения не только природы и происхождения всех болезней, но также свойства всех естественных веществ и силы всех лекарств.

Эта система, весьма заманчивая по своей простоте, господствовала в продолжение пятнадцати веков в медицине; но теперь сторонников ее не имеется.

Гален больше всего приближался к Гиппократу в прогностике; у него, как и отца медицины, она была некоторого рода предведением. Гален хвалится, что никогда не ошибался в предсказаниях насчет перелома или исхода болезни. Он предсказывал часто против мнения других врачей кризисы, которые и происходили.

Раз речь шла о том, чтоб пустить кровь одному молодому человеку. Гален противился этому, предсказывая кровотечение носом, которое благоприятно решит болезнь, выражаясь терминами Гиппократа и согласно его идеям. Только что было предсказано кровотечение, как и обнаружилось на деле.

Выше нами рассказано посещение Галеном друга философа Главкона.

Верность Галеновой диагностики простиралась до самых таинственных нравственных болезней. Однажды он отгадал, что причиной меланхолии некоторого раба был страх, что откроется совершенное им воровство.

Гален не хочет в этом отношении отстать ни от Гиппократа, ни от Эрасистрата, две знаменитые диагностики которых мы рассказали, именно как они открыли, что два царевича были несчастливо влюблены и что в этом заключалась единственная причина их тоски. Гален рассказывает, что в бытность свою в Риме он был позван к одной знатной даме, которую считали опасно больной; причина болезни, как он открыл, заключалась в том, что матрона была без памяти влюблена в шута по имени Пилад.

История, впрочем, прибавляет, что Гален застал шута на коленях перед знатной матроной; это, конечно, значительно облегчило диагноз.

Медицина Галена вся умозаключительная. Когда ему неизвестны действительные факты, он основывает суждения на фактах гипотетических. Он постоянно рассуждает о стихиях, влагах, о сухом и влажном и т. д. Поэтому трудно отделить точные сведения, которые были у Галена насчет болезней и их лечения, от нескончаемых разглагольствований, в которых расплываются эти сведения.

Общая патология Галена есть чисто словесный набор бесконечных наблюдений, делений и подразделений болезни, рассматриваемой абстрактно; толкование о причинах и симптомах, чисто умозрительное.

«Болезни по Галену делятся, – говорит Дезеймерис в Медико-историческом словаре, – на болезни однородных частей, то есть систем: артериальной, венозной, нервной, костяной, хрящевой, связочной, перепоночной и мускульной, к которым следует прибавить и четыре влаги; на болезни частей орудийных, или органов, каковы мозг, сердце, легкие, печень и т. п. и, наконец, на болезни всего тела.

Рассматриваемые по отношению к своей природе, болезни однородных частей могут быть приведены к расстройству или гармонии четырех стихийных качеств, которыми они снабжены. Влаги погрешают своим преизбытком: это полнокровие; или недостатками в своем составе: это худосочие. Болезни органов зависят от изменений, или их формы, или их числа, или их качества и объема, или их положения. Разрыв в связи частей составляет род болезни, общей и однородным частям и частям орудийным или органам.

В частной патологии мы обратим внимание на учение о лихорадках, весьма обширно и систематически развитое Галеном. Чтобы дать понятие о том, как он их рассматривает, скажем, что он принимает три рода перемежающихся лихорадок: ежедневную, трех – и четырехдневную; он принимает их за существенно различные. Первая, по его мнению, зависит от гнилости слизи; вторая – от подобного же изменения желтой желчи, последняя – от гнилостного состояния черной желчи. Постоянные лихорадки происходят также вследствие порчи желтой желчи.

Укажем еще на два рода весьма общих болезней: на воспаления и кровотечения, насчет которых Гален сделал несколько общих замечаний, извлеченных отчасти из наблюдения, отчасти и главнейшим образом из своих систематических соображений; и скажем наконец несколько слов о совершенно специальной патологии Галена, то есть о его сведениях относительно особенных болезней каждой части тела»[159].

В сочинениях нашего ученого хирургия не оставлена без внимания, но она не составляет лучшей их части. Гален, как сказано, практически занимался хирургией в Пергаме. Имея поручение в продолжение трех лет лечить раненых гладиаторов, он вылечил их всех до одного, между тем как до него все почти умирали. В Риме он бросил хирургию и окончательно занялся медициной, согласно обычаю, который тогда стал возникать, отделять практическое занятие этими двумя ветвями искусства. Впрочем, теперь трудно оценить знания и искусство Галена в хирургии, ибо сочинение, составленное им об этом предмете, теперь не существует.

Тем не менее он говорит о большей части хирургических болезней в своем большом сочинении De Methodo medendi, в трактате De Tumoribus, в сочинении De Medicamentorum compositione secundum locos и мимоходом во многих других. Но в них мало замечательного. Более всего искусным и опытным является Гален в той части хирургии, которая относится к перевязкам и аппаратам, о которых он говорит в своем Толковании на хирургические сочинения Иппократа.

Боэргав (Бургав. – Примеч. ред.) сказал про Галена: «Мultum profuit, multum nocuit» – «Много принес пользы, много повредил», не прибавив, что полезность превышает вред. Диалектика и рассуждения, которыми Гален подтверждал свою медицину, без сомнения, повредили практике искусства и породили врачей болтунов, любителей порожных речей, которых предание длилось до Парацельса. Но своими анатомическими знаниями Гален направил медицину на путь преуспеяния.

Некоторого рода культ окружал его память у многих следовавших за ним поколений врачей. И, к сожалению, они старались развивать дурную сторону пергамского врача. В продолжение долгого ряда веков привыкли смотреть на сочинения и доктрину Иппократа сквозь теоретический снаряд, которым окружил их Гален. Верховный оракул арабских врачей, Гален сохранял тот же авторитет во всех средневековых европейских школах. Он столько же времени господствовал в медицине, сколько Аристотель в философии. До шестнадцатого столетия, то есть до того мгновения, когда Парацельс расшевелил уснувшую медицину и вывел ее из векового оцепенения, врач, будучи призван к постели больного, не заботился узнать или осмотреть страдавшую часть. Важнейшим для него делом было знать, что думал Гален о случае болезни, которая была теперь перед его глазами. Вместо того чтобы рассмотреть симптомы болезни, перелистывали in-folio Галена, чтобы узнать, к которому из подразделений учителя следовало отнести этот частный случай. Пока рассуждали, толковали, проходила благоприятная минута (occasio praeceps, как говорил Иппократ) дать энергическое и нужное лекарство, и больной спокойно отправлялся на тот свет лично советоваться с Галеном.

Список сочинений Галена огромен. Знать точно заглавия всех его сочинений – в некотором смысле целая наука. Одно краткое изложение их содержания занимает двенадцать страниц в 8-ю долю в Dictionnaire historique de la médicine Дезеймериса.

Гален писал только по-гречески, но сочинения его часто переводились по-латыни. Только некоторые сочинения переведены по-французски. Даремберг, предпринявший труд, столь же полезный, сколь огромный, перевести с греческого на французский сочинения Галена, выдал покуда только два тома своего перевода[160].

Первый латинский перевод сочинений Галена вышел в Венеции в 1490-м; он составлял два тома in-folio. Новый перевод в том же формате – в 1541-м. Это издание было перепечатано восемь или девять раз в течение ста лет.

Конрад Гесснер, знаменитый швейцарский натуралист, издал в 1561 году прекрасный латинский перевод Галена с списком писателей, которые до того времени переводили или комментировали сочинения пергамского врача.

В семнадцатом столетии сочинения Галена были вполне пересмотрены, как относительно текста, так и относительно латинского перевода. Рене Шартье (1639–1679) обнародовал в тринадцати томах соединенные сочинения Иппократа и Галена. Сочинения Галена составляют большую часть этого великолепного издания, истинного памятника эрудиции и терпения.

Последнее издание сочинений Галена сделано Кюном в Германии. Оно состоит из 20 томов в 8-ю долю (1821–1823).