В жизнеописании Эвклида, а также Аполлония и Иппарха мы говорили уже с некоторою подробностью об Александрийской школе. Жизнь астронома Клавдия Птоломея (Птолемея. – Примеч. ред.) даст нам случай более подробно рассказать основание, развитие и упадок знаменитой египетской академии. Мы вставляем жизнь Клавдия Птоломея, как в рамку, в быстрый исторический обзор Александрийской школы.

История этой школы к тому же никогда не была писана с точки зрения точных наук. Во французской литературе есть несколько сочинений относительно Александрийской школы. Вот главные: Исторический опыт об Александрийской школе Матте (Matter)[161]; Об Александрийской школе отчет академии нравственных и политических наук Бартелеми Сент-Илера[162]; История Александрийской школы Жюля Симона[163]; Критическая история Александрийской школы Вашеро, сочинение, увенчанное Институтом[164]. К сожалению, авторы этих сочинений все – метафизики, поэтому они касались только метафизической стороны этой школы. Они ограничились (бесполезно потратив много таланта и эрудиции) пространным изложением разглагольствований последних александрийских мечтателей и софистов, кажется, и не подозревая существования той плеяды геометров, физиков, астрономов, естествоиспытателей и врачей, которая составляет славу Александрийской школы и заслуживает единодушную признательность потомства.

Все авторы, о которых мы упомянули, назначают основание Александрийской школы во втором веке по Р.Х.

«Александрийская школа, – говорит Жюль Симон, – началась в конце второго века нашей эры; она занимает часть пятого и объемлет период около четырех веков»[165].

«Александрийская школа, – говорит Вашеро, – началась около 193 по Р.Х. и окончилась в 529-м»[166].

По этому летосчислению Иппарх, Птоломей, Эвклид, Аполлоний вовсе не существовали. Александрийская школа, стало быть, не была основана во втором веке до Р.Х. одним из наместников Александра, Птоломеем Сотером, главой династии Лагидов! Она, значит, не блестела три века раньше самым живым светом своими научными работами! Эти три века просто вычеркнуты из истории[167].

Если б натуралисты или физики стали писать об этом предмете, они не впали бы в подобную ошибку. Они не обошли бы молчанием трудов геометров, астрономов и т. д. Александрийской школы ради того, чтоб говорить об иллюминатах, стоящих в конце этой школы; они бы не променяли добычи на тень.

Да, от египетской академии осталась только тень в тот печальный и последний период ее существования, в который наши новейшие философы, ученики Кузена, хотели заключить Александрийскую школу, назначая ее начало во втором веке по Р.Х. В это время Александрийская школа существовала уже четыреста лет и значительно пошатнулась, потому что не было уже знаменитых представителей физических наук, составлявших ее славу; потому что последователи Клавдия Птоломея были посредственностью; потому что за великими изобретателями последовали простые комментаторы или толковники. Когда то, что составляло силу и значение этой знаменитой школы, – мы говорим о занятиях точными науками, – отодвинулось на задний план или потеряло свою важность, тогда осталось свободное поле для софистов и мечтателей, которые блуждали в лабиринте неслыханного мистицизма, почерпнутого на Востоке. Чтобы видеть Александрийскую школу в заблуждениях этих сектантов, нужно закрыть глаза на все очевидное.

Итак, мы вкратце изложим историю первого и блестящего периода Александрийской школы. Мы вставим в эту раму жизнь астронома Клавдия Птоломея, знаменитейшего ученого школы, и в то же время сделаем перечень многих других ученых меньшего достоинства, но которые числом и непрерывностью своих изысканий занимают значительное место в истории наук.

Птолемей Сотер приказывает построить Александрийский мусеон. Гравюра XIX в.

Александрийская школа была продолжением философского и научного просвещения Греции. Лицей Аристотеля и Феофраста был закрыт, или от него остались только развалины. От школы Пифагора в Кротоне осталось одно воспоминание. Александрийская школа по счастью заступила их место, и научное и философское просвещение Греции таким образом продолжалось без перерыва.

Но какие события привели к основанию этой школы в огромном и прекрасном египетском городе, построенном по повелению Александра, на африканском берегу Средиземного моря?

Александр, поработив Грецию, покорив огромную империю персов, победив Египет и много других стран, умер тридцати трех лет. Едва он умер, как его воеводы разделили между собой его обширную империю и заспорили о ее обломках. Война запылала повсюду. Греция поочередно переходила к разным владыкам, которые беспрерывно меняли форму правления. Только и слышно было, что о проскрипциях, изгнаниях, убийствах.

В эти времена шатости и беспорядка только урывками занимались науками и словесностью, ибо никого уже не вдохновляла и не поддерживала независимость духа, без которой невозможно никакое умственное развитие. Великим афинским школам и греческому просвещению был нанесен смертельный удар. По временам могли еще появляться талантливые люди, но это уже не были первоклассные таланты, и с каждым новым поколением можно было заметить дальнейшее падение в людских ли характерах, или в умственных трудах. То обширное энциклопедическое обучение, при помощи которого образовалось в главнейших пифагорейских школах столько великих людей, было незаметно брошено. Мало-помалу привыкли изучать природу и совокупность человеческих знаний только в виде отрывков.

Стратон Лампсахский, преемник Феофраста по управлению Лицеем, по словам Диогена Лаэртия специально занимался изучением физики. Он был прозван Физиком. Впрочем, из списка его сочинений видно, что он не вполне оставался чужд других отраслей знания, преподававшихся Аристотелем и Феофрастом, которого он был учеником. Но после него в афинских школах были только диалектики, риторы и толковники. Редкие избранные умы, появлявшиеся в различных странах Греции, отправлялись отыскивать в другом центре известность и славу, которых Афины уже не могли раздавать великим талантам.

Этот новый центр просвещения и цивилизации образовался в новой столице Египта, под эгидой одного из преемников Александра.

При разделе обширной империи Александра одному из сподвижников его, Птоломею Сотеру (или Спасителю), достался Египет, и он в Александрии учредил резиденцию своего правительства.

Птоломей был человек темного происхождения. Его отец Лаг был просто телохранителем Филиппа, может быть, еще того меньше. Еще юным, неизвестно почему, он был принят ко двору Филиппа, отца Александрова; не умея объяснить такой великой относительно его милости, стали предполагать, довольно бездоказательно, что он побочный сын македонского царя. Наперсник Александра, Птоломей был изгнан, как говорят, за то, что ободрял его к исполнению некоторого проекта, противоположного взглядам Филиппа. По смерти своего отца, Александр поспешил призвать к себе Птоломея.

Ученик Аристотеля был государь весьма образованный, и весьма вероятно, что он в наперсники к себе взял человека не без достоинств. Птоломей жил при дворе македонском так же, как жил там Аристотель, то есть пользуясь почестями и всеобщим уважением.

Птоломей последовал за Александром в Азию. Он доказал в опасных случаях, что в нем соединяется доблесть солдата с искусством полководца. В одном трудном переходе он предводительствовал одним из трех отделов войска и весьма счастливо выполнил это. Во время празднеств в Сузах Александр присудил ему за то золотой венец. Затем он женил его на знатной девушке.

Птоломей Сотер не был ни ученым, ни философом, но был любителем наук и словесности. Сделавшись главой государства, он почтил их; можно даже сказать, что он сам занимался ими. Он написал историю Александра, о которой Ариан, ссылаясь на нее, отзывается как о драгоценном памятнике. В Александрии хранилось собрание его писем, сделанное Дионисодором. Он был в переписке с поэтом Меландром.

Птоломей, достаточно утвердясь на троне, показал, что он достоин царствовать, ибо сделал из своей власти достойное употребление. Хотя он остался верен эллинским преданиям и культу, но уважал верования египтян; он с терпимостью относился ко всем культам. Желая покровительствовать полезным трудам, он беспрерывно старался извлечь возможно лучшее из окружавших его талантов и способностей. Зная еврейский народ за промышленный люд, он основал в Александрии еврейскую колонию. Словом, он ничем не пренебрегал, чтобы сделать свою столицу одной из самых торговых в мире.

В 298 году до Р.Х. Птоломей Сотер заложил Александрийский маяк, который по справедливости считался одним из семи чудес света. Зодчий Сострат Книдский заведовал постройкой. Вскоре в Египте воздвиглись другие здания, храмы, дворцы, гробница Александра, ипподром, наконец Серапеум, храм, в котором была поставлена знаменитая статуя Сераписа, верховного божества египтян.

Но это было только частью плана, замышленного главой династии Лагидов. Он видел в Греции преимущества, которые может доставить государству развитие словесности, наук и искусств. Сделавшись царем египетским, он не мог заниматься материальными элементами цивилизации, не думая в то же время об элементах нравственных, возникающих из общественного воспитания. Он задумал обширный план просвещения, центром которого была бы Александрия. Около него было уже несколько образованных людей, каковы поэт Филетас Коосский, грамматик Зенодот и другие, которым было поручено воспитание царских детей. Но этих лиц было недостаточно. Ему для выполнения его плана образования требовались первостепенно умы или в случае недостатка гениальных людей (всегда редких), по крайней мере, несколько отличных ученых.

Одним он обещал досуг, другим почести или вознаграждения. Некоторые отозвались на его призыв; другие, как Феофраст и Менандр, несмотря на непрестанные его просьбы, отказались посетить его двор; но они были в переписке с ним.

Деятельнее всех помогал ему в учреждении новой школы Дмитрий Фалерский.

Ученик Феофраста, Дмитрий Фалерский был человек очень образованный. С большим ораторским талантом он соединял опытность искусного правителя и государственного человека. Он управлял в трудное время десять лет Афинами, и столь счастливо, что заслужил общее одобрение. Так, меньше чем в год были воздвигнуты триста шестьдесят статуй в честь Дмитрия. Он одновременно и украсил Афины и увеличил доходы города – две нелегко согласимые вещи.

Но движение, возбужденное честолюбием и соперничеством преемников Александра, обнаружилось в различных точках Европы и Азии. Различные государства Греции часто меняли своих владык. В каждом государстве различные партии, словно волны бурного моря, сшибались друг с другом, и каждая, поочередно то побежденная, то победительница, становилась во главе политического управления страной. Дмитрий был свержен во время одной из этих местных революций. Все его статуи были проданы или разрушены; осталась только та, которая стояла в крепости.

Приговоренный к смерти, Дмитрий принужден был искать спасения в бегстве. Он отправился в Египет, в Александрию.

Птоломей Сотер с радостью принял ученого и искусного правителя.

Между другими знаменитостями, призванными Птоломеем, прежде всего следует назвать геометра Эвклида. Выше мы рассказали немногое, известное о его жизни и трудах.

В Александрию из различных мест Греции приехали несколько ученых, писателей, философов, которым Птоломей предложил убежище, почести или вознаграждение. Обширная зала или галерея была назначена для их собраний. Сам царь присутствовал на этих заседаниях и запросто беседовал с ними или принимал участие в их спорах.

Зенодот Эфесский, один из воспитателей царских детей, сначала был книгохранителем. Но при Дмитрии должность библиотекаря получила большую важность. К имевшимся уже рукописям или книгам Дмитрий, по выраженному царем желанию, прибавил множество других, скупленных повсюду, где только можно было найти. Они хранились в дворцовых галереях, получивших имя музея.

Так основалась знаменитая Александрийская библиотека, первым библиотекарем которой был Дмитрий Фалерский. Впоследствии, год от году, в продолжение веков, она увеличивалась до взятия Александрии арабами.

Вскоре после основания в Александрийской библиотеке считалось до двухсот тысяч сочинений.

«Птоломей Сотер, – говорит Жюль Симон, – для хранения этого собрания отвел дворец, Брухейон, и заведование им поручил Димитрию, после которого эта должность поручалась первостепенным ученым: Каллимаху, Эратосфену, Аристарху. Целая армия переписчиков и каллиграфов была в распоряжении библиотекаря; в его распоряжении находились также ученые для просмотра и исправления текстов и хоризонты (κωρἰςοντες), обязанность которых была различать и отбирать подлинные сочинения и ученые издания.

Уже при Птоломее III (Эвергете) Брухейон стал мал для всех книг, и часть их пришлось сложить в храме Сераписа, где мало-помалу образовалась новая библиотека. Быстрота, с которой была собрана эта огромная коллекция, и размеры, которые она приняла впоследствии, прямо показывают, что Птоломей и Дмитрий заботились особенно о полноте, что они и их преемники отовсюду добывали книги и что с самого начала александрийские ученые заботились о всеобщей эрудиции более, чем о строгой критике. Аммоний, Симплиций, Филопон, Давид говорят, что Птоломей II (Филадельф) столь по-царски платил за книги, что его щедрость породила подделки, и такова была, по словам Галена, ревность одного из Птоломеев, что он заставлял всех пристававших к Египту мореходов привозить ему книги. В Брухейоне при Птоломее Филадельфе были две книги категорий и сорок аналитик. Этот государь, пользовавшийся уроками Стратона Лампсахского, преемника Феофраста, сам написал биографию Аристотеля, к которой он приложил каталог его сочинений и насчитывал их тысячи. Эта безрассудная ревность к огромным коллекциям одушевляла тогда всех государей, собиравших библиотеки. Аттал, царь пергамский, до того простер свою жадность, что, по рассказу Страбона и Плутарха, пришлось зарыть в землю, чтоб избавиться от его розысков, собрание книг Аристотеля, завещанное Феофрасту и перешедшее потом к Нелею Скепсисскому. Во всей Греции торговали рукописями; Родос и Афины были главнейшими рынками. Если в самой Греции и почти при жизни авторов были подлоги книг, то удивляться ли, что, когда подделыватели нашли такие места сбыта, как Александрия и Пергам, они наводнили их апокрифами?

Главная Александрийская библиотека, которая по самому умеренному счету состояла по крайней мере из четырехсот тысяч волюмов, была сожжена при пожаре Цезарева флота, за сорок семь лет до Р.Х. Но эта потеря отчасти была вознаграждена, когда пергамская библиотека, завещанная сенату, была передана Марком Антонием городу, где царствовала Клеопатра»[168].

Но Птоломей Сотер не мог заботиться только о собирании книг. Он должен был также позаботиться о физических, механических и астрономических приборах, которые не менее нужны при научных исследованиях. В Афинском Лицее, основанном Аристотелем, было собрание физических приборов, а равно естественно-исторических коллекций, в которых различные произведения трех царств были расположены методически. В самом деле, невозможно, чтобы Аристотель и его преемник Феофраст в своем обширном энциклопедическом курсе ограничивались скучным описанием минеральных, животных и растительных произведений, о которых шла речь, и никогда ни одного из них не показывали ученикам. Равно также невозможно, чтобы Птоломей, бывший в переписке с Феофрастом, не посоветовался с ним насчет необходимости собрать в галереях Музеума естественно-исторические предметы, необходимые для исследований и при изучении. Приведем снова слова ученого, на которого ссылались немного выше.

«Вместе с библиотекой Птоломей Сотер и Димитрий, – говорит Жюль Симон, – основали Музей (мусеон. – Примеч. ред.), учреждение, которому не было ни соперника, ни образца. Это было собрание ученых, живущих во дворце, на полном содержании от государя, щедро одаренных им и близких к нему. Позже при Антонинах они были освобождены от общественных обязанностей. Обсерватория, анатомический амфитеатр, придворный зверинец были под их управлением; из числа их выбирались наставники для будущих государей. Никогда не было учреждения на более широкую ногу. Ученым предлагали деньги, почести и не возлагали на них обязанностей. Лагиды желали только привлечь ученых и удержать их при себе, обеспечить им досуг и уважение и таким образом иметь, так сказать, под руками огромный запас научных и литературных богатств. Не существовало никаких правил для внутренней жизни, никакого вперед начертанного плана исследований; общественное преподавание было скорей правом членов Музея, чем их обязанностью. Правда, что над их курсами был правительственный надзор и что надзор этот бывал порою весьма строг. Лагиды заставили замолчать Гегезиаса Пейсифанатоса, который, подобно атею Феодору, открыто отвергал многобожие; они изгнали Зоила; может быть, преимущественно этой причине следует приписать почти постоянное отсутствие философов в Музее, где были представители всех других отраслей человеческих знаний. Число членов Музея изменялось от тридцати до сорока; при приеме не налагалось никаких условий; всем народам, всем религиям был свободный прием; исключение составляли только евреи и позже христиане»[169].

Александрийская школа была учреждена на основаниях, весьма выгодных для развития наук. Приведем касательно этого мнение Бленвиля.

«Это, – говорит Бленвиль, – была вольная школа; существовали две большие коллегии, одна в храме Сераписа, другая – в храме Изиды. Ученики стекались туда со всех сторон, привлеченные славой и уроками ученых преподавателей и в надежде воспользоваться пособиями, которые школа представляла для ученых занятий. Школа, в самом деле, владела обширнейшей в древности библиотекой. Число волюмов, говорят, доходило от двух до трех миллионов; но вероятно, что их было всего четыреста тысяч – цифра весьма почтенная; заметим, что под словом волюм в древности разумелось не то, что теперь: волюмом (volumen) назывался свиток более или менее значительный; одно сочинение состояло порой из довольно большого числа свитков…

Кроме этой библиотеки, в Александрии, весьма вероятно, были еще естественно-исторические коллекции; но положительно мы знаем только о человеческих скелетах; об этом говорит Гален. Из Плиния мы знаем, что в Египте употребляли мед для сохранения редких животных. Эти огромные собрания книг и других вещей были в полном распоряжении ученых, приезжавших в Александрию, для того чтобы преподавать там, или для того чтобы усовершенствоваться в науках. Ученики, являвшиеся туда, были совершенно свободны; их было очень много; они могли пользоваться научными коллекциями, что следует предположить из совета Галена своим ученикам отправиться в Александрию»[170].

В 285 году до Р.Х. Птоломей, будучи уже преклонным стариком, решился отказаться от престола. Он назначил своим преемником младшего из своих многочисленных сыновей, Птоломея Филадельфа, которого по характеру и природным качествам считал наиспособнейшим к царствованию и развитию основанных им учреждений.

Народ египетский был собран на александрийской площади, и старик-царь объявил ему, что отказывается от престола и передает венец младшему сыну. Выбор этот был принят с энтузиазмом.

Восшествие на престол Птоломея II, прозванного Филадельфом, сопровождалось великолепными празднествами. Старый царь присутствовал на них в качестве придворного своего сына. В продолжение тридцати восьми лет управлял он Египтом и как простой правитель, и как государь. Его упрекают в том, что порой он был жесток из-за честолюбия, но следует признать, что он соединял с благороднейшим характером гений государственного человека.

Птоломей Филадельф был слабого и больного сложения. Он не любил войны, в которой не мог переносить тяжестей, ни стать против опасностей. Но если он не обладал ни доблестью, ни гением своего отца, он был одарен качествами, обеспечивающими благосостояние государств. В его правление материальные и нравственные силы Египта достигли высокой степени развития. Промышленность, торговля, искусства, науки, все элементы плодоносной цивилизации возросли и усовершенствовались. В различных частях государства воздвиглись новые города. Птоломей Филадельф возобновил канал, издавна брошенный, который при древних царях служил для сообщения Средиземного и Чермного морей, канал, который, по Страбону, имел сто локтей ширины. Новейшие работы по соединению Средиземного и Чермного морей только восстановят в значительнейших размерах канал, существовавший в Древнем Египте при Птоломее Филадельфе.

Множество важных работ, имевших целью развитие торговли и промышленности, развитие мореходства, перевозочных средств и путей сообщения, а равно дальние путешествия были предприняты в царствование этого государя. Обширная библиотека, основанная при его предшественнике, увеличилась значительным числом книг. Филадельф приказал их отыскивать повсюду. Он не жалел ни трудов, ни издержек на покупку найденных книг или же доставал списки из чужеземных библиотек с книг, которых нельзя было купить ни за какую цену. При нем были в первый раз переведены на греческий язык священные книги евреев.

Все основанные Птоломеем Сотером учреждения быстро развились в царствование его сына. То, что было во Франции при Людовике XIV, было раньше в Египте за три века до нашей эры, и притом в большем размере. Государь не только отыскивал замечательных людей в своих областях, но покровительство искусствам, словесности и наукам и простиралось и на чужеземных артистов, поэтов, ученых. Не было ни в Греции, ни в Египте замечательного человека, который не получил бы доказательства щедрости Птоломея или приглашения к его двору.

Целая толпа поэтов, философов, ученых удостоилась этой чести. Двор Филадельфа менее блистал роскошью и богатством убранства или знаками отличия, полученными при разделе власти, чем собранием талантов и умных людей и качествами, составляющими истинное величие человека. При двух первых Птоломеях в Александрии присутствовали самые знаменитые мужи Греции. Между прочими укажем: диалектика Зенодота, поэтов Каллимаха, Филетаса, Феокрита Сиракузского, Ликофрона Халкидского; философов Игезиаса и Феодора; геометра Эвклида; астрономов Аристилла, Тимохариса, Аристарха Самосского, Иппарха; поэта-астронома Арата, Манефона, редактора египетских летописей, и т. д.

Большая часть этих знаменитых людей получали содержание от государства, жили в Музее, который соединялся с дворцом Птоломея. Они составляли огромную академию, которой поручено было рассматривать и разбирать всевозможные вопросы относительно искусств, наук, обучения. Обширные галереи были отведены для лекций, совещаний и диспутов. В Музее же находилась и астрономическая обсерватория.

Астрономия и физико-математические науки, достигшие уже значительной степени совершенства в школах Платона и Аристотеля, продолжали в течение двух или трех веков развиваться в Александрийской школе. Но нельзя сказать того же об искусствах, ни о некоторых других важных отраслях человеческих знаний. Ученые, диалектики, артисты были все греки, рожденные и получившие воспитание в Греции. И все-таки литературные и художественные произведения Александрийской школы не имеют ни того изящества размеров и формы, ни той чистоты стиля и вкуса, как греческие произведения предыдущих веков. У Птоломеев было несколько хороших зодчих, и даже живописцев, ваятелей и граверов, не лишенных достоинств; но по приговору историков эти цари не могли ни создать литературной школы, ни истинной школы живописи и ваяния. Это зависело от того, что дух великих художественных и литературных произведений теснее связан с социальными условиями, чем дух точных наук. Нельзя отрицать ни редкой щедрости, ни необычайной ласковости, ни талантов Птоломея Филадельфа. Но он убил двух своих братьев, потому что страшился их (отчего и его прозвание – по антифразе, обычной у греков – Филадельф, то есть братолюбец). Он был настолько жесток, что погубил Димитрия Фалерского за то, что Димитрий советовал старому царю назначить преемником не его, а другого сына. Из этого понятно, что свобода мысли не существовала при александрийском дворе; страх немилости держал в узде умы и леденил сердца. Как скоро становится невозможным свободно изобретать смелые доктрины, способные видоизменить в будущем условия установленного порядка, не существует ни истинной философии, ни социальной экономии; и литература бывает вынуждена тащиться по избитой дороге.

Теперь изложим вкратце труды, совершенные учеными Александрийской школы в области астрономии, математики и естественных наук.

Аристилл и Тимохарис первые в этой школе занимались изучением неба. Путь, которому следует каждая планета в небесных пространствах, указывается звездами, находящимися на ее пути. Поэтому важно, чтобы были точно определены относительные положения звезд и истинное место, занимаемое каждой на небе. Очевидно, что с этого следует начать, для того чтобы иметь возможность наблюдать как следует движение планет и открыть кривизну и направление их орбит.

Аристилл и Тимохарис придумали сравнивать место звезд с местом полюса и фиктивных кругов, полагаемых неподвижными, которыми древние разделяли небо. Они произвели большое число наблюдений, которые были, без сомнения, неточны, по несовершенству приборов, но все-таки небесполезны. Их труды потеряны. Птоломей ссылается на них в своем Альмагесте.

После них астрономом является Аристарх Самосский. Он был не простым наблюдателем; он прилагал геометрию и вычисление к результатам наблюдения. Аристарх Самосский первый придумал геометрический способ вычислять относительные расстояния Земли, Луны и Солнца. Он сильно ошибся в результатах вычисления. Но и то было много, что он придумал средство, «при помощи которого, – говорит Балльи, – Ричьоли и многие новейшие астрономы, владея более точными приборами, приблизились к истине».

Плутарх приводит довольно точное определение расстояния Земли от Луны, которое, полагают, принадлежит Аристарху.

«Между наблюдениями, приписываемыми Аристарху, самое любопытное и самое искусное, – говорит Бальи, – есть определение диаметра Солнца».

Полученный им результат не слишком далек от истины. Сам Архимед повторил это наблюдение и получил почти тот же результат.

Аристарх утверждал, что Солнце неподвижно, а Земля движется. Он принимал за основание, что Солнце и так называемые неподвижные звезды неподвижны и что Земля описывает свою орбиту вокруг Солнца. Он прибавлял, что звездная область столь обширна, и расстояние звезд от Земли столь велико, что его нельзя вычислить.

Принимая подвижность Земли, Аристарх говорил против веками освященного народного верования. Он был обвинен в нечестии за то, что «возмутил покой Весты и богов лар, покровителей Вселенной». Так выражались александрийские философы.

«Вероятно, однако, – говорит Монтукля, – что обвинение не было сделано перед судом».

Подвижность Земли и ее обращение вокруг Солнца были секретным учением пифагорейских школ. Аристарх, как мы говорили в Жизни Пифагора, узнал его от Филолая. Это объяснение системы мира, стало быть, древнее, чем обыкновенно полагают. Коперник, провозглашая его, не скрывал, что он только восстановляет мнение некоторых древних астрономов.

Учение о подвижности Земли не было принято в Александрийской школе. Но Архимед принимал его.

«Есть некоторая вероятность, – говорит Деламбр, – что оно не опиралось на неопровержимые доказательства, потому что Птоломей не упоминает о нем вовсе в главе, где усиливается доказать, что Земля стоит неподвижно в центре мира».

Но это недостаточная причина. Рожер Бэкон и Галилей иногда основывали свои мнения на самых неоспоримых доказательствах, на строгой логике, и эти доказательства не только не оправдали их, а, напротив, навлекли на них более строгий приговор за признание начала движения Земли. Птоломей, как нам кажется, поступил в этом случае, как поступают относительно некоторых вещей, о которых стараются не говорить ни хорошо ни дурно из страха компрометировать себя. Принимая систему движения Земли, столь далекую от общих мнений и находящуюся в противоречии с свидетельством чувств, александрийские ученые подвергались опасности если не юридического обвинения в безверии или нечестии, то по крайней мере немилости или преследования. Всегда – увы! – опасно провозглашать истины, противоречащие вековому предрассудку.

Аристарх, уроженец самосский, был почти современник Архимеда. О его жизни ничего не известно; от него осталось только сочинение под заглавием: de Magnitudinibus et distantiis solius et lunae; оно было переведено на латинский и напечатано с объяснениями Паппа.

В Александрии в царствование Птоломея Филадельфа, жил греческий поэт, которого порой причисляли к числу астрономов, именно Арат, уроженец Тарса в Киликии по одним, и Соли – по другим.

Об этом Арате мы несколько раз упоминали в Жизни Иппарха. Арат был популяризатор древней астрономии; он сделал ее общедоступной при помощи поэзии. Приветствуем его как предшественника нынешних популяризаторов.

Арат вместе с Каллимахом и Феокритом пользовался милостями Филадельфа, но затем был отозван в Македонию царем Антигоном Гонийским и жил с ним на дружеской ноге. Этот-то царь убедил его переложить в стихи два сочинения Евдокса, одно под заглавием Явление, и другое – Зеркало, для того чтобы сделать общедоступными между греками астрономические открытия. Выраженные блестящими стихами, астрономические сведения должны были иметь более привлекательности для воображения и лучше удерживаться в памяти, благодаря ритму и гармонии.

Поэма Арата имела огромный успех. Мы уже говорили, с какой несправедливой строгостью была она оценена Иппархом. Несмотря на эту критику, ее комментировали, ею восхищались. В Риме несколько позже она была переведена на латинский язык, или ей были писаны подражания Цицероном, Цезарем и Германиком. С точки зрения литературной и поэтической эта поэма подвергалась порой строгой критике. Квинтилиан говорит, что в ней нет действия, страстей, характера, разнообразия; но он же прибавляет, что автор не ниже своего сюжета. Это сочинение замечательно по меньшей мере правильным и методическим расположением, прекрасно выбранными эпизодами и счастливыми стихами.

Но, так как Арат вовсе не был астрономом и, по Иппарху, вся научная часть его поэмы принадлежит Евдоксу Книдскому, то недурно мимоходом сказать несколько слов насчет Евдокса и его трудов.

Этот астроном жил в четвертом веке до нашей эры, во времена, когда Александрийская школа не существовала еще. Цицерон говорит, что он получил образование в школе египетских жрецов. Во времена Страбона в Книде показывали обсерваторию, где Евдокс определил положение звезды, известной под именем Canobus. По Птоломею, он произвел много наблюдений в Сицилии и Азии. Плиний говорит, что он сделал известным в Греции год в 365¹/₄ дней, определенный египтянами. Этот год Созиген и Юлий Цезарь приняли для юлианского календаря.

Евдокс написал несколько сочинений по части геометрии и астрономии, заглавия которых потеряны, кроме трех (Период, Явления и Зеркало).

Историки часто ссылаются на египетского жреца Манефона, бывшего знаменитостью в царствование Птоломея Филадельфа. В своей Истории древней астрономии Балльи посвятил ему параграф. Деламбр в своем сочинении о том же предмете посвятил ему целую главу.

Манефон, желая написать историю своей страны, посетил Сериадикскую землю, чтобы рассмотреть надписи на священном языке, вырезанные на колонах Таута первым Гермесом иероглифическими письменами. Отрывок из его истории сохранен нам Евсевием. Балльи полагает, что Евдокс писал по части астрономии, физики и хронологии.

Птоломею Филадельфу, умершему в 247 г. до Р.Х., наследовал его старший сын, Птоломей Эвергет. Царствование его считается за самый блестящий период египетской монархии.

По примеру своего отца и деда, Птоломей Эвергет покровительствовал наукам и словесности. Он значительно увеличил Александрийскую библиотеку. Он призвал к своему двору Эратосфена, Аполлония Родосского, Аристофана Грамматика. Он возобновил и увеличил храм в Фивах. Он воздвиг два новые храма, один – в Эсне, другой – в Канопе; оба посвящены Озирису. Он более своих предшественников покровительствовал народным египетским верованиям.

Греческий математик-астроном Эратосфен родился в Киренее в 276 г. до Р.Х. Его учителями были философ Аристон Хиосский и грамматик Лизаниас. Призванный царем Птоломеем Эвергетом, он отправился в Александрию, где был назначен управляющим библиотекой и оставался в этой должности всю свою жизнь. Его эрудиция была огромна. Разнообразие его талантов и знаний удивляет нас, потому что в наши новые времена только редко встречается подобное соединение в одном человеке; но у древних такое соединение различных способностей было довольно обычно. Это объясняется крайней противоположностью существующей между нашим и древним методом воспитания.

«Если правда, – говорит Деламбр, – что Эратосфен установил в александрийском портике эти армиллии, которыми так часто пользовались, то его следует считать основателем астрономии».

Заметив, что астроном Птоломей, относя к армиллиям замеченные равноденствия, ничего не говорит, кем были установлены эти армиллии, Деламбр прибавляет:

«Мы не знаем, кому, кроме Эратосфена, можно приписать экваториальные армиллии, по крайней мере древнейшие».

Но Балльи, мнение которого имеет столь сильный авторитет, полагает, что эти приборы гораздо древнее, что они были в Александрийской обсерватории до приезда Эратосфена и что он только усовершенствовал их.

Эратосфен измерил наклонение эклиптики, и нашел его равным 23°51′ 19,5". «Это наблюдение Эратосфена подлинное и драгоценное», – говорит Балльи. Птоломей в Альмагесте приводит круглое число 23°15′20″.

Эратосфен воспользовался этим наблюдением в более трудном предприятии, которое более других обессмертило его имя. Дело состояло в том, чтоб приблизительно определить величину Земли.

Известно, что в Сиене, в Египте, в день солнцестояния, в полдень, вертикальные тела не дают вовсе тени, так что колодези бывают освещены до дна. Сиена, стало быть, лежит на тропике, и высота полюса должна быть там равна наклонению эклиптики. Эратосфен нашел из наблюдения, что зенит Александрии был в 7°12′ от тропика и что, следовательно, Александрия и Сиена отделены расстоянием, равным пятидесятой части земного меридиана. Он полагал, что два эти города лежат на одном меридиане, что неточно; или же он полагал, что ошибка в двух-трех градусах долготы не может чувствительно отразиться на конечном результате. Как бы то ни было, но так как расстояние между Александрией и Сиеной равно пятидесятой части окружности Земли, то следовало только измерить это расстояние и, выразив его в стадиях, помножить на 50, для того чтобы узнать окружность Земли. От Александрии до Сиены считали 5000 стадиев. Стало быть, 5000×50=250 000. Эратосфен возвысил этот результат до 252 000 и, разделяя на 360, получил 700 стадиев для величины градуса.

Но каково было протяжение единицы меры, употребляемой Эратосфеном под именем стадия? Этого почти невозможно узнать. По Венсану градус в 700 стадиев, приведенный к нашей мере, будет равен по длине 110 775 метрам. Такое именно число принимается теперь, говорит Лео Жубер[171]. Но правильны ли основания вычислений Венсана? Это навсегда останется под сомнением.

По словам Плутарха, Эратосфен полагал, что солнце находится в 804 000 000 стадиев от Земли, а Луна – только в 780 000 стадиев. Неизвестно, по какому способу добыты им эти результаты; притом их никогда точно проверить нельзя, по причине неизвестности длины стадиев, употребленной александрийским астрономом.

Расстояние Земли от Луны, определенное Эратосфеном, слишком мало; но Балльи находит, что расстояние между Землей и Солнцем совершенно то же, какое было определено и принято в семнадцатом и восемнадцатом столетиях весьма искусными астрономами, между прочим Кассини и Ла-Кайлем.

Все сочинения Эратосфена потеряны. От него не осталось ни одного подлинного сочинения, кроме письма к Птоломею об удвоении куба. Сочинения его, вероятно, были весьма многочисленны, если судить по тому, что различные авторы ссылаются на них. Так как они находились в Александрийской библиотеке, книги которой после взятия Александрии были не сожжены, а просто разграблены и разошлись по множеству небольших библиотек, частных или общественных, но не невероятно, что в Европе или Азии где-нибудь и сохранились некоторые из сочинений Эратосфена.

Этот философ писал о различных отраслях человеческих знаний. Как математик он был, вероятно, не ниже Эвклида, Архимеда, Аполлония Пергейского. Как астроном, он, кажется, превосходил всех своих предшественников. По географии он написал сочинение, разделенное на три книги, отрывки из которого приводят Поливий, Страбон, Плиний и другие. Он написал две поэмы; в одной, под заглавием Гермес, он говорил о Земле, ее форме, температуре, различных поясах, созвездиях; другая называлась Эригона; Лонгин говорит о ней с похвалой.

Великая известность Эратосфена как грамматика, философа и историка заставляет предполагать, что он писал по различным отраслям преподавания, и действительно цитируются несколько его трактатов, которыми он доказал, что самая обширная и разнообразная эрудиция не есть вещь, не совместимая с умом и вкусом.

По Суидасу, Эратосфен в отчаянии, что ослеп, уморил себя голодом, будучи восьмидесяти лет. По Лукиану, он прожил до восьмидесяти двух лет.

Аполлоний и Иппарх суть два знаменитейшие, после Эратосфена, ученые Александрийской школы. Жизнеописания обоих представлены нами выше.

После них, до Клавдия Птоломея, знаменитого автора Альмагеста, ни в Европе, ни в Египте не появлялось ни одного первостепенного геометра. Правда, время от времени появлялись несомненно талантливые геометры, усовершенствовавшие уже известные теории, открывшие новые теоремы и решившие любопытные задачи. Но это были не гении высшего порядка, которые, обнимая одним взглядом огромное пространство, не останавливаясь, переходят от открытия к открытию и в несколько лет выдвигают науку далеко за границы, положенные их предшественниками. В Александрийской школе до начала христианской эры всегда было достаточное количество геометров, астрономов, физиков, механиков и географов.

«Перерыва работ не было, – замечает Балльи. – Александрийская школа существовала, ученые следовали друг за другом, но умы были совсем другого закала. Одни, без сомнения, прожили бесполезно, потому что они забыты; другие оставили после себя очень немного»[172].

Такого мнения Балльи нельзя не разделять. Можно только спросить, почему ученый писатель по этому поводу говорит: это пример отдыха природы.

Вот поистине странное мнение. Природа, стало быть, реальное существо, способное уставать и имеющее нужду в отдыхе. Итак, отдыхом или деятельностью природы приходится объяснять бесплодность или плодородие ума человеческого в известные времена! Нам кажется, что в истории народов, в законах, в учреждениях и в различных условиях социального порядка можно найти более удовлетворительные объяснения, чем те, которые предлагает Балльи. Мы заметим только, не останавливаясь на этом пункте, что тут обнаружилось непродолжительное усыпление критического духа писателя, которого мы любим и которому удивляемся. Equidem bonus dormitat Homerus!

Расскажем вкратце о некоторых ученых, разделяющих нас от Клавдия Птоломея.

Клавдий Птоломей в Александрийской обсерватории. Гравюра XIX в.

Гемин, живший немного спустя после Иппарха, был составителем начальных руководств. Он ограничивался объяснением открытого или изобретенного другими. Его жизнь была, однако, небесполезна. Появление высших гениев приготавливается образованием социальных масс, а для развития образованности масс необходимы пропагандисты, популяризаторы. Гемин сделал общедоступными открытия Иппарха.

Гемин сам имел весьма правильное понятие относительно звезд:

«Высшая сфера, – говорит Гемин, – есть сфера неподвижных звезд. Но не следует воображать, что все неподвижные звезды находятся на одной поверхности: одни выше стоят, а другие ниже; наше зрение, приводящее все части неба к одинаковому расстоянию, делает незаметною разность в высоте».

Этим Гемин разбил хрустальное небо древних. К сожалению, Птоломей двести пятьдесят лет спустя восстановил его в своем Альмагесте.

От Гемина остался календарь, в котором он предсказывает ветры, дожди и другие метеорологические явления, связываемые им с восходом и закатом звезд. Эти предсказания основаны на наблюдениях, собранных древними астрономами.

Феодосий и Менелай – последние из греческих геометров, которые в некоторой степени способствовали успеху наук и этим заслужили почетную известность в истории.

Феодосий родился в Вифинии. Он жил около 60 года до Р.Х. От него осталось три сочинения: О сферических телах, трактат De Habitationibus и трактат De Diebus et Noctibus. Он упоминается в истории астрономии не как астроном, но как геометр, доктрина которого была большим пособием для астрономов.

Менелай жил в первом веке нашей эры. Он считался очень ученым астрономом и искусным геометром. Он сочинил трактат О геометрических хордах, ныне потерянный. Таблицы, построенные древними для хорд дуг, совершенно соответствовали нашим таблицам синусов.

От него дошел до нас трактат О сферических треугольниках, в трех книгах – ученое сочинение, в котором заключается построение сферических треугольников и способ их решения в большей части случаев, необходимых для практики древней астрономии.

Ктезибий и Герон, его ученик, появились в Александрийской школе спустя около ста лет после Архимеда. Оба были замечательные математики. Им приписывается изобретение многих машин, например, насосов и кривого сифона. Специально Ктезибию приписывают изобретение сжимательной машины, составленной из двух насосов, всасывающего и нагнетательного, таким образом, что при помощи чередующегося движения их поршней вода постоянно втягивалась и выбрасывалась в среднюю подымающуюся трубу.

Многим изобретениям Герона дивились чрезвычайно, между прочим, его автоматам, его ветряной машине, водяным часам и Геронову фонтану.

Если к этим именам прибавить довольно посредственного астронома Поссидония Родосского, который хотел измерить окружность Земли, но ошибся в вычислении, то мы заключим список ученых, составивших себе имя в Александрийской школе от Иппарха до Птоломея. Все эти философы, повторяем, были полезны как толковники, популяризаторы; но они ничего не сделали для развития наук, не оставили ни одного важного открытия, ни одной действительно новой и плодотворной идеи.

Итак, без дальнейших отлагательств мы можем теперь приступить к рассказу о жизни и трудах знаменитого александрийского астронома Клавдия Птоломея.

Птоломей, по Феодору Мелитениоту (средневековому греку, автору Введения в астрономию), родился в Птолемаиде, греческом городе в Фиваиде, провинции Верхнего Египта. Этот город, называющийся ныне Менхие, был основан царями Птоломеями на берегу Нила, в веселой и плодородной долине, орошаемой этой рекою.

Ошибочно долго полагали, что астроном Птоломей родился в Пелузе. После новых исследований дознано, что ошибка произошла от того, что первые издатели основывались на ложном толковании арабского текста[173].

Точно неизвестно время рождения и смерти птолемаидского астронома. Известно только, что он жил во втором веке нашей эры и что в 139 году по Р.Х. он занимался в Александрии. Различные наблюдения, находящиеся в Альмагесте, делают этот факт несомненным.

Один из севильских епископов, по имени Исидор, живший в седьмом веке нашей эры, утверждал, что Птоломей принадлежал к роду царей египетских, что он происходил от Птоломея, государя этой страны. По-нашему, в этом нет ничего невозможного. В самом деле, в истории упоминается о многих незаконных детях рода Лагидов. Таковы были Птоломей Апион или Тощий, царь киренейский, сын Птоломея Фискона; Птоломей, царь кипрский, незаконный сын Птоломея Сотера II и брат Птоломея Авлета. Мы могли бы найти еще нескольких; но такое исследование бесполезно, если вспомним, что во втором веке нашей эры, в эпоху, когда родился астроном Птоломей, род Лагидов уже давно не царствовал в Египте и что потомки законных царевичей и побочные потомки этого рода принуждены были жить в различных городах Египта или других стран как частные лица[174]. Мы считаем не за положительное – ибо на это нет положительных доказательств, – но за вероятное, что знаменитый александрийский астроном происходил из рода Лагидов.

Фабрициус, немецкий ученый, полагал, что мнение епископа Исидора опровергается тем соображением, что имя Птоломей было весьма обычным в Египте. Положим, что так, хотя выражение «весьма обычно» мы находим преувеличенным. Но было ли имя Птоломей обычным в Египте уже тогда, когда Птоломей Сотер, сын Лага, взошел на престол и утвердился в Александрии, или же оно сделалось таковым позже, в царствование его преемников? Вот этого Фабриций, явившийся через тысячу лет после епископа Исидора, не мог проверить. В продолжение этого долгого периода в тысячу лет много древних книг было потеряно, и в седьмом веке, после разрушения Александрийской школы, множество книг разошлось по Востоку и некоторые были занесены в Европу арабами. Вероятно, что многие из этих книг, позже погибшие безвозвратно, епископ Исидор имел в своем распоряжении. Невероятно, чтобы Исидор произвел Птоломея от Лагидов, если б не нашел на это никаких указаний в памятниках. Словом, соображения, на которых основывался Фабриций, по-нашему, лишены всякого достоинства.

Автор Альмагеста провел свое детство в Птолемаиде. В этом греческом городе он получил первое образование. Птоломеи, основывая этот город, не могли пренебречь открытием в нем школ, где были бы приложены методы начального обучения, выработанные учеными Музея. Мы думаем даже, что существовало несколько приготовительных школ для образования учеников для высшей Александрийской школы.

Птоломей должен был получить первичное образование, соответственное его греческому происхождению. После падения династии Лагидов Птоломеи, сделавшись простыми гражданами, пользовались некоторым довольством и уважением в городах, куда они удалились. Поэтому родители будущего астронома не могли не дать ему того энциклопедического греческого образования, предания которого хранились в Египте.

Все заставляет полагать, что юный Птоломей, показав с самого начала способности и охоту к наукам, был послан своими родителями в Александрию, где он слушал уроки в Музее. Нам даже приятно воображать, что начальники и преподаватели этого отличного заведения приняли с радостью одного из потомков государя, некогда основавшего Музей.

Но Птоломей, без сомнения, стал заметен сам своим стремлением к науке, своим прилежанием, постоянным вниманием, с которым он прислушивался к словам преподавателей, своей необыкновенной понятливостью. Он не пренебрегал ни одной из частей человеческих знаний, которые преподавались в Музее; это были арифметика, геометрия начальная и высшая, тригонометрия прямолинейная и сферическая, астрономия, основные начала музыки, оптики и географии. Это ясно из написанных им позже сочинений. Мы не говорим о различных чисто литературных предметах, по части которых, как кажется, Птоломей не написал ни одного сочинения, но которыми он также должен был заниматься, потому что у греков искусство стилистики и дикции считалось за основную часть хорошего воспитания. Его сочинения показывают, что он получил полное и блестящее образование.

«Древность, – говорит Монтукля, – произвела немного столь трудолюбивых, как Птоломей, математиков; обширный план его Альмагеста, для выполнения которого кажется едва достаточной жизнь человека, один этот план заслуживает ему такую похвалу. Мы знаем, однако, другие его сочинения, которые указывают на его всеобъемлющее знание математики, и одно из этих сочинений почти не уступает предыдущему, по крайней мере в объеме знаний и работ; мы говорим о его Географии в 8 книгах»[175].

Окончив курс наук, Птоломей, на основании весьма разумного обычая древних, решился прочесть публичные лекции по различным отраслям высших наук. В самом деле, это был лучший способ доказать, что он приобрел множество сведений и что он в достаточной степени соединял условия, считавшиеся необходимыми в практике искусства преподавания, именно: хороший метод изложения и соподчинения в изложении частей, в соединении с отчетливой, ясной и по возможности изящной дикцией, притом совершенно правильной. Греков в этом отношении было труднее удовлетворить, чем нас. Плутарх[176] рассказывает, что Демосфен, впоследствии величайший оратор Греции, был безжалостно освистан и принужден был сойти с трибуны, не только в первый раз, как вошел на нее, но и во второй, по прошествии полугода, которые он посвятил изучению стиля и ораторской дикции. На этот счет александрийских преподавателей и учеников было удовлетворить не легче, чем и афинский народ во времена Демосфена.

Птоломей, должно быть, удовлетворил требованиям программы, ибо после некоторого искуса был приписан к Александрийской обсерватории.

Можно принять за вероятное, что, подобно большинству греческих философов, Клавдий Птоломей совершил несколько путешествий. Он, вероятно, посетил обсерватории и библиотеки главнейших городов Греции и Малой Азии. Как, в самом деле, предположить, чтоб он сочинил свой огромный трактат о Географии, не видев других стран, кроме окрестностей Птолемаиды и Александрии, и проехав только расстояние, разделяющее эти два города? Египетские цари назначили известную сумму как на содержание Музея, так и для всех непредвиденных издержек, необходимых для расширения научных исследований. Раньше Птоломея различным членам египетской академии поручались поездки для разыскания редких книг или поверки астрономических наблюдений, сделанных за несколько веков в отдаленных странах. Вероятность есть и в предположении, что во времена Птоломея другим ученым давались подобные же поручения ради измерения и вычисления географических расстояний.

Птоломей при огромности оставленных им работ не мог обойтись без сотрудников, помощников или счетчиков. Без сомнения, в библиотеке Музея были различные специальные сочинения по каждому предмету, обрабатываемому им. Были сочинения Эвклида, Архимеда, Иппарха, Аполлония Пергейского и множество других, более или менее древних, большая часть которых с тех пор потеряна или уничтожена. Но мало было отыскать в книгах бесчисленное количество фактов: требовалось их сравнить, разобрать; все это невозможно исполнить без долгого ряда изысканий, новых наблюдений, опытов и вычислений, на которые не хватило бы жизни одного человека. Итак, следует принять, что у Птоломея было несколько искусных и трудолюбивых сотрудников, которые делали обширные извлечения из более знаменитых авторов и именно из Иппарха.

У Птоломея была развита в высшей степени способность отыскивать научные материалы; драгоценные материалы, которые Кеплер сравнивает с сокровищами, попадающими иногда в руки человека, не умеющего извлечь из них пользы. Но у Иппарха были высшие способности; это был один из людей высшего порядка, которые равно способны возвышаться до самых высоких соображений и спускаться до малейших подробностей. Если б его сочинения существовали доселе, то, сравнивая их с Альмагестом, может быть, мы удивились бы множеству фактов, заимствованных оттуда Птоломеем без указания на источник.

Александрийские преподаватели и ученые, жившие в Музее, были вообще люди, любившие научные исследования, стало быть всегда занятые, и вели они все почти одинаковый образ жизни. Литературные и философские совещания, дружеские беседы, которым они предавались, гуляя в саду и обширных галереях в известные часы, были их обычным развлечением. Словом, те минуты, когда усталость от работ требовала отдыха, были посвящены семейственным заботам и общественным обязанностям. Время от времени они приглашались ко двору. Птоломей, однако, вероятно, не очень часто являлся во дворце египетского государя. Отец Ричьоли говорит[177], что, будучи приглашен к столу одного из государей, он отказался идти, сказав: «Цари похожи на некоторые картины; на них нужно смотреть издали».

Неизвестно, были ли у Птоломея дети.

Несомненно, что биографии ученых и преподавателей Александрийской школы существовали в библиотеке Музея. Исидор, епископ севильский, наверно читал биографию Птоломея. Он жил в седьмом веке: ученые книги были тогда рассеяны по разным местам, но не истреблены. Доказательством этому служит то, что арабы увезли огромное количество книг и потом употребляли их в школах. Они сожгли только сочинения неоплатонической теологии и сочинения об учениях различных сект, которые своими странными метафизическими бреднями ускорили в Александрии падение ума человеческого. Позже крестоносцы уничтожили гораздо больше книг и причинили бесконечно значительнейшие утраты, предав огню на Востоке много больших библиотек, в каждой насчитывалось от восьмидесяти до ста тысяч различных сочинений. Итак, весьма вероятно, что епископ Исидор имел под руками специальное сочинение о жизни Птоломея. Ныне, обладая только его учеными сочинениями, мы не можем сказать ничего верного насчет его личности.

Смерть женщины-философа Ипатии в Александрии. Гравюра XIX в.

Вообще в сочинениях по части физико-математических наук только изредка встречаются черты, прямо относящиеся к личности автора и могущие при помощи индукции повести к определению, какого рода ум и характер был у автора. В Альмагесте Птоломея нет ничего, кроме фактов, вычислений и рассуждений, относящихся к науке. Если бы до нас дошла хотя часть переписки Птоломея, хотя бы несколько писем, писанных им семейству или друзьям в различные периоды его жизни, то мы могли бы попытаться набросать его портрет. Но ни одно из его писем не дошло до нас. Из его постоянного старания не приводить ничего, кроме точных фактов (дело, которое, правду сказать, не всегда ему удается), наконец, из делаемого им употребления известных до него метод, можно заключить, что Птоломей был в высшей степени трудолюбив, что он не любил даром терять своего времени, что у него была великая способность к труду и ум, постоянно серьезно настроенный.

Астролябия Птоломея состояла из средней величины медного круга, разделенного на 360 градусов, подразделенных каждый на возможно меньшие части. В этом круге был установлен второй круг, подвижной и находившийся в плоскости первого. На окружности этого второго круга были прилажены два небольшие равные цилиндра; все держалось на подставке и установлялось при помощи отвеса в вертикальном положении. Этот прибор устанавливался в плоскости меридиана.

К двум кругам присоединялись алидады (подвижные линейки, вращающиеся вокруг центра прибора), при помощи которых измерялись углы. Иппарх усовершенствовал алидаду, прибавив к ней диоптры (небольшие пластинки, состоящие перпендикулярно к каждой оконечности алидады и снабженные небольшой дырочкой).

Отец Мабильон[178] говорит, что он нашел в одной древней рукописи тринадцатого столетия рисунок, где Птоломей изображен наблюдающим звезды при помощи длинной трубки. Эта трубка изображена на нашем рисунке.

В подражание Иппарху, Птоломей[179] построил небесный глобус, на котором обозначил звезды и созвездия. Поле было окрашено темной краской, подобной цвету ночного неба. Звезды были означены красками, соответственными их величине, и созвездия – краской, немного отличавшейся от поля. Балльи полагает, что этот глобус должен был быть очень велик. Иначе, говорит он, на нем не было бы ясно видно, и звезды, обозначенные красками, нелегко бы было отличать одну от другой.

От древности нам не осталось никакого памятника, ни статуи, ни медали, которая воспроизводила бы черты птолемаидского астронома, и мы не хотели в нашем сочинении предлагать фантастических портретов, какие прилагаются порой к биографическим сборникам, напр. у Савериена в его Histoire des philosophes anciens[180], у Жана Самбука в его Veterum medicorum Icones, у Исаака Бюлларта в его Académie des sciences. Рисунки, приложенные к этим различным сочинениям, нарисованные обыкновенно без всякого образца, дают только то представление о лице, которое составляется на основании его имени, трудов, времени; и эта идея, создание историка, при осуществлении еще видоизменяется воображением рисовальщика.

Последнее астрономическое наблюдение, обозначенное в Альмагесте, соответствует 22 марта 141 четвертого египетского года Антонина Благочестивого[181]. С другой стороны известно, что Птоломей написал свою Географию после Альмагеста, ибо в последнем сочинении он говорит о намерении заняться первым. В хронологическом каноне, оканчивающемся концом царствования Антонина, сказано, что этот император государствовал двадцать три года. Если предположить, что время, в которое остановился хронологический канон, есть приблизительно год смерти Птоломея, то можно принять, что Птоломей умер в 159 году по Р.Х. Сколько лет было тогда автору Альмагеста? На это нет указаний, но если сообразить число и объем его трудов, то приходится предположить, что он достиг довольно глубокой старости.

Вероятно, Птоломей умер в Александрии. Но гробницы знаменитейших ученых Музея, как и гробницы древних египетских царей, погибли в прахе веков.

Сказав о жизни Птоломея, мы остановились с некоторой подробностью на главнейших из его сочинений.

Птоломей своему трактату об астрономии дал скромное название Сочинения, или Синтаксиса математического. Издатели переменили это заглавие в Большое сочинение. Арабские переводчики возвели его в превосходную степень, и вышло Самое большое сочинение, или Альмагест, – название, сохранившееся доселе.

Деламбр, подробно разбирая в своей Истории древней астрономии Альмагест и другие сочинения Птоломея, говорит, между прочим, следующее об Альмагесте:

«Надо сознаться, что в Птоломее было нечто, объясняющее до некоторой степени это идолопоклонство. Его книга была единственной в своем роде; книги Иппарха все погибли[182]. В Синтаксисе находится ясное изложение системы мира, расположения небесных тел и их обращений, полный трактат прямолинейной и сферической тригонометрии, все явления суточного движения, объясненные и вычисленные с точностью довольно замечательной, особенно если принять в соображение, что в греческой арифметике и тригонометрии вычисления были долгие и запутанные. В нем еще есть описание всех необходимых для обсерватории приборов, которые, по его словам, он сам изобрел или усовершенствовал. Он в нем говорит об этих знаменитых армиллиях, при помощи которых наблюдали наклонение эклиптики, равноденствия и солнцестояния. Одна из этих армиллий была установлена в плоскости меридиана, она служила для определения склонений всех звезд. Другая, установленная в плоскости экватора, служила для определения равноденствий и долготы года; днем она была солнечными часами, ночью звездными».

Птоломей построил небесный глобус с подвижными полюсами, на которых были обозначены все звезды с их относительными долготами и широтами. Этот глобус вращался вокруг двух диаметрально противоположных точек, которые можно было перестановить по произволу, чтобы последовательно придать обоим полюсам экватора все положения, какие они прежде могли занимать по отношению к небу.

Альмагест считается полнейшим из всех появившихся до него сборников всех древних наблюдений и всех древних теорий, к чему прибавлены еще результаты собственных изысканий Птоломея.

Зная из каталога Иппарха, что звезды сохраняют свои относительные положения, он имел неизменяющуюся основу, к которой мог относить движение планет. Затем он постарался определить точнее, чем это было сделано до него, расстояние планет от Земли, их распределение в небесных пространствах и описываемые ими траектории.

Птоломей, конечно, знал древнюю астрономическую систему халдеев, принятую Пифагором. Эта система та же, что наша современная система, восстановленная Кеплером и состоящая в том, что Солнце рассматривается как неподвижная точка, а Земля и все другие планеты – как вращающиеся вокруг этого центрального светила. Птоломей знал также, что в Александрийской школе Аристарх Самосский разделял эту мысль и основывал ее на серьезных доказательствах. Но признание этой системы представляло у древних те же опасности, какие она возбудила в новейшие времена. Она возбуждала в языческих жрецах и у невежественных народов древности те же опасения, какие возбудила в западных богословах семнадцатого и восемнадцатого века, опасения, породившие всем известные преследования против Коперника, Кеплера и Галилея. Птоломей, без сомнения, чувствовал, что, для того чтобы пользоваться спокойно плодами своих огромных трудов, он должен избегать слишком открыто возбуждать обычные предрассудки и в особенности становиться в противоречие с духом, еще весьма живым, языческих теогоний. Итак, он держался системы, основывающейся на простой видимости явлений. Эта система – система детства народов, система, которая господствовала при рождении и основании всех культов, которая не оскорбляла общего предрассудка и была согласна с свидетельством наших чувств. Тихо-Браге в семнадцатом столетии и после работ Коперника был столько же робок. Он также не смел принять мнения, что Земля движется, мнения, которого Птоломей не смел принять за пятнадцать веков до него. Времена изменяются, но люди неподвижны в своих предрассудках и нравственных недостатках!

В сравнении с Юпитером и Сатурном, огромными планетами, окруженными несколькими лунами, Земля – просто маленький шар, который можно бы объехать вокруг в шесть недель, если б повсюду были железные дороги и пароходы. И эту-то планету Птоломей признал за средоточие мира! Он принимал, что Земля неподвижно стоит в середине нашей планетной системы и что движение всех других небесных тел совершается вокруг нее. Иппарх наверно не держался этого мнения, и потому-то, что он осмеливался говорить противное, все его сочинения были уничтожены.

Итак, Птоломей полагал, что вокруг неподвижной Земли, как вокруг центра, обращаются планеты в следующем порядке по расстоянию: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн. Все объяснения движения планет, приводимые Птоломеем, основаны на этой гипотезе.

Но эта система, столь противная природе вещей, должна была представлять множество затруднений в своем практическом приложении; она на каждом шагу порождала затруднения в объяснении движения великих небесных тел.

Видимое движение планет по отношению к Земле представляло Птоломею затруднения, которые ему удавалось устранить или победить только при помощи новых гипотез, в высшей степени неудобных. Ему казалось, что Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн то идут прямо впереди Земли, то останавливаются, то отстают. Как объяснить все эти явления? Для этого требовалось усложнить систему, на первый взгляд, столь простую. И система, по-видимому, столь привлекательная, в приложении является необычайно шаткой. Птоломей принужден был принять, что каждая планета отдельно описывает небольшой круг в пространстве и что затем все эти малые круги, увлекая за собою каждый свою планету, описывают сами круги концентрические или эксцентрические относительно Земли. Комбинацией движения этих кругов вокруг Земли он объясняет последовательные аспекты каждой планеты относительно земли.

Рассматривая этот астрономический моток (столь трудно распутывающийся), король кастильский Альфонс X, прозванный Альфонсом Ученым, вскричал однажды: «Если б Бог посоветовался со мною, когда создавал свет, то я мог бы подать ему несколько добрых советов».

На эту остроту посмотрели как на нечестивые слова, и король-астроном едва не поплатился за нее короной. Но она собственно относилась к Птоломею, сотворившему такую путаницу.

Современники и комментаторы Птоломея провозгласили его систему удивительной, чудной, божественной. Она была принята всеми. Она просуществовала долгий ряд веков и только по временам была видоизменяема, согласно слишком очевидным требованиям астрономических фактов. От скольких бы затруднений и трудов избавил Птоломей своих последователей, как бы он подвинул астрономию, если б у него хватило смелости и здравого смысла принять систему халдеев, систему Пифагора, Платона, Иппарха и Аристарха Самосского, которую Коперник только воскресил и тем обессмертил свое имя!

Птоломей принимал открытое Иппархом движение звезд по долготе. Он менее Иппарха приближался к истине, потому что предполагал, что это движение равно градусу в сто лет. Эта ошибка произвела другую, только обратную, при определении года. Птоломей считал долготу тропического года (в 365 дней 5 часов 55 минут) на шесть минут больше, чем следует.

В вычислении затмений Птоломей оказывается точным наблюдателем и хорошим геометром, но он только повторяет Иппарха и сознается в этом, потому что постоянно ссылается на него. Относительно других частей астрономии он порой говорит о сделанных Иппархом наблюдениях, поверенных им по его словам, причем получались иные результаты, без сомнения, потому, что он ошибался в вычислениях. В самом деле, его упрекают за множество ошибок в вычислении.

Теперь приступим к частному рассмотрению знаменитого сочинения под заглавием Математический синтаксис или Альмагест.

В частностях весьма трудно различить, что в Альмагесте принадлежит собственно Птоломею, от того, что принадлежит его предшественникам, из которых некоторые были более искусными, чем он, астрономами. Он сам, без сомнения, сделал немного наблюдений, хотя, вероятно, сделал несколько хороших.

Его упрекают за то, что он не старался точно передать все те, которые были найдены им в сочинениях предшественников.

«В конце концов, – говорит Деламбр, – мы за многое обязаны Птоломею. Не очень вероятно, что он нарочно уничтожил все сделанные Иппархом наблюдения; они могли затеряться по небрежности исключительных поклонников Птоломея; вернее, что без Альмагеста мы бы меньше ушли вперед; вероятно, что у нас не было бы Коперника, а следовательно, и Ньютона. Птоломей не был великим астрономом, потому что он ничего не наблюдал и не передал нам ни одного наблюдения, которому можно бы оказать хотя малейшее доверие; он работал только для собственной славы и для большинства. Но он был трудолюбивый ученый, хороший математик. Он собрал в одно целое учение то, что было рассеяно в отдельных сочинениях его предшественников»[183].

Деламбр, один из величайших астрономов, появившихся в начале нашего века, посвящает почти весь второй том своей Истории древней астрономии обзору сочинений Птоломея и Комментария Феона, комментария, который он считает за важнейшее и любопытнейшее сочинение, оставшееся от астрономии греков, и за последнее сочинение, вышедшее из Александрийской школы. Этот том Деламбра есть памятник терпения, эрудиции и таланта с математической точки зрения. Автор хотел в полном и методическом трактате собрать все сведения греков по части астрономии и представить в самом естественном порядке все, заключающееся в сочинениях, оставшихся нам от этих астрономов. Он поставил себе задачей объяснить их методы, их способы вычисления и все теоремы, для того чтоб быть в состоянии переделать и проверить во всей подробности длинные вычисления, встречающиеся особенно у Птоломея. Вследствие этого, Деламбр говорит в первой главе Об арифметике греков; во второй О построении таблиц хорд; в третьей О прямолинейной тригонометрии; в четвертой О сферической тригонометрии. Подле способов и формул древней тригонометрии он всегда приводит более удобные формулы и способы новейшей тригонометрии. Наконец, он доходит до Математического синтаксиса (Альмагест).

«Вся астрономия греков, – говорит Деламбр, – целиком заключается в Математическом синтаксисе Птоломея. Без подробностей, изложенных нами насчет арифметики и тригонометрии, нам было бы невозможно понять, как Птоломей мог выполнить столь долгие и столь сложные вычисления, которые он обременяет вдобавок распространениями, часто совершенно бесполезными»[184].

Если б мы последовали за Деламбром в его ученых объяснениях тринадцати книг Альмагеста, то написали бы целый трактат о приложении математики к астрономии. Мы должны были в предыдущих строках ограничиться изложением общего понятия системы Птоломея и его Альмагеста.

Монтукля называет Оптику Птоломея самым полным и самым обширным трактатом, какой существовал у древних об этом предмете. Он прибавляет, что она не дошла до нас, но что «некоторые авторы передали нам весьма замечательные черты из нее»[185]. Он указывает относительно астрономических преломлений на открытия Рожера Бэкона и араба Альгазена, «которого справедливо подозревают, хотя он и защищается против этого, что он взял всю свою оптику у Птоломея», и это ради доказательства, что новейшие воспользовались его открытием в оптике.

Деламбр, при помощи сравнения между Оптикой Птоломея и сочинениями по этому предмету, приписываемыми Эвклиду, Альгазену, Вителлиону, доказывает, что Монтукля ошибается в слишком выгодном мнении, которое он выражает о Птоломее. Сам же Деламбр полагает, что физика Птоломея гораздо ошибочнее Альгазеновой. Было бы излишним входить в разбор этого спорного пункта.

Другое сочинение Птоломея называется Планисфера. Планисферой называется плоскость, на которой изображены главные круги шара. Греческий текст этого сочинения потерян. Существует только латинский перевод, сделанный с арабского перевода. Птоломей в этом сочинении показывает, как планисфера может быть описана графически. Он помещает на своей планисфере экватор и параллельные круги, эклиптику и горизонт с их параллелями. Он показывает, что эта планисфера может изобразить восходные разности, а равно восходы и закаты звезд, точно так же и столь же хорошо, как и сфера. Он показывает, каким образом звезды должны быть помещаемы на круге по долготам и широтам. Все его построения сводятся на то, чтоб найти центр и диаметр круга, который требуется описать.

Иппарх, кажется, был истинным изобретателем способа, который Птоломей прилагает к построению своей планисферы. Это говорит Синезий, воспитанник знаменитой Ипатии (Гипатии. – Примеч. ред.), дочери Феона, комментатора Альмагеста. Но в сочинении Птоломея нет ссылки на Иппарха. Прокл также говорит, что Иппарх первый писал о планисфере.

Греческий текст Аналеммы Птоломея также потерян. Есть только неисправный латинский перевод этого сочинения. Аналемма есть описание шара на плоскости.

География Птоломея была распространена более всех сочинений этого ученого. В продолжение нескольких веков она была во всех школах единственной книгой при изучении географии. Ее стали оставлять только в пятнадцатом столетии, когда, вследствие открытий венецианских, испанских и португальских путешественников и мореплавателей, география изменилась совершенно.

Страбон, живший во времена Августа, составил чисто описательную географию. Он назначал свою книгу для лиц, занимавшихся географией или из любопытства, или по необходимости. Он описал физический характер каждой страны, ее пространство, ее главные деления и подразделения, горы, реки, города, их относительные расстояния, замечательные предметы, находящиеся в каждом месте. Он с подробностью излагает исторические сведения о различных народах, живущих или живших в каждой из описываемых им стран. Его сочинение весьма похоже на описания путешествий, какие мы читаем в новейших книгах.

Сочинение Птоломея совсем иного сорта: это математическая география. Птоломей воспользовался трудами своих предшественников, именно Эратосфена, Иппарха и других математиков Александрийской школы. Он также воспользовался Географией, составленной в первом веке нашей эры Марином Тирским. В первой книге он говорит о цели, которую предложил себе, и началах, на которых основана математическая география. Затем он хвалит Марина Тирского, объясняя, впрочем, какие ошибки находятся в его сочинении.

Марин Тирский с разбором воспользовался значительным количеством собранного до него материала. Он справлялся с сочинениями по части географии, описаниями путешествий и путевыми записками предыдущих времен. В последующих изданиях он старался исправить карты, построенные им, но все-таки не мог достигнуть той степени верности, которая ничего не оставляет желать. Птоломей исправил ошибки, которых Марин не мог избежать. К документам, собранным этим географом, он прибавил новые и, благодаря сведениям, доставленным различными путешественниками и мореплавателями, увеличил объем науки.

Часть известной тогда земли простиралась более с востока на запад, чем с севера на юг. Птоломей в первой своей книге и в следующих книгах описывает эту часть земного шара. Сравнивая географию Страбона с географией Птоломея, видно, что во время, протекшее между царствованиями Августа и Антонина, далеко раздвинулись границы известного мира.

У Птоломея встречаются значительные географические ошибки, на которых отразились ложные идеи его времени. Автор говорит, что Индийское море есть залив, не сообщающийся с Атлантическим океаном. Он полагает, что юго-восточный берег Африки уклоняется к востоку и соединяется с Азией. Он думает, что Африку нельзя объехать с юга, – ошибка тем более странная, говорит один новейший писатель[186], что, по старому преданию, сохраненному Геродотом, в очень древние времена Африка была объехана вокруг, вероятно, финикиянами. По мере развития различных отраслей человеческих знаний в новейшие времена можно заметить, что старые предания, сохраненные Геродотом и считаемые в новейшие времена за бессмысленные сказки, относятся к фактам, которые были действительно наблюдаемы в века, предшествовавшие появлению отца истории.

Необычайно трудно построить географические карты, то есть как следует представить земной шар на плоской поверхности.

Птоломей знал способ ортографической проекции, которую он изъясняет в своей Аналемме, и способ стереографической проекции, правила которой находятся в его Планисфере. Но он не прилагал ни того, ни другого способа, без сомнения, потому, что полагал, что части, удаленные от центра Земли, будут слишком обезображены этими двух родов проекциями. Он прибег к иному роду построения, техническое объяснение которого можно найти в вышеупомянутом томе сочинения Деламбра.

В Географии Птоломея все широты неправильны, потому что их обозначали на основании тени указателя солнечных часов, что указывало только на место верхнего края солнца, и это место принимали за место центра. Эта ошибка была замечена арабами.

В долготах ошибки должны были быть еще значительнее, потому что долготы определялись при помощи лунных затмений, время которых обозначалось только в часах, получасах и четвертях, откуда происходит, что разности меридианов могут быть точны только на 4, 10 или 15 градусов, и то для непосредственно сделанных наблюдений. Ошибки должны быть еще больше, если вместо наблюдений обращались к рассказам и грубым путевым заметкам.

По способу Иппарха, Птоломей определял положение каждого места на поверхности Земли его долготой и широтой.

Этим мы окончим обзор трудов знаменитого египетского астронома. Чтобы подробно рассмотреть все сочинения человека, столь много писавшего, требуется целый том. Птоломей в своих огромных сочинениях обнял астрономию, географию, часть математики, хронологию, оптику, музыку и гномонику. Стало быть, ему оставалось мало времени наблюдать или передавать на бумаге свои личные открытия. Лучшая часть его Альмагеста принадлежит Иппарху, и География его составлена при помощи многих сочинений. Богатая Александрийская библиотека была для него великим пособием.

Несмотря на все это, предполагая даже в сочинениях Птоломея больше ошибок, чем сколько их замечено, необходимо заметить, что, для того чтобы задумать и выполнить такие значительные сочинения, требовалось быть гораздо выше обыкновенных ученых.

Балльи в своей Histoire de l'astronomie moderne говорит:

«Если его учеными трудами занимался весь свет пятнадцать веков, то это знак, что он был человек не без гения»[187].

Птоломей, говорят, жил семьдесят восемь лет.

В том же сочинении Балльи сказано:

«Слава Александрийской школы оканчивается с Птоломеем. Эта школа существовала еще лет пять; она сохранила свою известность, но ничего не сделала для астрономии. В ней встречаются только комментаторы, следующие за Иппархом и Птоломеем»[188].

Мы показали, каким образом и при каких обстоятельствах научное, художественное и философское образование было перенесено из Греции в Египет. Мы говорили, что это образование, почитаемое и поощряемое просвещенными государями, некоторое время продолжало развиваться, если не по всем частям, то по крайней мере по некоторым главнейшим, каковы математика, астрономия, физика, механика и т. п. Истинная Александрийская школа, по-нашему, есть та, в которой исследования, более или менее ограниченные, смотря по времени, продолжались по энциклопедическому методу древних. Стало быть, она обнимает пространство от семи до восьми веков. Что же касается тех мнимых философских учений от второго до шестого века по Р.Х., о которых писали ученики Кузена, то они по отношению к учениям истинной Александрийской школы то же, что у нас в семнадцатом столетии были мистические бредни янсенитов и бредни восторженных мечтателей и чудотворцев всех времен и стран по отношению к искусствам и точным наукам.

Жюль Симон, писатель, равно уважаемый за благородство характера и за свои редкие таланты, в своей Истории Александрийской школы, говорит:

«Философская школа, последовавшая за Александрийским музеем, если не по своему официальному значению, то, по крайности, по своему влиянию, предприняла собрать в один пучок все верования греческого, римского и восточного мира; соединить их в одно учение, поставить под покровительство всех воспоминаний, и даже, надо признаться, всех таинств и всех суеверных ужасов»[189].

Какое понятие можно вывести из этого об Александрийской школе, кроме понятия о мрачном хаосе? И в самом деле, она и есть ничто иное. Прочтите два тома Жюля Симона и три тома Э. Вашеро – и тщетно вы будете стараться понять учение, которое излагали эти писатели. Это все равно, что захватить руками тонкий пар или разреженный газ. Вы от гностиков переходите к неоплатоникам; от теории единицы – к космологии. Вы читаете со всевозможным вниманием психологию Плотина. Напрасно вы следите за этим философом в его теории сущности души, в исчислении и анализе душевных способностей; и от всего этого в вашей голове не останется никакого сведения, никакого впечатления, которое можно бы передать словами.

Существование какой-либо силы познается только из действий, производимых ею. Но всякая сила есть первичная причина, природа которой никогда не поддается нашему исследованию и тайна которой принадлежит только Богу. В механике невозможно было бы оценить и измерить напряжение и различные способы действия какой-нибудь силы без пособия машин, при помощи которых ее прилагают таким образом, что эта сила делается ощущаемой и, так сказать, видимой по своим действиям. То же надо сказать и о душе. Душа, какова бы ни была ее природа, действует на внешний мир, и внешний мир действует на нее при посредстве различных органов, которые связаны между собою условиями самой совершенной гармонии в одно совершенно целое. Но уединенные от этих органов и рассматриваемые независимо от внешнего мира, что такое способности души? Этого мы никогда не узнаем.

Боссюэт вполне чувствовал это затруднение. И поэтому он начинает свой трактат О познании Бога и самого себя кратким обзором физиологии человека. В то время как он работал над этим кратким обзором, он каждый день проводил несколько часов в анатомическом кабинете Дюверне.

Когда Гиппократ, будучи призван абдеритами, явился к Демокриту, которого полагали безумным, он нашел его, как мы уже рассказывали, рассекающим мозги животных. Убежденный, что для изучения проявлений духа нужно сперва изучить орудия, которые связаны с душевными проявлениями, и исследовать тайны чувствительности, рассмотреть органы, при посредстве которых она проявляется, Демокрит хотел изучить анатомическое строение мозга, для того чтобы от действий перейти к причине. Наши новейшие философы не следовали этому примеру, поданному древним мудрецом. Они стали изучать душу человеческую, не имея других средств наблюдения, кроме самой же души. Они закрыли глаза на внешний мир и хотят узнать бессмертную часть человека, не исследовав органических элементов. Они подобны в этом человеку, который захотел бы идти во тьме без проводника и светоча.

Точно так же делают великую ошибку, называя философами людей, которые в древности или в новые времена исключительно занимались изучением психологии, не связывая ее ни с одной из точных или естественных наук. Видеть в психологии всю философию то же, что принимать географию, грамматику или геометрию за философию. Психология у древних была только элементом, частью философии.

С этой точки зрения мы не задумаемся лишить титула философов этих выродившихся преемников греческих школ, которые бредили в Александрийской школе после Птоломея и его последователей. Если размыслить о том, что древние разумели под именем философии, то почувствуешь, что этот сбор туманных мнений, гипотез, не имеющих никакой связи с действительным миром, эта путаница рассуждений, основанных на произвольных различиях и абстрактных мыслях, дурно определенных, этот хаос, занимавший головы последних александрийцев, не достоин сравнения с философией Аристотеля, Феофраста и Платона. Во времена Аристотеля чистая психология, совершенно уединенная от рассмотрения органов и внешнего мира, преподаваемая людьми, не знакомыми с естественными науками и науками физико-математическими, повела бы к тому, что ее автора причислили бы не к философам, а к числу софистов и мечтателей. В самой Александрии, начиная со второго века до нашествия арабов, серьезно придавали имя философов только писателям и преподавателям, делавшим свои исследования по энциклопедической методе древних.

Если мы будем стараться понять мнимые начала философии, приписываемые учениками Кузена Александрийской школе, то увидим в них доказательство справедливости нашей критики. Возьмем, например, Историю Александрийской школы Вашеро, сочинение в трех томах, увенчанное институтом в 1845 г.

«Три восточные школы, – говорит Вашеро, – процветали в Александрии в то время, когда там преподавал Аммоний: гностики, еврейская школа Филона и школа александрийских Отцов Церкви»[190].

Что такое были гностики?

«Гнозис, – говорит Вашеро, – не был ни учением, ни рядом аналогических доктрин, которые можно бы отнести к такому-то учителю или к такой-то школе: это было собрание весьма различных доктрин, не зависимых по большей части одна от других и которые произошли почти одновременно в великих странах Востока»[191].

Если б профессор физики или географии делал подобные определения своим ученикам, то скольким насмешкам подвергся бы он?[192]

В чем заключалось учение Аммония?

«Общий характер и цель учения Аммония указаны Гиероклисом. Аммоний, первый привязавшись с энтузиазмом к тому, что есть истинного в философии, и возвышаясь над ходячими мнениями, сделавшими философию предметом, достойным презрения, понял хорошо учение Платона и Аристотеля и соединил их в одном духе».

Теперь мы знаем, что такое философия Аммония, «который возвышался над ходячими мнениями»!

Теперь, зная, в чем заключалось учение Аммония, не хотите ли познакомиться с школой Филона?

«Дело школы Аристобула и Филона, – говорит Вашеро, – состояло в слиянии еврейской мудрости с греческой философией»[193].

И далее:

«Слово, высший образец творения, уже не есть творческая сила; оно есть принцип сущности, а не жизни существ. Отсюда необходимость четвертого принципа, который есть демиург. Итак, следующие четыре принципа соучаствуют в творении: Бог, или благо, идеи, демиург и вещество» и т. д. и т. д.[194]

На взгляд Вашеро и других эклектиков, один из главнейших философов Александрийской школы – Плотин. Плотин и его учение занимают около половины первого тома сочинения Вашеро.

«Когда Плотин размышлял, – говорит Вашеро, – то мысль в таком обилии и с такой силою исходила из его ума, что он писал свое сочинение сразу, точно переписывал с книги свои мысли. Особенно он был прекрасен, когда он говорил. Тогда разум, казалось, исходил из глубины его души, отражался на его лице и освещал его своими божественными лучами. Вдохновение лилось с его чела, как небесная роса»[195].

Но какие плоды можно было извлечь из его уроков? Вашеро так говорит об этом:

«Мысль Плотина то абстрактна, как теория Аристотеля, то блестяща и оживлена, как рассказ Платона; поочередно суха и преизобильна, стремительна и неловка, всегда сильна, сжата и существенна. Его стиль есть образ души; он темен, тяжел, неправлен, преисполнен формул, но ослепителен метафорами, полон жизни и движения»[196].

Аристотелю, Феофрасту и Платону вряд ли такая похвала была бы по сердцу.

Жюль Симон пишет о том же мечтателе: «Плотин краснел о том, что у него есть тело»[197].

В Шарантоне есть жертвы спиритизма и вертящихся столов, которые выражаются подобным же образом; но их никто не называет философами.

Плотин много читал Платона. Увлекшись планом его государства, он хотел, говорят, осуществить его. Он предлагал даже, по Жюль Симону, императору Гардиану восстановить один древний город Кампании, назвать его Платонополисом и населить его философами[198]. Он, кроме того, изучал астрономию, арифметику, геометрию, музыку, механику. Он читал Аристотеля и его комментаторов. Это был человек образованный, но которого слишком возбужденное воображение увлечено было в безграничную метафизику.

Один из александрийцев, приведший в порядок сочинения Плотина, разделил их на шесть эннеад, и каждую эннеаду подразделил на девять книг. Философия Плотина начинается психологией, ификой (этикой), физикой и оканчивается теологией. Почти все это ускользает от серьезного разбора.

Считаем, что предыдущего достаточно, чтобы извинить нас за умолчание об этом длинном ряде мнимых философов, бредни которых наполняют три тома Истории Александрийской школы г. Вашеро. Держась заданной цели, мы ограничимся тем, что упомянем о нескольких ученых, которые в последние времена великой египетской школы, тогда значительно упавшей, посвящали себя изучению природы.

Из этого числа был Прокл.

Имя Прокла упоминается между математиками и астрономами, потому что в своих исследованиях он старался обнять совокупность человеческих знаний, согласно методу древних. Историки, ученики Кузена, причисляют Прокла не к астрономам, геометрам или физикам, но к богословам:

«Между дошедшими до нас сочинениями Прокла, – говорит Жюль Симон, – самые важные суть: Основы теологии, Теология по Платону, Комментарий на Тимея и Комментарий на Парменида».

«Его метод тот же, что у Плотина; но у Плотина он свободней, смелей, у Прокла правильнее и ученее, и т. д.»[199].

Мы присваиваем точным наукам по крайности часть этого ученого.

Прокл родился в Византии в 412 г. Он несколько следовал в своих изысканиях энциклопедической методе древних. Но он недостаточно держался ее, чтобы отделиться от этой толпы мечтателей, иллюминатов, мистиков-теологов, которых мнимые учения, по Вашеро, Жюль Симону, Маттеру и Бартелеми Сент-Илеру, составляют философию Александрийской школы.

Прокл расстроил себе нервы строгим воздержанием. Пост, бдение и продолжительная работа произвели в нем одну из тех болезней, которые поражают нервную систему, возбуждают воображение и мешают правильным отправлениям разума.

По Дидро, «это был самый сумасшедший из всех александрийцев»[200]. По Жюль Симону, «Прокл еще более эклектик, чем другие все александрийцы»[201]. Мы держимся мнения Дидро.

Итак, все эти мнимые философы не имели ничего общего с египетскими школами, которые вышли из Музея. В этих школах, как в Александрийском музее, продолжали читать публичные лекции, и это-то и была истинная Александрийская школа. Правда, из них выходили только толковники, писатели сокращенных руководств, глоссаторы. Но все-таки лучше было объяснять и толковать Эвклида, Архимеда, Иппарха и Птоломея, чем блуждать с гностиками, с иллюминатами и вдохновенными. Если во время вторжения арабов книги были брошены в огонь и ученые Музея умерщвлены в своих креслах, то, может быть, было бы справедливее обвинять в этом не арабов-победителей, а фанатических мечтателей и нетерпимых теологов, занимавших тогда академические кресла в Александрии.

Прокл много изучал, но изучал уже в то время, когда все было в упадке. Он написал довольно много ученых сочинений. Его книга о Шаре, по Деламбру, только буквальная копия нескольких глав Гемина. Его Hipotyposis astronomicarum positionum – сочинение более значительное. Он изложил в нем различные явления, которые привлекли внимание астрономов, и он приписывает пифагорейцам первую мысль об эксцентриках и эпициклах. Он употребляет слово эклиптика. Он описывает различные приборы. Он показывает, как начертить меридиан при помощи соответствующих теней, и т. д. Есть еще в рукописи его комментарий на Гармоники Птоломея.

В другом комментарии на первую книгу Эвклида Прокл говорит, как в то время разделялась астрономия, или астрология. Гномика была первой частью; предметом ее было разделение часов и установление указателя солнечных часов. Второй частью была Метеороскопика; она содержала различные теоремы относительно звезд, разности их высот, их аспектов и т. д. Наконец, Диоптрика составляла третью часть; она излагала, как определять при помощи приборов расстояния Солнца, Луны и других планет и т. д. Прокл объясняет учение Птоломея насчет параллаксов, затмений, планетных орбит.

Нельзя писать истории последнего периода Александрийской школы, не говоря о Паппе, ученом математике, жившем в конце четвертого века нашей эры.

О Паппе с великим почтением упоминают геометры и астрономы. Он комментировал Птоломея, а также трактат Аристарха под заглавием De Magnitudinibus et distantiis solis et lunae. Из этого видно, замечает Балльи, говоря о Паппе, что в Александрийской школе были только комментаторы. Но Паппа следует выделить из общей толпы: он оказал существенную услугу науке, написав свои Математические сборники, драгоценный остаток древности, где находятся, по словам Балльи, «изобретения и даже дух древних геометров».

Математические сборники состояли из восьми книг. К несчастью, две первые потеряны, до нас дошли только шесть. В этом сочинении, очень важном с точки зрения истории математики, Папп сохранил для нас по всем частям древней геометрии леммы, теоремы, изыскания, которые без него погибли бы для потомства. У него также находятся сведения о множестве сочинений, большая часть которых уже не существует. В восьмой своей книге он приводит драгоценные данные по механике древних. У Паппа же находится двадцать девять следствий, при помощи которых один из наших ученейших геометров, г. Шаль, восстановил, как мы уже говорили, трактат Эвклида О поризмах.

Диофант, знаменитый математик, родился в Александрии. Неизвестно время, в которое он жил. Если он – одно лицо с астрономом Диофантом[202], на которого, по свидетельству Суидаса, Ипатия написала ученый комментарий, то он мог жить только в конце пятого века. В самом деле, Прокл и Папп совершенно умалчивают о нем и, конечно, если б они жили после него, то не преминули бы упомянуть об изобретателе алгебры. По словам араба Абульфарага, на которого ссылается Монтукля, Диофант жил при императоре Юлиане, около второй половины четвертого века нашей эры.

Как бы то ни было, первым упоминает о Диофанте Иоанн, патриарх иерусалимский, в своем житии Иоанна Дамаскина; греческое сочинение, озаглавленное «Αριθμητος», спасло имя Диофанта от забвения. Первые рукописи этого сочинения, которое, кажется, первоначально состояло из тринадцати книг, были открыты в 1460 г. Региомонтанусом в итальянских библиотеках. Но были найдены всего шесть книг.

Диофант доходил только до решения уравнений второй степени, которые при помощи остроумных соображений он приводил к простому извлечению квадратных корней. Достиг ли он этого сам и без помощи какого-нибудь сочинения об алгебре, занесенного из Индии или другой страны? В таком случае он был в греческом мире первым изобретателем алгебры. Но эта наука могла быть изобретена и в другом месте, как доказывают два памятника индийской науки Brahmegupta и Rhascara Acharya, переведенные и обнародованные в нашем веке Кольбруком, Тейлором и Страчери. В этих двух сочинениях находятся изыскания высшего порядка, чем во всей арифметике греков. Мы возвратимся к этому, говоря в следующем томе об ученых арабской школы.

В Музее Александрийской школы продолжали до вторжения арабов заниматься науками и их преподаванием. Аммиен Марцеллин говорит положительно, что в его время, то есть в четвертом веке нашей эры, в Александрии было множество ученых. То были по большей части комментаторы, составители примечаний, которые спорили о том, кто лучше понимает и объясняет Эвклида, Аполлония, Птоломея и т. п.

Из дошедшего до нас письма Синезия, епископа птолемаидского, видно, что в пятом веке в Александрийской школе продолжали заниматься астрономическими наблюдениями. Но так как легче придумывать тонкие и произвольные различия и спорить о словах, чем заниматься точными науками, то мистицизм и метафизические умозрения всегда брали верх. Новые и мнимые философы появлялись наперерыв.

Заблуждающаяся философия возмущает и искажает социальную среду. Александрийский эклектизм и его мистическая теология породили секты и партии. Соперничество, шумная горячность этих соперничествующих партий делали затруднительными серьезные занятия. Борьба между торжествующим христианством и упавшим язычеством еще больше увеличила замешательство и шаткость умов. Философские споры выродились в мятежи и в драки вооруженной рукой.

Жертвой этих беспорядочных и кровавых споров была ученая и прекрасная Ипатия. Остановимся немного на этой знаменитой женщине, плачевная и трогательная судьба которой сохранена историей.

Ипатия была дочь Феона, знаменитого математика, автора удивительного комментария на Альмагеста Птоломея. Она родилась в Александрии в 370 г. по Р.Х.; под руководством отца она выучилась геометрии и астрономии. Она одновременно узнала основания других наук из бесед и уроков преподавателей Музея. Она особенно изучала философию Платона и предпочитала его Аристотелю; другими словами, она не могла не подчиниться окружавшей ее атмосфере мистического спиритуализма. Желая увеличить свои знания путешествиями, она отправилась в Афины и жила там; в Афинах еще общественное образование не совсем угасло.

Ипатия вернулась в Египет, обогащенная обширными познаниями. Преподаватели Музея и александрийские власти пригласили ее читать публичные лекции, и женщина воссела на кресла, на которых сидело столько великих людей.

Еще в первый раз представлялось такое зрелище. Благодаря новости дела, благодаря блеску и солидности своего преподавания, Ипатия привлекала множество слушателей на свои уроки. Кончилось тем, что преподаватели предложили ей кафедру философии, которую занимал Плотин.

Историк Сократ описывает порядок и свойство уроков Ипатии. Она начинала с математики, затем переходила к математическим приложениям и различным наукам, совокупность которых составляла древнюю философию.

Эта избранная женщина соединяла с истинным красноречием глубокую ученость и с самой чистой добродетелью – самую трогательную красоту. Всегда просто одетая, она любила на манер философов закутываться широким плащом. Она вышла замуж за ученого Исидора. Ее поведение было изъято от тени подозрения. Она умела сдерживать в границах почтения дань удивления, которая относилась не к одним ее ученым талантам.

Такие высокие качества, такое редкое достоинство возбудили зависть в окружавших ее философах. Ипатия была язычницей, но язычества, давно уже жестоко преследуемого и почти уже вымершего, в Александрии держалось только угнетенное меньшинство, искавшее прибежища и опоры в ученой Ипатии. Отсюда борьба между патриархом александрийским Кириллом и сторонниками этой замечательной женщины.

Правитель александрийский Орест был поклонником талантов Ипатии и часто поступал по ее советам. Он хотел укротить ревность патриарха Кирилла, который беспокоил прекрасную философку, опору язычества в Александрии.

Орест не побоялся принять против патриарха некоторые предварительные меры, которые приписывали влиянию Ипатии.

К несчастью, случилось так, что в это время некто Гиеракс, содержавший школу в Александрии, глава партии христиан, погиб насильственной смертью. Неизвестно, кто был убийца. Между христианами прошел слух, что убийство совершено по наущению Ипатии и правителя. Общественное негодование вспыхнуло бунтом. Толпа, имея во главе некоего Петра, чтеца Александрийской школы, пошла мстить философке. С гамом подходят к ее жилищу. Ее не было дома; но убийцы стали дожидаться у дверей, зная, что она должна скоро вернуться из Музея. В самом деле, скоро подъехала Ипатия на колеснице. Толпа бросается на нее; ее принуждают сойти с колесницы и волокут в церковь. Там разъяренная толпа, сорвав с нее одежду, побила несчастную обломками черепиц и битых сосудов.

Тем толпа не удовольствовалась. Тело Ипатии было изрублено в куски, его волочили по улицам и потом сожгли на костре.

Это случилось в марте 415 по Р.Х., в царствование Феодосия Младшего. Безнаказанность этого поступка объясняется ослаблением всех связей социального порядка в это время.

Ипатия оставила несколько сочинений, между прочим Комментарий на труды математика Диофанта, Комментарий на Конические сечения Аполлония и Астрономический канон.

Смерть Ипатии, характеризирующая одновременно и нравы большинства, и страсти партий, избавляет нас от обязанности входить в подробности о последних временах Александрийской школы.

Надо сказать, что почти то же состояние умов было и в Греции. Общественное образование там было совершенно уничтожено. Все философские школы были закрыты по указу императора Юстиниана, и невежество присоединилось к другим общественным недугам.

То был период распадения Римской империи. Весь Древний мир в Европе, Азии и Африке был в лихорадочном напряжении, предшествующем разрушению и обновлению обществ.

Подобно другим народам, арабы проснулись в свой черед.

Сперва революция совершилась в обширной их родине. Затем они вышли из страны и наводнили несколько римских провинций в Азии. Наместник Омара, Амру, покорил Палестину. Затем, и не ожидая приказа от своего верховного вождя, он пошел с четырьмя тысячами арабов на Египет.

Едва Амру с своими войсками явился в древнем царстве фараонов, как александрийские копты-якобиты, притесняемые христианами, передались ему и приняли его, как своего освободителя. Начиная от Мемфиса до Александрии ненависть к владычеству Восточной империи доставила победу арабам; страна сдалась почти без сопротивления.

Но столица Египта храбро противилась чужеземному нашествию. Осада Александрии была для арабов делом важным и трудным. В этом городе были огромные склады съестных припасов, могущественные средства защиты и храброе население, решившееся защищаться до последней возможности. Море было совершенно свободно, сообщения легки и возобновление припасов постоянно.

Осада Александрии длилась четырнадцать месяцев. Город был взят в 640 году нашей эры. Калиф формально запретил грабеж и бесполезные жестокости. Быть может, копты-якобиты стали бы мстить за те притеснения, которым они подвергались, но их сумели обуздать.

Амру приказал сделать народную перепись, и на каждого жителя была наложена пеня. Но, так как пеня была сочтена слишком тягостной, он значительно уменьшил ее.

Амру вовсе не был грубым варваром. Это был человек кроткий, образованный, благодушный и вежливый. Он занимался поэзией и литературой.

Первые два преемника пророка были обязаны храбрости и уму Амру покорением Египта и Палестины. Будучи всегда выше своего общественного положения, наместник Омара поочередно являлся хорошим оратором, искусным полководцем и мудрым сановником. Он столь же искусно правил Египтом, как до него – два первые Птоломея.

Таков был человек, на которого хотели взвалить сожжение знаменитой библиотеки Александрийского музея!

Предание утверждает, что наместник Омара оправдал этот варварский и глупый приказ следующими словами: «Если книги Александрийской библиотеки согласуются с Кораном, то они бесполезны; если ж они противоречат учению пророка, то опасны. В обоих случаях их можно сжечь».

Историк Абульфараг, который первый занес эту смешную выдумку в историю, писал шесть столетий спустя после взятия Александрии. Патриарх же Евтихий, составивший отдельное повествование о взятии Александрии, ничего не говорит о таком происшествии. Ни один историк до Абульфарага не упоминает об этом факте. Если б было справедливо, что Омар отдал приказ сжечь библиотеку и что этот приказ был выполнен, то христианский летописец, родом египтянин, писавший до Абульфарага, мог ли бы умолчать о разрушении знаменитой библиотеки, часть которой, как уверяют обыкновенно, была употреблена на топку городских бань в продолжение целого полугода?

Все это, очевидно, одни догадки. Притом до времени, когда Амру овладел Александрией, библиотека Музея случайно горела по меньшей мере два раза: в первый – во времена Юлия Цезаря[203], и во второй – между веком Антонинов и веком Феодосия. В этот раз были ограблены и опустошены дворец царя египетского и храм Сераписа. Следовательно, в 640 году великолепная библиотека Птоломеев была значительно уменьшена.

После взятия Александрии, стало быть, не было ни проскрипции ученых, ни сожжения книг по повелению наместника Омара. Арабы умели уважать побежденных. Они в этом случае были совершенно противоположны римлянам, которые в завоеванных землях сеяли опустошение и смерть.

Конец Древнего мира.