Диоскорид, прозванный одними Педанием, другими Педакием, родился в первом веке по Р.Х. в городе Аназарбе, в Киликии (Малая Азия). Суидас говорит, что его прозвали Факасом, «по причине чечевицеобразных пятен на лице»[139].

Знаменитый немецкий ученый Шпренгель перевел с греческого на латинский сочинение Диоскорида[140]. Он предпослал своему переводу предисловие, замечательное множеством потребовавшихся для него изысканий о времени, когда жил знаменитый греческий врач, о месте его рождения и учения и т. п. Мы изложим биографию Диоскорида преимущественно на основании труда Шпренгеля.

Неизвестно положительно, где учился Диоскорид. Вероятно, его юношей отправили в Тарс, где тогда процветала школа, славившаяся во всей Азии.

Диоскорид. Гравюра XVII в.

Аназарб находился в пятидесяти милях от Тарса, своей метрополии[141]. Несмотря на то что он прозывался Цезарея Августа, это был неважный городок. Мы полагаем на основании различных указаний, которые мы обозначим ниже, что семейство Диоскорида принадлежало к классу ремесленников или мелких горожан. Образование, полученное им в Тарсе, было, вероятно, очень неполное, потому что он никогда не достиг искусства выражаться с изящною правильностью. Он, кажется, сам сознается в этом в предисловии к своему сочинению, прося своих друзей судить о его книге не на основании того, как она написана, но на основании «того истинного познания вещей, которое происходит от соединения опыта с приложением». И действительно, это справедливо, ибо Гален, впрочем, великий его почитатель, находит, что Диоскорид плохо понимал истинное значение греческих терминов.

Человек, дурно говорящий или пишущий на родном языке, этим самым несомненно показывает, что первоначальное его воспитание было неполно или плохо. Отсюда можно заключить далее, что Диоскорид не принадлежал к высшим классам; ибо везде, хотя лица высших классов могут иметь предрассудки и даже в некоторых отношениях быть невеждами и людьми суеверными, вообще отличаются от народа и ремесленников изяществом манер и чистотой языка. Если народ в Киликии говорил не чисто по-гречески, то все-таки обучение в Тарсе и во всех киликийских школах, вероятно, шло на этом языке.

Шпренгель[142] проводит любопытную параллель между Диоскоридом и Страбоном, родившимся, как и Диоскорид, в Малой Азии, но немного раньше его и в другой стране. Шпренгель замечает, как велика, с литературной точки зрения, разница между тем и другим. Страбон, с юности посвятивший себя ученым занятиям, не упускает в своем сочинении ничего, что может придать рассматриваемому им предмету занимательность или поучительность. Он упоминает все, что может занять и наставить читателя. Он приводит отрывки из древних поэтов, особенно из Гомера. У него постоянные отступления. То он расскажет старинную басню, то по поводу какой-нибудь исторической или мифологической черты вводит философские размышления. Под видом занимательного и любопытного Страбон передает читателю полезное и серьезное. Такова вообще метода древних, но такая литературная система требует разнообразных и обширных сведений.

Диоскорид, напротив, кажется, тщательно избегает всего, что может время от времени возбудить воображение читателя и освежить прелестью рассказа его утомленный ум. Внимательный только к предмету, он не обращает внимания на порядок и плавность речи. У него нет ни плана, ни методы, и принятый им порядок изложения совершенно произволен. В предисловии он приводит имена авторов, которые раньше его писали о врачебных веществах; но он умалчивает об ученых философах, как Аристотель и Феофраст, которые рассматривали ботанику как науку. Все заставляет полагать, что он не знал ни Аристотеля, ни Феофраста.

По всему этому весьма вероятно, что на воспитание Диоскорида не было обращено внимания. Он, должно быть, ходил в какую-нибудь школу учиться писать, читать и считать; ничто не показывает, чтоб он перешел затем в большую школу, напр. тарсскую, и занимался бы изучением словесных и философских наук. Просто пожив между студентами, он приобрел бы общие сведения и научился бы владеть родным языком.

Диоскорид еще юношей поступил в военную службу:

«С самой юности, – пишет он другу своему Арею, – движимый страстью изучить врачебные вещества, я решился, объехав множество стран, ибо ты знаешь мою военную жизнь, и т. д.».

Из этого места можно заключить, что Арей и Диоскорид были сослуживцы. Возможно, что, пробыв некоторое время в учениках, подобно тому как во времена Амбруаза Паре обучались хирурги-цирульники, Диоскорид поступил на службу в римские легионы в качестве врача или хирурга. В его время Малая Азия была под владычеством римлян, а известно, что в их войсках при каждом легионе были врачи-хирурги. Весьма вероятно, что на такого рода службе Диоскорид находился всю свою жизнь. Благодаря многочисленным путешествиям, которые он сделал, следуя за римскими легионами, ему удалось собрать материалы для своего обширного сочинения.

Благодаря этим же занятиям он имел случай сблизиться довольно коротко с Ареем (Areus Asclepiades) и другим важным лицом, которого он называет Ликанием Бассом:

«Немалым свидетельством прямодушия твоего нрава, – говорит он Арею, – служит редкая привязанность, которую чувствует к тебе благородный и достойный Ликаний Басс. Мне удобно судить об этом, замечая, как вы вместе живете, и существующую между вами взаимную благосклонность, которой можно позавидовать».

Судя по следующему отрывку, Арей был врач, знавший и с успехом прилагавший врачебное искусство и занимавший должность, высшую против Диоскорида.

«Вследствие твоих убеждений, – пишет ему Диоскорид, – стал я писать это сочинение, тебе посвящаемое; умоляю тебя милостиво принять его, как свидетельство благодарности, которую я чувствую за все доказательства благосклонности, оказанные мне тобою. В твоем характере быть другом всех, кто занимается наукой, особенно же тех, кто практиковал вместе с тобою, и в частности моим, потому что ты считаешь меня старым товарищем».

Тон и выражения, которые в этом месте употребляет Диоскорид, обращаясь к Арею, показывают, что этот последний, некогда его школьный товарищ и друг, сделался его покровителем. Этот Арей, греческий врач или греческого происхождения, как указывает его имя, должно быть, был медиком или другом римского патриция Ликания Басса, лица высокопоставленного, без сомнения, начальствовавшего в войске.

Диоскорид проходил с римскими легионами по странам, бывшим тогда под их властью. Он совершал эти переходы в качестве военного врача в царствование Клавдия[143]. Он был в Египте. Он описал тамошние растения и обозначил их именами, под которыми они были известны египетским жрецам или поэтам. Шпренгель считает за весьма вероятное, что он посещал знаменитую Александрийскую школу, которую посещать было за обычай у ученых врачей. Он объехал также Италию, ибо, говоря о различных врачебных действиях молока, он замечает: «Таковы наблюдения, сделанные нами лично в горах Италии…» и т. д.

Достоверно, что он был в Галлии, Испании, Африке; ибо к греческим именам, которыми он обозначает растения, водящиеся в разных землях, он прибавляет туземные названия растений, которые ему случалось наблюдать на месте. Если то же растение встречается и в Африке, и в Испании и т. д., он дает ему африканское, испанское название.

«Но, – прибавляет Шпренгель, – во времена Диоскорида Великобритания и Германия еще не подпали под римское владычество, а потому наш медик-ботаник ни разу не упоминает об этих двух странах».

Итак, Диоскорид говорит только о тех странах, где он бывал.

В его время было два рода медицинских училищ: одни, как то, откуда вышел Гален, предназначались для обширного образования, были истинно учеными с философской и словесной точки зрения; другие, чуждые всяким теоретически-доктринальным вопросам, ограничивали все искусство практикой и опытными результатами. И в наше время эти две школы существуют в медицине. Диоскорид принадлежал к последней. Можно даже предположить, что он образовал сам себя, как позже в эпоху Возрождения образовали самих себя Парацельс, Амбруаз Паре и некоторые другие, между которыми и им, несмотря на различие века и происхождения, оказалось бы, может быть, больше сходства, если б были известны главные обстоятельства его жизни. При внимательном чтении его сочинения нельзя не заметить, что Диоскорид решительно не принадлежал ни к какой ученой секте, но что он, по-видимому, кое-что позаимствовал от каждой из них. Новое доказательство, что он не учился ни в одной из больших медицинских школ своего времени.

Диоскорид ничего не говорит о себе в своей книге, и даже называет страны, в которых бывал, только для того чтоб означить место нахождения описываемого им вещества. Он говорит в предисловии, как уже замечено, что изучение врачебных веществ было для него некоторого рода страстью. Эта страсть, кажется, не покидала его всю жизнь. Везде, где он бывал, он, исполнив свои обязанности, спешил изучать на полях растения и минералы или посещать москательщиков и аптекарей. Из этого можно заключить, что у него были скромные требования, здоровый и крепкий темперамент и что знакомства у него были не очень обширны. В своем сочинении он решительно ничего не говорит о своих знакомствах, и, не упомяни он об Арее и Бассе, можно бы подумать, что вся его жизнь протекла в уединении.

«Ты знал мою военную жизнь», – говорит он Арею[144]. Как знал об этом Арей? Потому ли, что Диоскорид рассказывал ему об этом, или потому, что они вместе служили в римских легионах?

Ни один из них, кажется, не был в связях ни с одним современным известным писателем, сочинения которого дошли бы до нас. Потому-то невозможны никакие догадки насчет их личности.

Также невероятно, чтобы Диоскорид думал когда-либо писать записки или отчет о путешествиях. Его тяжелый, неправильный слог, его малая литературная образованность не указывают ни на плодовитое воображение, ни на стремление писать. Занимая подчиненное положение в этом громадном хаосе римского мира, где только сенаторы и бывшие консулы, стоящие во главе правления или войска, могли надеяться приобрести славу, Диоскорид, без сомнения, не рассчитывал на известность и, вероятно, не мечтал даже о ней. А ему было суждено сделаться одним из славнейших людей ученого мира! В продолжение шестнадцати столетий, поставленный на некоторого рода пьедестал, он считался первым писателем в своем роде, то есть в науке о врачебных веществах (фармакологии).

Мы не знаем также, где поселился Диоскорид, окончив свои походы. Может быть, возможно бы было сделать некоторые предположения на этот счет, если б точно знать, где жил его друг Арей. Но и это неизвестно, как не известно ничего личного о нашем писателе.

Один из древнейших списков Диоскорида был сделан для Юлии Аниции, дочери Олибрия, который в VI веке сидел на престоле Западной империи. В этом списке находятся изображения растений, а также портреты знаменитых древних врачей. Портрет Диоскорида встречается в нем дважды. Сходство обоих изображений показалось Висконти ручательством за их верность, и он поместил их в своей Греческой иконографии.

Символическая фигура в глубине картины – богиня изобретательности (Ευρεδις), как указывает находящаяся под нею подпись. Портрет Диоскорида, находящийся во главе нашей биографии, взят из той же рукописи, принадлежащей ныне Императорской венской библиотеке.

Плиний и Диоскорид были современниками, и, по Шпренгелю, у Плиния более двухсот мест, как будто слово в слово, взяты у Диоскорида. Часто предлагали вопрос, кто у кого списал, не назвав имени автора?

Мы ответим, что они не списывали друг у друга, а оба заимствовали из одного источника. Но между обоими этими писателями по крайней мере та разница, что Плиний, откровенно сознаваясь, что он делает просто компиляцию, обыкновенно очень верно указывает на источники, из коих заимствовал, между тем как Диоскорид порою, кажется, желает скрыть их. Если он ссылается на многих авторов, например на Кратеваса, Еразистрата, Ираклида Тарентского из древних; Басса, Тилея, Ницерата, Петрония, Нигера, Диодота из современников, то для того, чтобы осудить их. Полагают, что из этих авторов Плиний и Диоскорид более всего заимствовали из Секстия Нигера. Плиний много раз ссылается на Нигера, и приводимые им места из этого автора согласуются с находящимися у Диоскорида.

Впрочем, весьма возможно, что Диоскорид и Плиний, один грек, другой римлянин, один – живший в Риме, а другой – в Азии, вовсе не знали друг друга, хотя были современниками. Нам кажется, что Диоскорид был немного старше Плиния, хотя весьма ученые авторы полагают противное. Диоскорид, конечно, слышал о Плинии, который был важным лицом в Риме; но как мог знать Плиний неизвестного военного хирурга, знакомого с немногими, столь же незначительными, как сам, лицами? В книге Диоскорида нет ровно ничего, что могло бы заинтересовать чувство или воображение с литературной или поэтической стороны. Без всякой философской мысли, имея предметом только практическую специальность врачебного искусства, эта книга во времена, когда книгопечатание не было известно, должна была распространяться с чрезвычайной медленностью, и весьма вероятно, что Плиний не знал даже о ее существовании. С другой стороны, Диоскорид не находился в положении, которое позволяло бы ему легко добыть себе сочинения Плиния, ибо «они были обнародованы только в конце жизни этого последнего, в царствование Тита».

Итак, нет ничего невероятного, что Диоскорид и Плиний не переписывали друг друга. Оба только черпали из Нигера, как и Нигер, без сомнения, заимствовал у кого-нибудь другого.

Впрочем, заимствовали Плиний и Диоскорид у Секстия Нигера, на которого они ссылаются, или у других, на которых не ссылаются, – не все ли равно? Великая разница между обоими этими писателями в том, что Плиний более доверчив и меньше осторожен, потому что менее знающ, без критики принимает самые странные мнения и часто к здравым размышлениям примешивает невероятные предрассудки; Диоскорид же значительно осторожнее, ничего не принимает и не отвергает без исследования. Ошибается он не вследствие своей доверчивости, но потому, что принимает за истинный факт, которого сам не мог наблюдать и который только что вероятен. Далее, Диоскорид не увеличивает объема своей книги, как Плиний, не приводит нелепых басен, не дает бесконечного списка бабьих средств, не рассказывает о бреднях астрономов и волшебников, о мнимой целебности множества веществ.

Чтобы восполнить и повторить вкратце все предыдущие подробности, а также дать понятие о книге Диоскорида de Materia medica, мы приводим предисловие самого автора к этому сочинению.

«Милый Арей, – говорит Диоскорид, – уже многие авторы, не только древние, но и новейшие (recentiores), с великим тщанием и даже с известным авторитетом писали о приготовлении лекарств, а потому я постараюсь доказать тебе, что не без причины и не без пользы стал я писать это сочинение. Действительно, древние ничего не окончили в этом роде и не оставили ничего полного; что до других, то они только передали простые рассказы, слышанные ими. Ибо Иолас Вифинец и Ираклид Тарентский, умолчавшие о всем относящемся к ботанике и совершенно позабывшие об ароматических веществах и металлах, могли по этой самой причине только слегка коснуться науки фармакологии (de Materia medica); Кратевас, ботаник, и Андреас, врач, которые слывут знающими более других о врачебных веществах и занимавшимися более тщательно этим делом, оставили без описания или без достаточного обозначения некоторые растения и большое число необыкновенно полезных корней. Отдадим, однако, древним ту справедливость, что немногое, оставленное ими об этом предмете, тщательно обработано. Что же касается до появившихся позже, между которыми находятся Басс, Тилей, Ниурат Петроний, Нигер и Диодот и все Асклепиады, то я их нимало не одобряю. Они, правда, полагали, что предмет, с которым всякий более или менее знаком, достоин в некоторой степени изящного изложения; но они только бегло говорили о значении лекарств и о критике или замечаниях, к которым эти лекарства могли дать повод; они говорили об их действительности, не доказав ее опытом; но, взамен этого, возвышаясь по поводу любого лекарства до различных соображений насчет частичных различий, они по поводу причин насказали множество порожних слов, смешивая все лекарства одни с другими.

В самом деле, Нигер, хотя считается искуснее всех, смешивает сок молочая с соком другого растения, водящегося, в Италии; он утверждает, что андрозомон (androsomon) и зверобой – одно и то же растение и что ископаемый сабур находится в Иудее (aloёn autem fosailem in Judaea naeci). Он говорит много других подобных вещей, очевидно противных истине. Это доказывает, что он говорит не как человек, искавший сам просветиться, но как писатель, рассказывающий, на основании неверного слышанного им сведения, о вещах, которых иначе не мог узнать.

Они также увлекались избранным ими способом изложения, причем одни желали сблизить врачебные свойства, не имеющие между собою никакого отношения; другие же, следуя порядку принципов, ошибались, отделяя от близких им те роды и свойства, которые желали утвердить в памяти читателя.

Что касается до меня, то с самой юности я чувствовал страсть изучать врачебные вещества. Объехав множество стран, как тебе известно, ибо ты знал мою военную жизнь, я решился, уступая твоим требованиям, написать сочинение в пяти книгах. Это-то сочинение я тебе посвящаю и прошу тебя принять его как свидетельство моей благодарности, признательности за твою благосклонность и доброту ко мне. В тебе есть природная приветливость, которую возвысило отличное воспитание; ты показал ее относительно всех образованных людей, и особенно тех, кто занимается одним с тобою искусством. Но во сколько раз более ты оказывал ее относительно меня, твоего друга. И далее, редкая привязанность, которую оказывало тебе лицо значительное, Ликаний Басс, служит немалым доказательством прямодушия твоего нрава, и эта привязанность для меня очевидна, когда я вижу, как вы живете вместе, и достойную зависти, взаимную благосклонность, царствующую между вами.

Ты и другие требовали от меня этого сочинения, и я желаю, чтобы все, кто будет читать его, обращали внимание не на мой слог, но более на мое прилежание в изыскании и в изучении самих вещей. Ибо, наблюдая лично и с величайшим тщанием большинство предметов, я убедился из истории, что относительно одних я был в полном согласии со всеми и что относительно других я не мог ничего лучшего сделать, как довериться внимательному изучению, сделанному лицами весьма сведущими в этих вещах. Чтобы воспользоваться и тем и другим в различном порядке, я с одной стороны описываю роды, а с другой – их свойства.

Необходимо, чтобы наука о лекарствах стала очевидной для всех, а для того важно, чтобы в целом всякая вещь была связана с другими таким образом, чтобы по своей связи все различные части искусства взаимно поддерживали бы друг друга.

Искусство, заключающееся в изготовлении препаратов и смесей, утвержденных опытом и предписываемых протий болезней, может само получить новое развитие; знание простых врачебных веществ много способствует этому.

Прежде всего, должно исследовать, в какое время каждое вещество должно быть собираемо или оставляемо. Лекарства хорошо действуют или совершенно бесполезны, смотря по часу и времени. Весьма разны мнения насчет совокупности метеорологических обстоятельств, когда следует их собирать. Удобнее ли для этого погода ясная, сухая или дождливая, когда атмосфера возмущена до глубины? Точно так же, относительно мест, где следует собирать, на возвышенных ли, гористых, открытых для ветров и, стало быть, сухих и холодных местах? Известно, что в этом случае врачебные свойства должны быть сильнее. Собираемые во влажных долинах, отеняемых, в защите от ветров, сильною растительностью, обыкновенно обильнее по количеству, но слабее. Также, если вещества собраны не в достодолжное время, то не изменяются ли они и не портятся ли, именно по причине своей слабости? Следует еще знать, что развитие растений иногда запаздывает, иногда ускоряется, смотря по местным обстоятельствам и природе почвы и смотря по суровости времени года. Некоторые также, в силу замечательного. свойства их природы, производят листья и цветы зимою. Есть также такие, что цветут дважды в год,

Желающий приобрести обширные познания на этот счет должен сперва сам, не отлагая, заняться опытами и наблюдениями; он должен изыскать, как растения прорастают и выходят из земли, как они возрастают и развиваются и затем, как обратным ходом они умаляются и погибают. Кто не наблюдал усидчиво, как прорастает какое-нибудь растение, не узнает его, когда оно вырастет; а тот, кто не наблюдал развития растения, не узнает растения того же рода, которое только что выходит из земли. Ботаники впадали в великие ошибки именно потому, что не тщательно наблюдали все существенные подробности и последовательные изменения в величине и наружном виде листьев, стеблей, цветов и плодов и всех других отличительных видовых свойств. Отсюда, без сомнения, происходит то, что различные писатели ошибались, утверждая, что у некоторых растений нет ни стеблей, ни цветов, как напр. относительно злака (gramen), белокопытника, пятилистника.

Итак, чтоб получить достаточное предварительное понятие о растительном царстве, необходимо также наблюдать много растений во множестве различных мест. Далее следует знать, что между лекарственными веществами, извлекаемыми из растений, есть такие, которыми можно пользоваться несколько лет, напр. извлекаемыми из белого и черного геллебора, и другие, которыми можно пользоваться даже в продолжение трех лет. (Здесь Диоскорид называет различные виды растений, напр. stoechas (род лаванда), chamaedrys, polium, полынь (abstiutium). иссоп и т. д. и многие другие, зерна которых следует, по его словам, собирать.) Плоды следует собирать спелыми, когда они еще не упали, а зерна, когда они начинают сохнуть. Сок из листьев и трав следует извлекать, когда развитие ствола еще ново. Нарезы делать на совершенно образовавшихся стволах и получать из них жидкость, сгустившуюся в каплях. Есть корни, которые следует сберегать, или для извлечения из них сока, или для снятия с них коры, и именно в то время, когда растения начинают ронять листья. Если они совершенно годны, то их немедленно следует класть в место, где они могут высохнуть. Если же не готовы, то надо их сперва вымыть, чтобы очистить от налипшей на них земли, и затем положить в сухое место. Следует складывать в сухие липовые корзинки собранные цветы и пахучие вещества. Некоторые следует обертывать листьями и бумагой и сохранять семена их для посева. Для сохранения лекарств, особенно жидких, требуются более плотные оболочки. Для этого употребляются ящики или сосуды, стеклянные, серебряные или роговые. Годна также горшечная глина, хотя она и не очень плотна; дерево, особенно буковое, предпочтительнее. Медные сосуды лучше годны для сохранения всех жидких лекарств, веществ, употребляемых окулистами, и всех тех, куда входит уксус, жидкая смола или кедровая эссенция. Жирные же вещества, каковы, напр., костяные мозги, лучше держать в оловянных сосудах».

Это предисловие, или вернее, введение, указывает сразу и план сочинения Диоскорида, и предположенную себе автором цель. Это, собственно говоря, не специальное ботаническое сочинение; это трактат О врачебных веществах (фармакология). Каждая из пяти книг разделена на главы. Заглавие каждой главы – название описываемого вещества; предисловие каждой книги – краткий перечень; все они посвящены Арею.

Говоря о каком-либо веществе, Диоскорид, во-первых, исчисляет различные названия его по местностям и языкам: кельтийское, египетское, дакийское, еврейское, этрусское, латинское и т. д. Затем следует краткое описание предмета. Иногда предмет сравнивается с другими в целом или в различных частях. Иногда автор не указывает ни на один признак, по которому данное вещество можно отличить от других; он довольствуется замечанием, что оно столь известно, что можно и не описывать его, и прямо переходит к изложению его врачебных свойств. Его описания чаще неудовлетворительны. Например:

«Поручейник (Sium, зонтичное растение) растет в воде; он ветвист, прям, толст, с широкими, пахучими листьями, похожими на листья сельдерея. Тимбра растет на паровых полях; походит на садовую мяту, только пахучее, и листья у нее шире. Амми (зонтичное растение) часто встречается; семя у него маленькое, мельче, чем у тмина (африканское зонтичное растение)».

При помощи ботанической географии и названий новейшие комментаторы более шестисот описанных Диоскоридом растений перевели на современную номенклатуру. Но Диоскорид говорит не о всех растениях, обозначенных Феофрастом. О многих он умалчивает, об одних – потому, что, по его словам, они так известны, что излишне описывать их; о других – потому, что не имеют никакого врачебного свойства:

«Классификация, основанная на так называемых у догматиков элементарных свойствах, – говорит г. А. Кап, – заставляет его относить к одной категории простые врачебные вещества трех царств и лекарства сложные. К любопытным описаниям можно отнести описания мирры, бделлия, лавдана, черепкового ревеня, майорана, ассафетиды, аммиачной смолы, опиума, сквиллы (морской лук) и многих других»[145].

Диоскорид говорит о множестве составных масел и вин; об употреблении жженого рога против зубной боли; об употреблении вязовой коры в накожных болезнях; о внешнем употреблении едкого кали и сабура против некоторых язв; об употреблении белой шандры (marrubium album, растения из рода губоцветных) против чахотки; мужского папоротника против глистов и т. д.

Он описывает также многие химические приготовления. В его время свинцовые белила получали по способу, подобному теперешнему. Ртуть получали из киновари, прокаливая ее в железной реторте с крышкой. В Колофоне в Греции (откуда имя Colophane, канифоль) приготовляли род терпентинного масла, нагревая в котле смолу под овечьим руном, повешенным над котлом. Затем выжимали пары, скоплявшиеся в шерсти, и таким образом получали pisseloeum, или piscis flos. Его употребляли для приготовления пластырей, глета, и т. п. Кажется, прибавляет Кап, не знали внутреннего употребления железа[146].

Диоскорид, как видно из предыдущего, занимался изучением растений не с ботанической точки зрения, а с фармакологической. Но, очевидно, он не мог говорить о лекарствах, извлекаемых из растений, не касаясь области ботаники, ни указывать вообще случаев употребления этих средств, не касаясь врачебного искусства, ибо все это в связи. Но доказательством, что он не предполагал специально трактовать собственно ни о ботанике, ни о медицине, служит то, что он не входит в рассмотрение причин болезней, и что он умалчивает о растениях, которым не приписывается никаких врачебных свойств.

Диоскорид велит срисовать корень мандрагоры. Рисунок из рукописи Диоскорида из Императорской венской библиотеки

Некоторые биографы упрекают его за то, что он опустил медицинскую часть своего предмета. Чтобы как следует оценить какое-нибудь сочинение, надобно отыскать точку зрения автора и предположенную им цель. Диоскорид не желал написать медицинскую книгу; он просто составил фармакологию. Поэтому нельзя упрекать его за то, что он не говорит о болезнях, к которым относятся изучаемые им врачебные средства.

До Диоскорида существовали трактаты о ботанике и различные специальные сочинения о врачебных веществах. Почему же Арей и некоторые другие из его друзей упрашивали его написать сочинение о том же. Без сомнения, потому, что появившиеся до того времени сочинения считались неполными или неточными; потому что полагали, что Диоскорид, который во время своих долгих путешествий, должен был много видеть и наблюдать, был в состоянии прибавить новые практические сведения к собранным его предшественниками. Дело шло не об обогащении прежнего списка растений несколькими новыми растениями, потому что Диоскорид обозначает их гораздо меньше, чем описал Феофраст, не о более тесной связи их с общей системой творения при помощи более глубокого исследования явлений их существования, потому что, совершенно напротив, Диоскорид изучает их каждое отдельно. Некоторые главы его книги состоят всего из нескольких строк. Иногда, назвав растение, он просто прибавляет несколько слов, потому что, по его словам, это растение очень известно. Отсюда видно, каким образом Диоскорид мог улучшить науку, если только справедливо, что он улучшил ее.

Нам кажется, что Диоскорид предположил только уничтожить неточные, бесполезные и посторонние для фармакологии факты, исправить ошибочные мнения и более строгим образом поставить фармакологию в узкие границы необходимого и полезного. Эта-то практическая сторона книги Диоскорида и поразила Галена.

Задолго до Диоскорида Аристотель и Феофраст писали о ботанике, но оба они писали как философы, а не как врачи. Они с очень высокой точки зрения изучали различные отношения, образующие восходящую лествицу существ трех царств. Эта метода, слишком ученая для обычного понимания, годилась только для избранных, только для посвященных учеников великих школ древности. Кроме того, у греков, если исключить ученых философов, обнимавших в своих глубоких изысканиях все явления Вселенной, только медики и аптекари занимались растениями, но занимались не ради изыскания общих законов органического царства, а чтоб открыть, как они могут действовать на животную экономию, чтобы найти в их действительных или воображаемых свойствах противодействующие болезням средства.

На последней точке зрения стоял и Диоскорид.

У него есть другое достоинство: он представил синонимы обычных названий растений в его время у греков, египтян, евреев, фракийцев, азийских греков и римлян. Этим он предуготовил успех, который его сочинение получило у разных народов.

Благодаря успеху между медиками книга Диоскорида рассматривалась как достаточный источник, где можно черпать все знания, какие требуется приобресть в науке, и как лучшее руководство при изучении фармакологии.

«Во время возрождения наук, – говорит Ж.-Ж. Руссо, – не было ничего хорошего и истинного, кроме заключавшегося в Аристотеле и Галене. Вместо того чтобы изучать растения в природе, их изучали только по Плинию и Диоскориду; нет ничего обыкновеннее, как встретить у современного писателя отрицание существования данного растения, по той единственной причине, что Диоскорид не говорит о нем. Но все-таки приходилось отыскивать в природе эти «ученые» растения, чтобы употреблять их по предписанию учителя. Тогда усердствовали, начинали искать, наблюдать, догадываться; и каждый старался употребить все усилия, чтобы найти в избранном растении свойства, описанные у любимого автора; и так как переводчики, комментаторы, практики редко согласовались в выборе, то одному растению надавали двадцать имен и двадцати растениям – одно имя…»[147] и т. д.

Феофраст имел общий взгляд на систему природы. Он рисует предметы не как отдельные, но как существенно связанные с другими в одно целое, бесконечно разнообразными отношениями. Он писал для очень образованных людей, для философов; и его сочинение, бесполезное для дюжинных людей, было принадлежностью только немногих книгохранилищ. Диоскорид, живший в гораздо менее просвещенное время, чем Феофраст, отделяет каждый предмет. Рассматривая его только с медицинской точки зрения, он описывает его почти так, как если бы он один только существовал. Поэтому-то практики и дюжинные люди дарят его своим вниманием и в течение пятнадцати веков его сочинение было во всех библиотеках.

Диоскорида причисляли к ботаникам потому только, что большая часть описанных им веществ принадлежит растительному царству; но он говорит также о различных веществах, извлекаемых из животного и минерального царства.

Есть ли другие сочинения Диоскорида, кроме трактата О врачебных веществах (фармакологии)?

Сочинение О растениях в двадцати четырех книгах, которое Суидас приписывает некоторому писателю, по имени Диоскорид, может быть тоже Фармакология, изложенная в форме словаря. Вещества, расположенные в азбучном порядке, распределены в нем в стольких же отделах или книгах, сколько букв в азбуке, то есть в двадцати четырех книгах.

Сочинение, оставшееся нам от Диоскорида, содержит действительно только пять книг, и согласуется с древнейшими рукописями, не исключая тех, которыми Гален пользовался во втором веке нашей эры. Но то, что говорит Суидас, не доказывает, что действительно существовало два различные сочинения о растениях, одно – в двадцати четырех книгах, другое – в пяти, каждое приписываемое Диоскориду-врачу. В самом деле, Диоскорид разделил свое сочинение на пять книг; но после него могло показаться удобнейшим распределение в азбучном порядке, а потому приняли таковое; таким образом, образовалось столько частей, или книг, сколько букв в азбуке.

Приписывают Диоскориду другое сочинение, под заглавием Аlexipharmaca. Это сочинение, подлинность которого установлена, есть не что иное, как комментарии на книгу Никандра, ученого Александрийской школы.

Этот Никандр, врач, естествоиспытатель и поэт, современник Сципиона Африканского и Павла Эмилия, говорит доктор А. Филипп, в своей Истории аптекарей у главнейших народов света[148], написал много естественно-исторических и фармакологических поэм. До нас дошло только две.

В одной, под заглавием Theriaca, говорит Филипп, находится «описание ядовитых змей и насекомых, список необходимых предосторожностей для избежания укушения и врачебных против них веществ». Автор упоминает о сорока видах змей, семи видах пауков и т. д.

Другая поэма называется Аlexipharmaca. В этой автор говорит о внутренних ядах (разумея под этим всякие яды). Никандр начинает с исчисления могущих ядовито действовать веществ трех царств. Он указывает их действие на животную экономию и затем переходит к терапевтическим против них средствам. Первая книга Аlexipharmaca говорит о действии ядов и противоядиях; во второй говорится о бешенстве и ядовитых животных и в третьей – какие средства следует употреблять.

Третья книга, приписываемая Диоскориду, называется Еирогista, т. е. средства, которые всегда легко иметь под рукой. Это сочинение, конечно, апокриф. Автор, кто бы он ни был, старается доказать, что туземные средства часто предпочтительнее тех, которые за дорогую цену доставляются из отдаленных стран.

Огромную известность Диоскориду доставило его сочинение De Materia medica. Гален отзывается о нем постоянно с великою похвалой. Он говорит, что до Диоскорида никто не рассматривал так хорошо растений с медицинской точки зрения. Часто, считая себя не в силах ни сделать лучше, ни сравняться даже с ним, Гален прямо переписывает Диоскорида. Впрочем, он иногда упрекает его за неправильность выражений[149].

Сочинение Диоскорида, объявленное Галеном за самое полное, правдивое и полезное из существовавших о фармакологии, быстро благодаря этому отзыву получило громадную известность. Неудивительно, что оно в продолжение пятнадцати веков служило руководством для фармакологического преподавания и практики.

Трактат De Materia medica после Галена был комментирован Орибазом и Акцием (IV и V века), Павлом Эгинским (VII век), Серапионом Младшим (X век) и многими арабскими врачами.

Но из всех комментариев на Диоскорида наибольшую известность получило сочинение Матиола, сиеннского врача. Этот последний комментарий был переведен на латинский, немецкий, чешский и французский языки. Благодаря переводам это сочинение оказывало всеобщее влияние на терапевтику до семнадцатого столетия.

Диоскорид помещается в истории знаменитых врачей не как первостепенный гений, но как автор книги, которая пользовалась в продолжение веков огромной известностью в Европе и части Азии. У турок и арабов Диоскорид доселе считается великим авторитетом в ботанике и медицине. Не то у цивилизованных народов новейшей Европы. Однако ученый, занимающийся медициной и естественной историей, должен знать, кто такой был этот Диоскорид, на которого ссылались в большинстве ученых книг в продолжение пятнадцати столетий в Европе и Азии. Надеемся, что представленный нами биографический очерк удовлетворит эту потребность.