Плиний (Гай Плиний Секунд), или Плиний Старший, как порою называют его, в отличие от племянника, родился в царствование Тиберия, в год от основания Рима 776-й, соответствующий 23-му нашей эры. Его отца звали Целером, мать Марцеллой. Два древние памятника, Жизнь Плиния, дошедшая до нас, к несчастью, не вполне и с искажениями, приписываемая Светонию, и Хроника Евсевия, достаточно подтверждают, что Плиний родился в Коме, где роду Плиниев принадлежали большие имения[125].

Род Плиниев жил в Коме. Надписи, относящиеся ко многим из его членов, открытые на землях этого города, и поместья, которыми они там владели, уничтожают всякие сомнения на этот счет. Но никто, впрочем, не утверждает, что в Коме родился племянник Плиния, изящный писатель, усыновленный натуралистом и учившийся у Квинтиллиана, впоследствии прославившийся в словесности и красноречии под именем Плиния Младшего.

Очень жаль, что сочинение, приписываемое Светонию, о котором мы уже упоминали, дошло до нас в искаженном виде. Неизвестный писатель этой биографии, без сомнения, собрал все, что мог узнать из более или менее свежих преданий о жизни Плиния-естествоиспытателя. Теперь же мы очень мало знаем о его жизни. Все наши сведения почерпнуты из нескольких фраз в его Естественной истории, единственном из многочисленных его сочинений, дошедшем до нас, да из двух или трех писем его племянника. В этих памятниках встречаются иногда подробности, не всегда важные, и которые по своей отдельности не могут составить биографической основы.

Как провел Плиний свое детство и чему он учился в Коме, это неизвестно. Можно сказать только, что он рано приехал в Рим. Там еще царствовал Тиберий. Но юноша не видал этого императора, который давно уже удалился на остров Капрея.

Плиний Старший

В столице империи, в этом городе, который был вторым после Александрии умственным центром мира, Плиний не желал видеть ни двора, ни подозрительного тирана, который хотя и был довольно умен и образован, но не доверял ни науке, ни занимающимся ею. Плиний приехал в Рим, чтобы видеть славных учителей, каких не было в его родимом городке.

Плиний пользовался в Риме особенно уроками Апиона. Это был человек ученый, преподававший в качестве грамматика словесность и историю, и большой знаток в разных науках.

Апион также занимался естественной историей и – что важно заметить – был великий любитель редкостей и чудес природы. В сборнике, обнародованном этим-то Апионом и ныне потерянном, рассказана история раба Андрокла, который, будучи брошен на растерзание зверям в римском цирке, был узнан и пощажен львом, коему он вылечил рану в африканских пустынях.

Преподавание Апиона породило, или по крайности развило с юности, в Плинии вкус к анекдотической науке и чудесным случаям.

Римский всадник, родственник по матери консулу Помпонию Секунду, Плиний, несмотря на молодость, легко получил доступ в знатнейшие римские дома. Рассказываемое им самим о знаменитой Лоллии Паулине заставляет даже предполагать, что он был принят при дворе Калигулы, преемника Тиберия:

«Я видел, – говорит он, – Лоллию Паулину, которая была женой императора Калигулы (это было не на важном празднестве, не на официальном торжестве, но на простом ужине, на обыкновенном сговоре); я видел ее, повторяю, покрытую изумрудами и жемчугами, которыми вперемежку были отягчены ее голова, волосы, уши, шея, запястья, пальцы. Все это стоило сорок миллионов сестерциев[126]; что такова именно цена всего этого, она могла доказать немедленно расписками. И этот жемчуг был не подарок щедрого государя, но сокровища ее деда, сокровища, награбленные в провинции. М. Лоллий обесчестил себя на всем Востоке подарками, которые вымучивал у царей, бывших в немилости К. Кесаря, сына Августа, и принужден был отравиться, для того чтобы его внучка являлась при свете факелов в украшении в сорок миллионов сестерциев»[127].

Это уж не естественная, а социальная история, и одна из поучительных. Неизвестно, была ли Лоллия Паулина уже замужем за Калигулой, в то время как Плиний видел ее, и она выставляла эту позорную роскошь, с столь живым негодованием описанную Плинием.

Неизвестно, долго ли пробыл Плиний в первый раз в Риме, а также скольких лет он приехал туда. Он еще находился там во второй год царствования Клавдия и имел случай в этом же году сделать естественноисторическое наблюдение при довольно оригинальных обстоятельствах.

Когда Клавдий приказал рыть Остийской порт, огромное китообразное (Orca) село в нем на мель. Чтоб убить животное, конечно, излишним было употреблять военную силу. Но Клавдий, не менее кашалота интересный субъект для наблюдения натуралиста, рассудил иначе. Он желал сразиться с чудовищем на берегу, как некогда сражался с варварами на границах империи. Он стал во главе преторианских когорт и сразился с севшим на мель животным, которое защищалось по-своему, но должно было пасть пред превосходным и многочисленным неприятелем. Плиний, очевидец этого сражения, рассказывает, что он видел лодку, затонувшую от воды, которою ее наполнило дыхание животного[128].

Во время этого происшествия Плинию было около девятнадцати лет, ибо через три года он был на африканском берегу, а тогда, по его собственным словам, ему шел 22 год[129].

Плиний не объясняет, по какому случаю он был в Африке. Некоторые новейшие писатели догадывались, что он служил во флоте. Естественнее полагать, что, если он занимал тогда какую-нибудь общественную должность, то он служил в войске. В самом деле, три или четыре года спустя Плиний воевал в Германии под начальством Помпония Секунда и в качестве prœfectus alae командовал отрядом, или крылом конницы, порученным ему этим военачальником, его родственником и другом.

В продолжение этого похода Плиний написал свое первое сочинение De Jaculatoine equestri (О метании дротика верхом). Ему было тогда двадцать шесть лет, но это маленькое сочинение было издано только несколько лет спустя.

Эта работа была для него простым развлечением в сравнении с более значительным сочинением, для которого он начал собирать материалы во время этого похода. Мы говорим об Истории германских войн, сочинении, на которое ссылаются Тацит и Светоний и которое современники считали весьма авторитетным.

Итак, можно поверить свидетельству его племянника, который в одном из писем говорит, с каким религиозным тщанием писал Плиний историю[130]. Если вспомнить недостаточность оставленных нам Цезарем, Тацитом и некоторыми другими сведений о Германии, о которой сами они знали очень немного, то нельзя не пожалеть о потере этого капитального сочинения Плиния. Оно, вероятно, было очень интересно, даже относительно естественной истории этих стран.

Посреди военной службы Плиний находил время заниматься, вместе с другими работами по военному искусству, изысканиями, долженствовавшими послужить основанием огромному задуманному им сочинению, той Естественной истории, которой, когда исчезли все другие его сочинения, достаточно было, чтоб прославить его имя в потомстве. В самом деле, во время этого похода он странствует с одного конца Германии на другой, посещает истоки Дуная и землю хавков, народа, поселившегося на западе, на берегах Везера. Во всех этих смелых поездках через неизвестные или неприятельские области им руководил инстинкт натуралиста.

Мы не должны опускать особого обстоятельства относительно этой Истории германских войн. Мысль этого сочинения была внушена ему сном. Во время сна ему предстал образ Друза Нерона, брата Тиберия, который был усыновлен Августом и умер в Германии, покорив там многие страны. Он явился к Плинию, чтоб он вспомнил о нем, ибо император Тиберий старался изгладить о нем всякое воспоминание, как о всех членах своего семейства, чем-нибудь раньше его прославившихся.

Плиний мало спал, рассказывает его племянник. Да и во сне у него являлись литературные требования, которые нелегко было выполнить. Написанная им История германских войн состояла не менее как из двадцати книг.

Это сочинение, начатое в походе, было окончено долго спустя. Плиний воротился уже в Рим, когда обнародовал его. Ему было тогда около тридцати двух лет.

Другое сочинение в двух книгах, Жизнь Помпония Секунда, было также внушено Плинию, но не сном, а чувством дружбы и благодарности к этому военачальнику. Жизнь Помпония была написана в Германии.

Уезжая из Германии, Плиний проехал через Бельгийскую Галлию. Там он видел семейство Корнелия Тацита, прокуратора этой провинции, который был дядей или отцом бессмертного историка этого имени.

Ничто не указывает точно времени возвращения Плиния в Рим. По одним, ему было тогда двадцать семь, по другим – двадцать девять лет. Последнее число, кажется, следует предпочесть, ибо ему было двадцать шесть, когда Помпоний поручил ему начальство над крылом конницы; предположить время двух-трех лет для всего сделанного им с тех пор в Германии – не много.

Конечно, многие читатели, мало знакомые с обычаями древности, удивятся, узнав, что Плиний, воротясь с германской войны в Рим, сделался адвокатом.

По возвращении он стал защищать дела в суде, согласно обычаю римлян, у которых занятие адвокатурой мирилось со всеми другими профессиями. Несомненно, повторяем, многие удивятся, узнав, что военный человек прямо стал деловым человеком, носивший меч облекся в тогу. Таковы были свычаи и обычаи римлян. Тогда не было того узкого деления занятий, которое закабаляет самого совершенного человека в рамку раз избранной специальности.

Променяв оружие на тогу, Плиний воспользовался великим успехом. К нему беспрерывно обращались и дорого платили за защиту.

Здесь в жизни нашего героя долгий перерыв. Чтоб его восполнить, надо предположить, что адвокатские успехи долго заставили его заниматься судебными делами.

Это мнение подтверждается тем, что написанное в это время Плинием новое сочинение называется Studiosus. В Риме под именем Studiosі разумелись те, кто посвятил себя изучению законов.

В этом сочинении Плиний написал руководство для оратора от самой колыбели. Он говорит, чему ему надо учиться и в чем упражняться, и доводит его до совершенства в искусстве. Советы и наставления, заключавшиеся в Studiosus, очевидно, были плодом личного опыта автора. Плиний собрал в нем отрывки лучших речей, произнесенных на римском форуме.

Мы можем составить понятие об этой книге только по отрывкам, находящимся у Квинтилиана. Плиний указывал даже, как должен одеваться оратор, какую носить прическу и как отирать пот на трибуне. Квинтилиан весьма похваляет это сочинение; он причисляет автора к писателям, которые говорили об ораторском искусстве с наибольшим знанием.

Но, на наши глаза, величайшая похвала, какую Квинтилиан произнес Studiosus'у Плиния, заключается в том, что он следовал его плану в своем Іnstitutio oratoria.

Некоторые новейшие ученые полагают, что Плиний написал своего Studiosus'а с целью быть полезным своему племяннику. Известно, что Плиний часто ездил в Ком, чтоб следить за воспитанием своего племянника и приемного сына, и что он посвящал этой заботе все свободное от адвокатских и литературных занятий время.

Все это происходило в царствование Клавдия и Нерона. В это время приходилось употреблять свой досуг так, чтоб не возбуждать ни подозрения, ни зависти. Плиний сумел достигнуть этого, но люди, умевшие, подобно ему, сделать это, встречались все реже и реже в империи.

Династия Цезарей, даже раньше своего прекращения рядом жестоких безумцев, дураков и кровожадных тиранов, никогда не благоприятствовала наукам и философии. Не в смутные и бедственные времена первых императоров могли с успехом развиваться науки! Но после Тиберия и даже в последние годы его жизни наука и философия начали считаться занятиями подозрительными. Всякая философия и вообще всякое научное исследование вытекает из свободы духа и в свою очередь порождает эту свободу. Рим Цезарей не терпел этой пропаганды мысли. Плинию приходилось прожить лучшие годы своей жизни в это время, которое так энергически характеризует Тацит, говоря:

«Отправили в изгнание всех учивших мудрости; изгнали все свободные искусства, чтобы ничего прекрасного и честного не представлялось взору»[131].

Горе тем, кто казался ученым, если не умел при этом осторожно избрать предмета своих изучений!

Не только над Италией тяготел этот террор, но и над Востоком.

«Когда в Италии, при императорах-тиранах, – говорит Кювье, – отсутствие личной безопасности, страх доносов заставляли припрятывать свои богатства и знания, и в особенности препятствовали заниматься естественной историей, которая по необходимым для нее снарядам привлекает большее внимание, чем чисто умозрительные науки, и в Египте положение науки не было удовлетворительно: соревнование уже не было так сильно в учреждениях, созданных Лагидами, с тех пор как его не возбуждало покровительство этих государей»[132].

Итак, подозрительный дух Цезарей тяготел над науками и в Александрии, как и в Риме, хотя, может быть, не в столь сильной степени.

Беседа Плиния с Веспасианом. Рисунок XIX в.

Таким образом, социальная среда представляла мало благоприятного для выполнения огромного ученого предприятия, над которым Плиний думал, кажется, всю жизнь. Он только исподволь и тайно мог собирать материалы. Он обнародовал между тем четвертое сочинение, которое, конечно, не могло быть заподозрено самой мрачной тиранией; мы говорим О трудностях или двусмысленностях выражений (Dubii Sermonis libri VIII)[133].

После этого сочинения Плиний написал другое, более обширное, которое было обнародовано только в царствование Тита, именно Историю своего времени, в тридцать одной книге. Это было предпоследнее его сочинение.

У аббата Сийеса спросили, что он делал во время революции. «Я жил», – отвечал он.

Во время мрачной тирании Калигулы, Клавдия или Нерона было труднее жить человеку, носившему известное имя, чем сохранить жизнь во время быстрой революционной бури, пронесшейся над Францией. Плиний сумел прожить при Нероне и даже сделать свое существование не совсем бесполезным для наук и искусств.

Племянник Плиния в письме, писанном к Мацеру, сделал список и указал порядок обнародования всех сочинений своего дяди. Мы считаем нелишним привести это письмо, потому что оно заключает, кроме точного списка книг, написанных Плинием-естествоиспытателем, прелюбопытные подробности о том, как работал этот знаменитый ученый:

«Я очень рад, – пишет Плиний Младший, – видя, что вы так усердно читаете книги моего дяди, что желаете иметь все им написанные и просите у меня указания на этот счет. Я напишу для вас каталог, а также в каком порядке они были сочинены. В самом деле, и такие сведения будут приятны людям любознательным. Первое сочинение Об искусстве метать копье с лошади в одной книге. Дядя написал его с уменьем и тщательно, когда служил в качестве начальника крыла (ala). Второе – Жизнь К. Помпония Секунда в двух книгах; Помпоний особенно любил Плиния, и его сочинение было долгом, уплаченным памяти его друга. Германские войны в двадцати книгах; в них описаны все войны, какие мы вели с германцами. Он начал это сочинение, когда служил в Германии, и был побужден к нему сновидением… Затем следуют три книги Studiosus, разделенные по причине объема на шесть волюмов, в которых оратор описан от колыбели до усовершенствования в искусстве. Восемь книг О двусмысленных речениях были написаны при Нероне, когда всякого рода несколько свободное и возвышенное изучение сделалось опасным. Наконец, История, начинающаяся с того места, где кончил Авфидий Басс, в тридцати одной книге, и Естественная история в тридцати семи; это последнее сочинение обширно, учено и столь же разнообразно, как сама природа. Вы удивляетесь, что столько томов, из коих многие требовали великого числа изысканий, написаны занятым человеком; вы еще более удивитесь, узнав, что некоторое время он был адвокатом, что он умер пятидесяти шести лет и что в промежуточное время ему мешали заниматься или общественные должности, или дружба государей. Но у него был живой ум, невероятное прилежание, необычайная способность бодрствовать. Он вставал до свету и даже гораздо раньше в праздники Вулкана (23 августа) не для того, чтобы это принесло ему счастье, но чтобы заниматься. Зимой он садился за работу в седьмом часу ночи (час пополуночи), редко в восьмом (в два часа) и часто даже в шестом (в полночь).

Впрочем, он имел способность спать во всяких обстоятельствах, и порою даже засыпал и просыпался за работою. До свету он отправлялся к императору Веспасиану (который также работал по ночам); затем делал, что следовало по должности. Возвратясь домой, он занимался все остальное время. После обеда (он обедал утром по примеру древних; обед бывал всегда легкий и удобоваримый), он часто летом ложился на солнце, если было свободное время. Подле него была книга; он делал отметки и извлечения, ибо он всегда, читая, делал извлечения; он говаривал даже, что нет такой дурной книги, которая не была бы чем-нибудь полезна. Полежав на солнце, он обыкновенно умывался холодной водой, затем полдничал и немного отдыхал. Затем начиналось словно новое утро; он занимался до ужина; во время ужина лежала и отмечалась книга: все делалось быстро. Я помню, как один из его друзей остановил чтеца, дурно произнесшего некоторые слова. “Вы поняли?” – спросил дядя. “Да”, – отвечал тот. “Зачем же было останавливать? Во время этого перерыва мы успели бы прочесть десять строк”. Так-то был он скуп на время. Летом он вставал из-за ужина засветло, зимою – раньше конца первого часа ночи (в седьмом вечера); он как будто исполнял некоторый закон. Вот как он жил посреди работ и суматохи Рима.

Во время отпуска он прерывал работу, только принимая ванну, то есть когда был в самой ванне; когда же его терли или вытирали, он слушал или диктовал. Во время путешествия, свободный от всякой иной работы, он только занимался; подле него сидел секретарь с дощечками для письма; зимою секретарь надевал на руки рукавицы, чтобы ни на минуту не прерывать работы от холода. В Риме его всегда носили в носилках. Я помню, он мне выговаривал, что я гуляю: “Вы могли бы, – говаривал он мне, – не терять этого времени”, ибо он считал время, употребленное не на занятия, потерянным. Благодаря этой-то деятельности он написал столько сочинений; он мне оставил сто шестьдесят реестров избранных отрывков, мелко написанных и даже на обороте, что еще увеличивает число. Он рассказывал, что мог, будучи прокуратором в Испании, продать эти извлечения Ларгию Лицинию за четыреста тысяч сестерциев (84 000 франков), а тогда они не были так многочисленны. Когда вспомните, сколько он читал, сколько писал, то не покажется ли вам, что он не отправлял общественных должностей, не пользовался дружбою государей? С другой стороны, узнав, как он был занят, не покажется ли вам, что он мало читал и написал?

В самом деле, каким бы работам не могли помешать такие занятия, или каких работ нельзя было бы исполнить при такой настойчивой деятельности? Потому-то я смеюсь, когда иные называют меня прилежным, меня, считающим себя сравнительно с ним лентяем! А я разве не занят обязанностями государственными или относительно друзей? Между теми, чья вся жизнь посвящена словесности, кто не покраснеет, вспомня о моем дяде, за свою сонливую и праздную жизнь? Мое письмо вышло длинно, а между тем я хотел написать только то, о чем вы спрашивали, именно об оставленных им книгах. Впрочем, я полагаю, эти подробности будут вам приятны не менее книг…»

В этом письме заключаются драгоценнейшие сведения для биографии Плиния; но все-таки оно не разъясняет многих важных пунктов, насчет которых долго спорили. В нем есть полные сведения о сочинениях и трудолюбивых привычках знаменитого естествоиспытателя, но в нем почти ни слова нет о том, какие общественные должности занимал Плиний. Положительно известно, что он жил в Северной Африке; но не известно, в качестве ли чиновника, или путешественника. Он был в Германии и занимал важное место в войске Помпония Секунда. Но действительно ли он проехал эту страну по всей ширине? Видел ли он истоки Дуная и Северное море? Некоторые писатели, напр. г. Фе, отрицают это. Следовал ли он за Титом в Иудею во время войны, окончившейся взятием Иерусалима? Некоторые говорят об этом утвердительно. Точно так же утверждают и отрицают бездоказательно с обеих сторон, что Плиний был в Афинах и в прибрежной Азии.

Чтобы доказать, что он никогда не был в Иудее, Кювье указывает на неточность сведений относительно этой страны в Естественной истории Плиния. Если это не доказательство, то весьма сильное наведение. Кювье зато не сомневается, что Плиний был в Галлии. Он подкрепляет свое мнение такого же рода доказательством, но положительного свойства: в Естественной истории находится весьма подробное и совершенно точное описание Воклюзского источника. В самом деле, довольно вероятно, что Плиний возвращался из Германии через Галлию, южную часть которой мог, кроме того, посетить, возвращаясь из Испании.

Что касается служебных занятий, то Плиний несомненно служил в войске в царствование Клавдия. Но участвовал ли он в походе в Британию, откуда император воротился с триумфом? Некоторые биографы бездоказательно утверждают это. Их мнение имеет значение догадки, впрочем, не совершенно невероятной.

Точно так же можно только догадываться насчет должностей, занимаемых Плинием при Нероне. Этот тиран царствовал долго. Почти невероятно, чтобы человек, принадлежавший к правительству Цезарей и который не подвергался в это царствование прямому преследованию, мог в продолжение четырнадцати лет держаться вдали от дел. Плиний, в качестве писателя и ученого, мог хитрить с тиранией и скрывать те занятия, которые могли набросить на него тень. Действовать иначе, как уже замечено, было бы опасно. Но систематически уклоняться, жить в удалении, отказывать в содействии, когда оно требовалось, и даже никогда не предлагать своего содействия было бы также опасно. Инстинкт тирана подскажет ему врага в значительном человеке, который живет вдали, не прося ни занятий, ни милости. С другой стороны, не объяснишь всего сказанного Плинием Младшим о том, что его дядя употреблял много времени на общественные дела и обязанности, если предположить, что он столь долгое время жил частным человеком. Приведенное нами письмо, кажется, указывает на иное.

Сближая некоторые числа, мы полагаем, можно заключить, что при восшествии Веспасиана на престол Плиний был прокуратором Испании. Если эта догадка справедлива, то Плиний назначен на это место самим Нероном. В самом деле, нельзя предположить, чтобы Плиний был назначен прокуратором и послан в Испанию во время кровавого кризиса, последовавшего за смертью Нерона, когда три императора – Гальба, Отон и Вителлий – возвысились и пали в несколько месяцев.

Плиний по крайности два года прожил в передней Испании. Вероятно, возвращаясь из этой провинции, он посетил Нарбоннскую Галлию, прекрасную топографию которой он написал.

Со времени возвращения в Рим все становится ясным в жизни Плиния. Он умел снискать покровительство и дружбу императора. Его главное занятие в продолжение многих лет состояло в том, чтоб быть тайным советником Веспасиана. Этот великий человек, и сам весьма трудолюбивый, полагавший, что император должен умереть на ногах, призывал Плиния к себе каждое утро до восхода солнца. Он советовался с ним насчет общественных дел и в то же время беседовал об обычных занятиях нашего ученого, то есть об естественной истории.

Виньетка напротив этой страницы представляет именно одну из таких бесед могущественного императора и ученого естествоиспытателя.

В последние годы своего пребывания в Риме Плиний окончил, или по меньшей мере приготовил к окончанию, свой огромный труд.

Через некоторое время африканские пираты показались в виду средиземного побережья Италии, и Веспасиан приказал собрать флот в Мизене, откуда можно было наблюдать за Африкой, Испанией и Галлией. Начальствование этим флотом было поручено Плинию.

Четыре года спустя, в 79 году нашей эры, произошло страшное извержение Везувия, поглотившее Геркулан, Помпею, Стабию; при этом погиб и Плиний.

Веспасиан умер в том же году, но он был еще жив, когда Плиний посвятил свою Естественную историю Титу, уже соправителю империи, хотя это положение не обозначалось никаким политическим титулом, ибо титул Іmperator, который носил Тит, был только воинским почетом. Вот как начинается посвящение Плиния:

«Плиний Секунд любезному Титу Цезарю, привет.

Книги о естественной истории, всемилостивейший император (если позволите, я дам вам столь заслуженный титул, потому что титул величайшего принадлежит вашему отцу), эти книги, сочинение новое для муз ваших римлян и последний мой труд, будут предметом этого дружеского письма. Триумфатор, цензор и шесть раз консул, разделяющий трибунскую власть и (что еще выше с вашей стороны, ибо это одновременная служба и вашему отцу, и сословию всадников) префект претории, – вот что вы для республики, не переставая быть для нас простым товарищем по оружию. Величие и фортуна ничего не изменили в вас, кроме того, что теперь вы можете делать все доброе, что хотите. Между тем как уважение других имеет к вам доступ в силу этих титулов, чествовать вас, обладаем только близостью к вам и смелостью».

Естественная история, поднесенная сыну императора, была новостью для римлян. Этот народ, у которого процветали поэзия, красноречие и история, никогда не выказывал ни малейшего стремления к наукам. Лучшие гении Рима говорят о них только с презрением. Так, например, Цицерон говорит, что для самых посредственных умов, чтобы успеть в науках и даже блистать в них, нужна только добрая воля. Что касается до искусств, если исключить земледелие и немного позже врачебное искусство, то гордые квириты относились к ним с тем же презрением. Поэтому неудивительно, что раньше Плиния никто не вздумал написать подобного рода сочинения, которое должно было найти мало читателей и не принести никакой славы автору. Впрочем, как с справедливой гордостью говорит Плиний, его предприятие было задумано с необычной смелостью: он хотел в нем коснуться всего, что греки разумеют под словом энциклопедия (quae Graeci vocant τάς ἐγκυκλοπαιδειας). Далее, даже между греками, которые уважали и развивали науки и искусства наравне с поэзией, красноречием и другими умственными работами, никто еще после Аристотеля не дерзнул заключить в одном сочинении всего, заключавшегося в обширном труде Плиния. С этой точки зрения его племянник мог без особого хвастовства сказать, что Естественная история «разнообразна, как сама природа». Заметим, однако, что в этом разнообразии, необходимо и существенно беспорядочном, слишком часто вовсе не видно естествоиспытателя.

Сочинение Плиния, написанное учительским слогом и с энтузиазмом, порой декламаторским, внушило римлянам уважение к себе. Оно заставило их принять науку, по крайней мере в предложенном виде. Успех этой книги был огромный не только в образованных и аристократических классах, но и между промышленниками, ремесленниками, торговцами и другими людьми низшего положения в обществе, для которых никто не писал еще. В этой огромной компиляции можно было почерпнуть множество любопытных сведений и полезных указаний для механических искусств и ремесел, потому что этот специальный отдел обработан лучше других. В самом деле, чего только нет в этом сочинении, где вкратце были изложены материалы, извлеченные более чем из 2000 волюмов, и трактовалось о самых разнообразных предметах, начиная с метафизики и до поварского искусства! Самые выписки были собраны и сохранялись под именем Electiones Commentarii. Они очень ценились современниками Плиния. По смерти его один любитель, Ларгий Лициний, предлагал за них его племяннику четыреста тысяч сестерциев (около 85 000).

«Если б удалось вполне понять Плиния, – говорит Кювье, – то мы узнали бы некоторые способы, при помощи которых древняя промышленность создавала продукты, которым мы не вполне успешно подражаем».

По нашему мнению, главный источник успеха книги Плиния в древности заключался именно в чисто промышленной части сочинения; эту часть тогда понимали лучше, чем теперь. Описывая различные промышленные процессы римского мира, Плиний распространял, обогащал и в то же время облагораживал промышленные искусства. Кювье справедливо заметил, что Естественная история Плиния для промышленных искусств и занимающихся ими важнее, чем собственно для естествоиспытателей.

Плиний примирил своих современников с науками и своим успехом возбудил соревнование; едва он умер, как появился подражатель, или, вернее, рабский пересказчик его, Солин, которому наградой за это было прозвище Плиниевой Обезьяны.

Итак, известность Плиния при жизни его была огромна. Она поддерживалась и в следующие века. Казалось бы, что открыто проповедуемое им многобожие должно было повредить ему в мнении христиан. Ничуть не бывало. Из Хроники Евсевия, из многих писем св. Иеронима и из Града Господня св. Августина видно, что Отцы Церкви много читали Плиния. Его прилежно изучали во Франции Григорий Турский, в Испании – св. Исидор, в Ирландии – ученый Алкуин. Списки Естественной истории умножались на Западе; арабы перевели ее, и во все Средние века это сочинение было руководством всех, кто занимался изучением наук в Европе.

Возрождение, эпоха восстановления словесности и искусств на Западе, не поколебало славы нашего автора. Не только слава его не умалилась, напротив, распространилась и стала громче, когда сочинения его были напечатаны. Немного столь объемистых книг, которые выдержали бы столько изданий, как Естественная история[134].

Хотя почти все издания были неисправны, но это не повредило известности Плиния. В то время, когда уважали уже не все древние авторитеты, уважали авторитет Плиния, освященный долговременностью. Только в XVII и в XVІІІ веке, когда явилось уже много великих естествоиспытателей, некоторые осмеливались оспаривать его. Сам Бюффон, кажется, позабыл, что живет во времена новой науки. Он повинуется вековому предубеждению, которое сделало имя Плиния неприкосновенным. Вот в каких выражениях говорит Бюффон о Плинии в своей Первой речи о способе изучения Естественной истории:

«Плиний работал по более обширному плану, чем Аристотель, и, может быть, по слишком обширному; он хотел обнять все, он, кажется, измерил всю природу и нашел ее слишком малой против обширности своего духа. В его Естественной истории заключается, кроме истории животных, растений, минералов, история неба и земли, медицина, торговля, мореплавание, история свободных и механических искусств, происхождение обычаев, наконец, все естественные науки и все человеческие искусства; и, что удивительно, Плиний равновелик во всех частях. Возвышенность идей, благородство стиля еще более возвышают его огромную начитанность. Он не только знал все, что можно было знать в его время, он имел ту способность широко мыслить, которая умножает науку; он обладал тем богатством размышления, от которого зависит изящество и вкус, и он сообщает своим читателям известную свободу ума, смелость мышления, которая есть зачаток философии. Его сочинение столь же разнообразное, как природа, всегда прикрашивает природу; это, если хотите, компиляция всего до него написанного, список всего, что было сделано, всего, что хорошо и полезно знать; но этот список сделан широкой кистью, в этой компиляции предметы распределены по такому новому способу, что она предпочтительна многим подлинникам, трактующим о тех же предметах.

Похвала преувеличенная, особенно в глазах новейших ученых, специально занимающихся естественной историей. Впрочем, если ее рассмотреть попристальнее, она не так преувеличена, как кажется с первого раза. Обычная напыщенность стиля Бюффона играет при этом немалую роль. Гений Плиния и несомненная обширность его плана похвалены вообще и темновато: не объяснено истинное научное значение его сочинения. В конце даже находятся весьма знаменательные ограничения. Бюффон не без причины употребляет слова список и особенно компиляция, слово, которое употребляется и теперь для определения достоинства сочинения Плиния, но которое до Бюффона к нему не прилагалось еще.

Приведем теперь мнение более сведущего и достоверного судьи. Вот мнение Кювье:

«Чтобы справедливо оценить это обширное и знаменитое сочинение, – говорит Кювье, – необходимо различать в нем план, факты и стиль. План огромен. Плиний вовсе не думал написать естественную историю в том ограниченном смысле, в каком мы понимаем эту науку, то есть более или менее подробный трактат о животных, растениях и минералах; он объемлет астрономию, физику, географию, земледелие, торговлю, медицину и все искусства, как и собственно естественную историю; он беспрерывно прибавляет к рассказываемому замечания, относящиеся к моральному познанию человека и истории народов, так что во многом это сочинение может быть названо энциклопедией своего времени.

В первой книге он представляет некоторого рода перечень содержания и имена авторов, на которых опирается; во второй он говорит о мире, о стихиях, о звездах, о главных метеорах. Четыре следующие – география известных тогда трех стран света. В седьмой он говорит о различных расах людей и отличительных качествах человеческого рода, о великих произведенных им характерах и самых замечательных изобретениях. Четыре книги посвящены земным животным, рыбам, птицам и насекомым. Виды каждого класса размещены по величине или важности. Говорится об их нравах, о полезных или вредных качествах и более или менее странных свойствах, приписываемых им. В конце книги о насекомых он говорит о некоторых веществах, производимых животными, и о частях, составляющих человеческое тело. Ботаника изложена пространнее всего. Десять книг посвящено на описание растений, их разведение и употребление в домашнем обиходе и в искусствах, а в пяти исчисляются и доставляемые ими лекарства. В пяти следующих рассказывается о лекарствах, извлекаемых из животных. Наконец, в пяти последних Плиний описывает металлы и их употребление, земли, камни, их употребление для житейских нужд, для роскоши и в изящных искусствах, перечисляя по поводу красок знаменитейшие картины, а по поводу камней и мраморов – лучшие статуи и замечательнейшие резные камни.

Говоря, даже мимоходом, о таком чудовищном количестве предметов, не мог автор не записать множества замечательных фактов, которые ныне тем драгоценнее, что кроме его никто о них не говорил. К сожалению, способ их изложения и собирания сильно уменьшает их достоинство, потому что правда и ложь перемешаны почти в равных количествах, и в особенности потому, что трудно и во многих случаях совершенно невозможно определить, о каких именно существах он говорит.

Плиний вовсе не был таким наблюдателем, как Аристотель; еще менее он гениальный человек, способный, подобно этому великому философу, найти законы и отношения, которым подчинены произведения природы. Он вообще компилятор, который, не имея сам понятия о вещах, о коих он собрал свидетельства других, не мог оценить истинности этих свидетельств, ни даже всегда понять, что в них говорится. Словом, это писатель без критики, который, занимаясь долго извлечениями, распределил их по главам, прибавив размышления, которые не относятся собственно к науке, но попеременно представляют то более или менее суеверные верования, то разглагольствования печальной философии, беспрерывно обвиняющей природу, человека и даже самих богов. Собранные им факты не следует рассматривать по отношению к его мнению, но по отношению к мысли писателей, из которых он извлек их, и прилагать к ним правила критики на основании сведений об этих писателях и обстоятельствах, в каких они находились.

Если так изучать Плиниеву Естественную историю, то она представляет довольно богатую руду, ибо, по его собственному свидетельству, состоит из извлечений более чем из двух тысяч волюмов всякого рода авторов, путешественников, философов, историков, географов, врачей; до нас из этих авторов дошло не более сорока; далее, до нас дошли от многих только отрывки или сочинения, отличные от тех, из коих почерпал Плиний; и между дошедшими до нас много таких, имена и существование которых не забыты только потому, что Плиний ссылается на них. Сравнение его извлечений с дошедшими до нас подлинниками и особенно с Аристотелем показывает, что Плиний далеко не предпочел важнейшего и точнейшего у этих авторов. Вообще он чувствует влечение к странным и чудесным вещам, к таким, которые доставляют случай к любимым им противоположениям, или к упрекам Провидению, до чего он также охотник. Правда, он не всему рассказываемому верит в равной степени, но его сомнения и утверждения случайны; сильнее всего возбуждают его недоверие никак не самые детские сказки… Итак, должно сознаться, что Плиний не столь интересен относительно фактов, как по отношению к нравам и обычаям древних, к способам, которым они следовали в искусствах, и к некоторым чертам истории или некоторым географическим подробностям, которые без него остались бы неизвестны»[135].

Таково в самом деле достоинство, которое следует признать в Плинии и которого тем не справедливее лишать его, что он совершенно лишен титула естествоиспытателя приведенным выше суждением. Суждение жестокое, но оно не изменится, хотя сам Кювье несколько смягчил его в другом, более подробном обзоре сочинений Плиния.

В самом деле, было бы необычным явлением, если б высокодаровитый и неутомимый в работе человек написал только нелепости о предмете, которым занимался большую часть жизни. Без сомнения, он часто неосторожно переписывал писателей, которые позволяли себе обогащать природу самыми баснословными животными. Он принимает или кажется принимающим существование нантихоров с человеческой головой и скорпионным хвостом и катоплебов, которых увидишь – умрешь; но важнее, что сам Кювье, сам Бленвиль соглашаются, что он не раз прекрасно наблюдал и описал животных, в особенности в книге о моллюсках. Он говорил, что рыбы дышат, в противность мнению Аристотеля, который утверждал обратное, потому что у рыб нет легких.

Легковерие Плиния, его любовь к чудесному в наше время вполне доказаны. Особенно в медицине он распространил множество самых печальных ошибок и предрассудков. Его терапевтика часто бессмысленна. В своей Естественной истории он указал более трехсот лекарств, получаемых от вредных животных. Бобр доставляет шестьдесят шесть, черепаха – столько же. Человеческое тело – также известное число. Под названием лекарств, извлеченных из человека, Плиний предлагает слюну, ушную серу, первые волосы и первый выпавший у ребенка зуб, если он при этом не коснулся земли; у взрослых моча считается лекарством, годным для употребления. Не следует забывать, что до Возрождения Плиний был авторитетом, и почти единственным вместе с Диоскоридом, в врачебном деле. Поэтому не невозможно, что его книга была причиной того бессмысленного лечения, которое считалось наилучшим в Средние века и до Парацельса. Вероятно, бабьи лекарства, советуемые Плинием, породили те нелепые лекарства, какие давали врачи Средних веков и времен Возрождения.

Быть может, Плинию не столько не хватало наблюдательности, сколько времени для наблюдения посреди забот и работ. Но наука произнесла о нем свой приговор: он осужден, и нам нечего больше толковать об этом.

Плиний был пантеист, вроде Вергилия и многих из древних. Он не признавал другого Бога, кроме мира, хотя порой он, кажется, отличал мир от Бога.

Deus latet in majestate mundi (Бог скрыт в величии мира), говорит Плиний. Выражение великолепное, но мысль антирелигиозная, ибо, кто не признает личного Бога, тот исповедует атеизм.

Что же остается от Плиния? Остается довольно точный в описаниях географ и историк-моралист, исполненный доблести и желчи, который под предлогом написания естественной истории среди императорского Рима пишет историю людей и происшествий своего времени, подводит итог порокам и испорченности недостойных потомков Курия Дентата и Катона Старшего. Мы заметили это свойство в нем еще в юности по поводу его выходки против роскоши Лоллии Паулины.

Оканчивая эту часть нашей заметки, мы имеем удовольствие заметить, что такого же о нем мнения гг. Литре и Эггер. Приведем следующее мнение из сочинений последнего:

«Плиний, – говорит он, – как по необходимости, так и по влечению не находит такой мелкой подробности, такого памятника, о котором не следовало бы упомянуть. Кроме деяний народа, видно, что он читал много исторических мемуаров, начиная с записок Августа до записок Агриппины и Корулона: письма, писанные Августом императором; географические записки Агриппы, по крайности его речь (единственную, о которой сохранилась память) об утилизировании предметов искусства; отчет о его эдильстве. Несмотря на громадное множество фактов, собранных в Естественной истории, Плиний не всегда простой компилятор; он умеет порой также произносить суждение в некоторых кратких биографиях, как напр. Цицерона, Агриппы, Августа; в последней в особенности содержится несколько черт ниоткуда более не известных и которые можно еще дополнить целой кучей анекдотов о домашней жизни, болезнях и суевериях императора; наконец, о некоторых лицах его семейства или двора, как то: Ливии, первой Агриппине, первой Юлии; о М. Лоллии, воспитателе юного Гая Цезаря, Варии Руфе, счастливом солдате, обогащенном своим государем и даже возвышенном им до консульства, но который скоро разорился на земледельческих предприятиях.

Коротко сказать, после собственно историков Плиний – писатель, с которым более других следует справляться не только относительно политических личностей его времени, но также насчет личностей второстепенных, иногда не упоминаемых другими, и относительно множества общих фактов, служащих для составления общей картины великого века. Как уже было замечено, самые интересные происшествия Августова века не имеют характера драматического. Мирное устроение завоеванного было делом Августа, как унижение аристократии и торжество народа было делом Цезаря. Плиний в особенности показывает нам величие империи и сложность приводивших ее в движение пружин, все действовавшие внутри ее начала тления и все способы, какими располагала императорская администрация против внешних и внутренних опасностей. У него лучше, чем у других, можно следить за прогрессом и падением Рима в различных отраслях общественной жизни. Но для этого не следует ограничиваться ни анекдотами, ни портретами, ни краткими биографиями; надо уметь оценять некоторые факты, не носящие ни числа, ни имени. Я приведу только один пример: история поземельной собственности в Италии и провинциях, набросанная в начале восьмого столетия, с энергической точностью оканчивается такой яркой чертой: Verum confitentibus, latifundia perdidere Italiam, jam vero et provincias. (Сказать правду, большие землевладения погубили Италию, и даже самые провинции). Болезнь увеличилась на глазах Плиния, но преобразование республики в монархию в особенности способствовало к тому, что она стала неизлечимой. При Августе Гораций уже указывал ее симптомы. Заметим между прочим, что о таких вещах Плиний говорит с полным знанием дела. Если в истории искусств он часто ошибается, по недостатку вкуса и специальных знаний, в статистике этот ученый, бывший консулом, военачальником, начальником флота, сохраняет несомненный авторитет, и неудивительно, что его свидетельства подтверждаются стариннейшими памятниками древней Италии»[136].

Итак, если Естественная история в глазах новейших натуралистов не имеет большой цены, то в других отношениях она еще имеет большое достоинство.

Нам остается сказать о таланте писателя.

Все согласны, что Плиния, как его современника Сенеку, следует поставить немедленно после великих писателей Августова века. Оба уже не без недостатков своего века, и это неудивительно, ибо никакому гению не дано избежать влияний окружающей среды. Оба изысканны, любят противоположение и антитезы, склонны к декламации. Их стиль чрезмерно натянут, эффекты усиленные, их желание выражаться кратко затемняет мысль. Но, несмотря на эти недостатки, их считают за писателей гениальных, каковыми они и в действительности были. Если их язык и не таков, как в век чистого латинства, тем не менее он еще очень хорош.

У Плиния есть еще совершенно особенное философическое достоинство. Справедливо говорится, что без Естественной истории невозможно было бы для средневековых ученых восстановить латинизм; и это должно понимать не только насчет слов, но и насчет их значения. Плиний прибавил к латинскому словарю по меньшей мере четыреста слов, которые, соответствуя разнообразным описываемым им предметам, были известны в Риме и провинциях, но не были и не могли быть сохранены в сочинениях историков, ораторов и поэтов Августова века.

Плиний также создал или пустил в ход большое число речений и оборотов, до него неизвестных, которые обогатили латинский язык и облегчили для нас понимание писателей последующих веков, когда эти обороты были приняты.

Теперь расскажем о смерти Плиния.

Мы оставили его на Мизенском мысе начальником флота, назначенного следить за африканскими пиратами. Он прожил, отдыхая от трудов, около четырех лет в этих местах, в этой Счастливой Кампаньи, которую римляне считали лучшим местом в Италии и в мире; острова Искиа, Процида, живописные высоты Байи, зеленеющие берега Пуццолийского залива – богатые римляне любили жить в этих местах в тихих загородных домах. Тогда-то произошло страшное извержение Везувия, во время которого погиб Плиний.

Рассказывая смерть Плиния, все биографы воспроизводят известное письмо Плиния Младшего к историку Тациту, в котором этот писатель, более красно, чем точно, описывает обстоятельства, сопровождавшие смерть его дяди.

Это письмо часто приводится, а потому мы не станем воспроизводить его. Мы только воспользуемся этим памятником, как и некоторыми другими, для рассказа о смерти Плиния Старшего.

В феврале 1865 г. мы в качестве натуралиста и археолога посетили места, бывшие свидетелями ужасной геологической катастрофы. Замечания и наблюдения, сделанные нами в Кастелламаре и Помпее, может быть, будут небезынтересны для наших читателей.

Когда в Неаполе стоишь на берегу залива, на молу, в порту Святой Лучии, или в Villa Reale, то перед вами возвышается громада Везувия, стоящая на противоположном берегу и царствующая над красиво изгибающимся заливом. У подошвы Везувия и вдоль всего берега тянется непрерывный ряд домов, садов, дач. Кажется, точно Неаполь без перерыва тянется по этому огромному берегу.

Только отойдя, видишь, что обманывался. Эта длинная цепь домов, кажущаяся предместьем Неаполя, в действительности состоит из десятка отдельных местечек или деревень, каковы Портичи, Резина, Torre de Grœco, Torre del Annunziata, Кастелламаре и Сорренто.

Эти поселения существовали еще в первом веке по Р.Х., при римских императорах. Неаполитанский берег (Neapolis) был также красив; морская торговля здесь была также выгодна. Многочисленное и деятельное население теснилось вдоль этого узкого берега. Только не все города и деревни назывались так, как теперь. Неаполь и Сорренто назывались так же (Neapolis и Sorrentum). Портичи называлась Геркуланум, Торре дель Анунциата – Оплонт, Кастелламаре – Стабия.

На морском берегу стоял еще весьма важный город, имени которого новейшие поселенцы ни сохранили, ни изменили, потому что пятнадцать веков его не существовало, – Помпея.

Неаполис, или Неаполь не был тогда, как теперь, городом с 500 000 населением. У римлян это было место развлечения, город, где приятно жилось. Его порт значительно уступал в значении портам Геркуланума и Помпеи и не столь часто посещался.

Геркуланум, на месте которого нынче стоит Портичи, одно из предместий Неаполя, был очень древним городом. Он существовал еще при этрусках. Сделавшись позже римской колонией, Геркуланум был одним из цветущих городов Кампании. Его порт назывался Ретина, где теперь деревня Резина. Это был богатый и артистический город. В нем жили люди незанятые, и в нем было больше общественных зданий и художественных предметов, чем в Помпее, почти исключительно занимавшейся морской торговлей.

Помпея, по всем вероятиям, некогда греческая колония, была большим коммерческим портом части Италии. Она служила складочным местом для Нолы, Ноцеры и Аттеллы. Порт ее, находившийся в некотором расстоянии от города, был довольно обширен; в нем могла поместиться морская армия, ибо в нем укрылся весь флот Т. Корнелия.

Помпея была покорена римлянами, но, в виде исключения, римское иго здесь было не тяжело. Город поставлял только воинов в случае войны. Он управлялся самостоятельно: в нем был свой сенат, свое городское начальство, свои комиции.

Вследствие этих благоприятных условий Помпея достигла великого благосостояния. Число жителей превышало 40 000 душ.

Подобно Помпее, Стабия, построенная на берегу залива, в двух милях от Сорренто, на одном из восхитительнейших в свете мест, была богатым и часто посещаемым торговым портом. Но она пережила и злые дни. Во время гражданской войны она была на стороне Мария, и Сулла-победитель предал ее огню и мечу. 30 апреля 89 года до Р.Х. она была взята приступом и почти совершенно разрушена[137]. Помпейцы с высоты своих стен с ужасом следили за этой военной экзекуцией, которая грозила и им, потому что они подвергались той же немилости. По счастью, свирепый диктатор насытился разрушением Стабии.

Во время смерти Плиния Стабия только наполовину оправилась от этого несчастия и сравнительно с Помпеей казалась полуразрушенным городком.

Все эти города стояли, как уже сказано, вдоль берега Неаполитанского залива, у подошвы Везувия.

Впрочем, теперешний Везувий, этот громадный конус с дымящейся вершиной, тогда не существовал. На его месте была гора, называвшаяся Соммой, наполовину ниже.

Сомма не была, впрочем, огнедышащей горой. Это была красивая гора, покрытая лесом от подошвы до вершины; лес спускался и в жерло. Она была покрыта виллами богатых прибрежных жителей. Негоцианты Помпеи, Геркуланума и Неаполя отдыхали на них в свободные дни. У многих римских богачей были дачи на Сомме; между прочими и Цицерон, владевший уже усадьбами в Кумах, Байе, Пуццоло, не считая Тускулума и других, построил виллу на Сомме.

Ничто не давало счастливым жителям неаполитанского прибрежья предчувствовать грозившую им катастрофу. Они в полном смысле плясали на вулкане.

Правда, Страбон и другие старинные писатели говорили, что в отдаленные времена Сомма была театром вулканического извержения. Присмотревшись поближе, можно бы было убедиться, что Геркуланум положительно стоит на застывшей лаве и что черные и блестящие обломки, которыми мостили помпейские улицы, были не что иное, как лава. Но римляне не очень-то обращали внимание на ученых и не беспокоились о том, что было писано древними авторами; геологии тогда не существовало, и помпейцы затруднились бы отличить вулканическую породу от известковой.

Хотя у ворот Неаполя и лежали Сатрі phlœgrei (сожженные поля), покрытые излившейся лавой, и пуццолийский Сольфатаре дымился довольно подозрительно, никто не обнаруживал ни малейшего страха. На Сомму не смотрели как на вулкан. Поэты воспевали ее как источник, из которого боги изливали благодатное вино, благовонный дар этой благословенной стороны.

«Вот он, – восклицал Марциал, – вот он, Везувий, некогда покрытый зелеными виноградниками, благодатный плод которых затоплял своим соком наши тиски. Вот они, эти склоны, которые Бахус предпочитал холмам Низейским! Еще недавно сатиры плясали на этой горе; тут было жилище Венеры, любимое богиней больше Лакедемона. И Геркулес прославил здесь свое имя. И все разрушило пламя, все погибло под грудами пепла! Сами боги желали бы, чтобы их мощь не простиралась так далеко!»

В 63 году по Р.Х. помпеяне получили от горы, так сказать, первое предостережение.

В 63 году в Помпее было сильное землетрясение. Базилика, колоннада форума, комический и трагический театры обрушились. Половина населения, пораженная ужасом, оставила город, унося с собою богатство, домашнюю утварь и статуи.

Это землетрясение сильно дало себя почувствовать также городам Неаполю и Ноцере. Сенека утверждает, что в Ноцере все дома обрушились и почти все жители либо погибли, либо лишились рассудка.

В Неаполе во время землетрясения огромная толпа собралась в театре, чтоб слушать, как Нерон лично исполнит кантату собственного сочинения. Когда хор в пятьсот человек сопровождал пение императора, когда всякий восхищался грацией и ловкостью венчанного артиста, здание театра потряслось. Нерон не захотел из-за таких пустяков прерывать кантату. Он не выпустил толпу, пока не кончилось пение. Таким образом, многие погибли под развалинами, и сам император выбрался не без труда.

Это предупреждение, несмотря на свою серьезность, прошло бесплодно для помпеян. Мало-помалу они успокоились. Сенат после долгого колебания решил разрешить перестройку города.

Эта перестройка должна была послужить к украшению города. Со всех концов Италии были вызваны художники. Базилика, форум, храмы воздвигнуты и украшены новомодными капителями, то есть римско-коринфского ордена. Внутренность домов украсилась картинами, исполненными на отличной штукатурке и воспроизводившими лучшие произведения греческого и римского искусства. Мраморные и бронзовые статуи украсили атриум, столовые и комнаты каждого дома. Фонтаны – группы из чистейшего мрамора – закрасовались на внутренних дворах. Роскошь и изящество соединились для обновления города.

Вот почему, заметим мимоходом, картины, отрываемые ежедневно в развалинах Помпеи, блещут свежестью красок. Вот почему и мраморы и статуи еще блестящи на вид. Мы, например, видели в доме Корнелия Руфа великолепно изваянные из мрамора две ножки стола, столь блестящие и гладкие, как новые мраморы.

Итак, храмы воздвигались, в городе снова начались работа и веселье; жизнь шла своим чередом в домах, украшенных новой живописью, когда в 79 году нашей эры страшное землетрясение наделало столько бед.

Нет положительных подробностей об обстоятельствах, предшествовавших и сопровождавших вулканическое извержение Соммы, при котором из обломков ее образовался туфный и пемзовый конус нынешнего Везувия, и завалило камнями и землистой пылью много деревень и города Помпею, Геркуланум и Стабию. Верный своим риторским обычаям, Плиний Младший совершенно пренебрег точностью при описании великого явления, и это молчание заставляет нас прибегать к наведениям (индукции. – Примеч. ред.) относительно факта, который очевидцам там легко было бы описать в подробности.

Как бы то ни было, вот что нынче можно заметить в Геркулануме, Помпее и Кастелламаре, и вот какие наведения можно извлечь насчет того, как были разрушены, или вернее, погребены эти три города.

Дома в Геркулануме и все находящиеся в них вещи покрыты землистой корой, твердой, плотной, и которую можно снять только резцом. В Неаполитанском музее, как образчик, как поучительную редкость, показывают железную кастрюлю, наполовину очищенную от землистой породы. Эту кору можно снять только при помощи резца и молота. Этого примера достаточно, чтобы дать понять трудность, или, лучше сказать, невозможность вполне отрыть Геркуланум и извлечь вещи, заключающиеся в городе, покрытом, кроме того, земляным слоем в двадцать метров.

Не лава, как обыкновенно утверждается, залила и погребла Геркуланум. Он покрыт землистым веществом; это пемзистый камень той же породы, что образует конус Везувия.

Итак, не следует думать, что Геркуланум был разрушен потоком вулканической лавы, ибо Везувий во время извержения 79 года не выкидывал лавы; нет, он был затоплен рекой грязи. Везувий сперва выбросил огромную струю водяных паров; затем к этим парам примешалась ужасающая масса землистых веществ, туфа и пемзы. Вода, сгущаясь на воздухе, падала кипящим дождем на склоны горы и увлекала с собой землистые вещества. Таким образом образовался поток грязи, который набежал на город, стоявший как раз у подошвы горы, и затопил его. Засохнув на воздухе и еще более уплотнившись от веса земли и позже от тяжести настоящей лавы, извергнутой во время других извержений, землистая кора, покрывающая Геркуланум, получила теперешнюю твердость и плотность.

Другое дело Помпея.

Присутствуя при легкой работе отрывания этого города, вполне понимаешь, как он был погребен под вулканическими извержениями.

Повсюду на полях замечаются два лежащие друг над другом слоя. Первый слой из небольших пемзистых с горошину камешков беловатого цвета, называемых в Неаполе lapilli, а сверху слой бурой пыли, необычайно тонкой и подвижной.

Итак, Помпея не была погребена под лавой, как позже случилось со многими деревнями, находящимися в окрестностях вулкана; ни затоплена рекою грязи, как Геркуланум. Она была засыпана огромной массой лапилли и пемзовой пылью, обыкновенно и совершенно несправедливо называемой пеплом.

Чрезмерная теплота, приносимая lapilli, и пемзовой пылью, выбрасываемая раскаленной докрасна из воспламененного вулкана, обуглили бревенчатые кровли домов и обрушили потолки. Все потом мало-помалу было засыпано непрестанно падавшей вулканической пылью.

Город Стабия погиб так же, как Помпея. Находясь в восьми милях от Везувия, между тем как Помпея – только в шести, Стабия, может быть, избегла бы разрушения, если б господствующие над нею горы Квизитана и небольшая Санз-Анджело не остановили землистого облака, застилавшего все окрестности Помпеи, и не скопили таким образом прямо над несчастным городом обломки lapilli и вулканическую пыль.

Налево от нынешнего Кастелламаре виден холм, простирающийся на несколько километров. Этот холм, кажется, образовался скоплением землистых веществ, выброшенных Везувием в 79 г. Когда мы в 1865 г. посетили Кастелламаре. чтобы отыскать следы древней Стабии и осмотреть берег, где погиб Плиний, мы некоторое время шли по этому холму, состоящему из черноватой земли вулканического вида, подобной верхнему слою, покрывающему Помпею. Под этим холмом недавно сделано довольно глубокое углубление, чтобы добывать древние вещи из Стабии.

Мы спускались с этого холма по изрытой дороге между двумя каменными стенами, служащими границей прекрасных садов; перед нами лежал ковер зеленых лужаек, отененный апельсинами и виноградной лозой, которая вилась между стволами огромных смоковниц. Мы спросили лампу, чтобы осмотреть раскопку, и крестьянин поспешил принести одну из тех глиняных ламп античной формы, которые доказывают, что ничто не изменилось со времени римской эпохи в итальянских деревнях. Раскопка, впрочем, не привела ни к чему замечательному. Вход в пещеру, вырытую в толще холма, терялся в поросли ерника, испещренного цветами с голубыми колокольчиками. Внутри мы не видели ничего, кроме черных стен из того же мягкого туфа, что и окружные поля.

Не под этим ли холмом в каком-нибудь месте погребена Стабия? Мнения на этот счет различны. Фиорелли, директор неаполитанского музея, говорил нам, что полагает, что древняя Стабия лежала дальше, то есть там, где теперь Траньяно, городок, славящийся своими макаронами. Автор неконченного мемуара о древней Стабии полагает, что Траньяно стоит только на месте стабийских предместий, а сам город лежал на месте, где теперь деревни Варано и Кармиано. По этому последнему мнению, нынешний город Кастелламаре стоит тоже на месте предместий древней Стабии[138].

Итак, нельзя с точностью определить даже места этого города, когда-то одного из лучших в Италии.

Вдоль изрытой дороги, тянущейся внизу холма и по которой мы шли с тоскливым чувством, канатчик плел и вытягивал конопляные волокна, протяжно напевая песенку. Иного звука не слышалось в долине; ничто не обнаруживало движения и жизни в этих местах, где некогда раздавался шум деятельного, делового и счастливого населения.

Итак, научный вопрос, занимавший нас, понемногу разъяснился; вот каким образом, на основании геологических свидетельств, погибли Геркуланум, Помпея и Стабия под вулканическими извержениями Соммы.

Теперь, при помощи немногих древних писателей, говоривших о катастрофе, когда погиб Плиний Старший, мы в свою очередь попробуем рассказать это историческое событие.

23 апреля 79 года, около двух часов пополудни, страшные раскаты грома раздались из глубины Соммы и распространили ужас между всеми живущими у подошвы горы. В продолжение предыдущих дней удары землетрясения возбудили беспокойство во всех окрестных местах. Небо было ясно, море покойно. Ветер, дувший сперва с севера, стал дуть с востока. Раскаты стали сильнее; наконец огромный столб водяных паров, который Плиний Младший весьма справедливо сравнил со стеблем и вершиной пиньи, поднялся над горою. Несколько времени он стоял неподвижно в воздухе. Вершина его, увеличиваясь, двинулась в сторону, пары сгустились, западали кипящим дождем на склоны горы и оттуда понеслись к морю. Геркуланум, стоявший у подошвы Соммы, между горою и морем, был на пути этой страшной реки грязи; свирепый поток затопил его. В то же время из горы полетела огромная масса камней и земли, раскаленных огнем. Все обрушилось на Геркуланум.

Предоставляем другим описывать сцены ужаса, беспорядка и смерти, происходившие в мраке, одевшем город, когда небесные и земные хляби раскрылись, чтоб поглотить его.

Жители Геркуланума бросились бежать, одни – к Неаполю, другие – к Помпее. Только первые поступили удачно. Действительно, Неаполь нисколько не пострадал, но Помпее суждено было разделить участь Геркуланума.

До вечера можно было надеяться, что Помпея уцелеет. Но около восьми часов извержение Соммы удвоилось в силе. Раскаты грома не переставали раздаваться из глубины горы и в облаках вылетавших из нее водяных паров. За жгучими парами следовала страшная груда раскаленных докрасна пемзовых камней. Весь берег был покрыт мрачным облаком этих камней, которые сшибались в воздухе с ужасающим треском. Этот земляной дождь стал падать на Помпею.

Песочные часы, найденные свалившимися в Помпее и сохраняющиеся в неаполитанском музее, указывают четырнадцатый час пополудни, то есть два часа пополуночи. Стало быть, беда обрушилась над злосчастным городом ночью.

Эта ночь, казалось, никогда не кончится. Никто не видел, как назавтра загоралось утро: дождь из пыли и lapilli падал непрерывно, мрачил небо, и нельзя было узнать, начался ли день. Ужас царил в Помпее, но действия его легче вообразить, чем рассказать.

Разрушение Помпей и Геркуланума. Художник Дж. Мартин. 1822 г.

24 августа, то есть на другой день разрушения Помпеи и Геркуланума, землистое облако налетело на Стабию, неся с собою пожар и смерть. Последняя выброшенная Соммой пыль стала саваном несчастной Стабии.

Землистый дождь был столь част, что в семи милях от вулкана нужно было беспрерывно отряхиваться, чтобы не задохнуться. Полагают, что его доносило до Африки. По крайности он доходил до Рима, где стало темно днем. Римляне говорили: «Свет кончается. Или Солнце падает на Землю, или Земля подымается к Солнцу». Плиний Младший писал: «Нас утешала печальная мысль, что вместе с нами погибнет вся Вселенная!»

Во время этих страшных двух суток погибли семь городов и местечек: Геркуланум и его порт Ретина, Оплонт, Тагиан, Таурания, Помпея и Стабия.

Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы убедиться, что Стабия, или нынешний Кастелламаре, лежит как раз напротив Мизенского мыса. Кастелламаре и Сорренто лежат на одной из кос Неаполитанского залива, которого противоположную оконечность образует Мизенский мыс.

Плиний Старший находился в это время на Мизенском мысу в качестве, как уже сказано, начальника римского флота, наблюдавшего за африканскими пиратами. Итак, он один из первых заметил, что происходит на взморье у подошвы Соммы.

После обеда, 23 августа, его сестра первая известила его о необычном явлении, обнаружившемся над горою. Плиний, лежа на постели, занимался; отдохнув немного, по обычаю, на солнце, он тотчас встал и поспешил взойти на возвышенное место. Оттуда, глядя на море, он увидал исполинское облако, поднявшееся из кратера и словно плащом покрывшее все окружные поля. Начиналось извержение Везувия!

Для естествоиспытателя, всю жизнь описывавшего и комментировавшего различные чудеса, наблюденные всеми учеными до него, представлялся единственный случай увидеть чудо из чудес, быть очевидцем самого страшного из естественных явлений.

Спустившись к порту, Плиний приказал поскорее приготовить легкую галеру, решившись отправиться с несколькими людьми на противоположный берег, чтоб быть свидетелем извержения.

Его племянник был с ним в Мизене, занимаясь под его руководством литературными трудами.

– Можешь ехать со мной, – сказал он ему.

Но юный ритор не обладал такой страстью, такой любознательностью к изучению естественных явлений, как дядя. Ему, кажется, не очень-то хотелось подвергаться угрожающей опасности.

– Если позволите, – отвечал он – я лучше останусь в Мизене с матушкой. Я окончу извлечения из Тацита, которые вы поручили мне сделать.

Плиний решился отправиться один.

Он уже садился в галеру и держал в руках дощечку, чтобы записывать различные фазы явления, которое ехал наблюдать, как был остановлен суматохой, произведенной высадкой нескольких матросов и солдат, которые поспешно прибыли из Ретины, порта Геркуланума.

Эти солдаты явились просить начальника флота послать галеры на тот берег, чтобы забрать и перевезти гарнизон и матросов, а также помочь, если возможно, несчастным жителям. Плинию, решившемуся уже ехать, нечего было переменять своего намерения. Только вместо одной галеры он приказал изготовить несколько. Флотилия отчалила.

Он приказывал матросам грести сильней. Отдавая приказания, он, если замечал какое-либо движение или необычный факт, спокойно записывал или диктовал свои наблюдения.

Один из его друзей, богатый и ученый человек, Помпониан, жил в Стабии. На том берегу, в Стабии было безопаснее, чем в других местах, и можно еще было приставать судам. Поэтому решено было выйти на берег в Стабии; полагали при этом, что там удобнее всего будет забирать бегущих жителей, а также разведать о событии.

По мере приближения к берегу опасность становилась очевиднее. Пыль, падавшая на галеры, становилась все горячее. Затем стали падать черноватые камни. На берегу были груды камней, образовавшие раскаленные кучи, затруднявшие высадку.

В это время племянник Плиния, которого занятия «удержали на берегу», занимался в Мизене извлечениями из Тацита.

«Когда мой дядя уехал, – пишет он Тациту, – я принялся за занятия, помешавшие мне ехать с ним. Я взял ванну, лег и немного уснул, но сон был тревожный».

Храбрый молодой человек спал, в то время как дядя бесстрашно шел навстречу смерти.

Небольшой экипаж Плиния, пораженный ужасом, просил возвратиться на Мизенский мыс. Решимость оставляла самого Плиния. Он хотел было уже последовать совету кормчего, который умолял вернуться в Мизену, но эта нерешительность продлилась не долго.

«Фортуна благоприятствует храбрости, – сказал он кормчему. – Правь к Помпониану!»

Приказ исполнен, и через несколько мгновений высадились на стабийском берегу, изрытом землетрясением, сопровождавшим вулканическое извержение.

Первой заботой Плиния было отыскать своего друга Помпониана. Этот, в страхе грозившей городу опасности, приказал перенести всю мебель и богатство на принадлежавшие ему суда. Но противный ветер и волнение замедляли его отплытие.

Плиний находит своего друга в страхе. Он обнимает его, разуверяет и успокаивает. Чтобы совершенно рассеять его опасения, он приказывает отнести себя в баню и остается там некоторое время. Все это делает он с необыкновенным спокойствием.

После бани сели за стол. Несмотря на ежеминутно возраставшую опасность, Плиний за ужином был весел, как всегда. В окна Помпонианова дома был виден Везувий, весь в огне; на вершине вспыхивали молнии; вокруг же дома, Стабия и ее окрестности, были покрыты мраком, происходившим не от безлунной ночи, но от не перестававшей падать пыли. Когда Плинию указывали на молнии, вспыхивавшие над Везувием, он говорил:

– Это пламя не из горы выходит. Это горят оставленные жителями деревни.

Чтоб вполне успокоить своих хозяев, Плиний после ужина пошел в свою комнату. Он лег и заснул очень спокойно.

Его друзья, однако, не последовали его примеру. Они сидели в атриуме, укрываясь под портиком от падавших lapilli и пыли. В эту минуту Плиний спокойно спал, и в прихожей было слышно, как он храпит.

Смерть Плиния Старшего. Гравюра XIX в.

Между тем lapilli наполнили весь двор, и, проспи еще Плиний, ему бы не выйти из комнаты. Его разбудили. Он встал и присоединился к Помпониану, который не спал с друзьями всю ночь.

Что делать? Что было предпринять в эту страшную ночь? В доме остаться не смели, боясь, чтоб выхода не засыпало вулканической пылью. Притом дома тряслись так ужасно, удары землетрясения были так сильны и часты, что дома того гляди обрушатся. Не смели также выйти в поле: lapilli падали по-прежнему дождем.

Наконец, решились на это последнее. Вышли из города, закрыв предварительно головы подушками, привязанными платками.

Песочные часы показывали первые часы утра, но света не было видно. На поле стояла темная, страшная ночь; только порою вспыхивал огонек: то горящий газ выходил из растрескавшейся почвы.

Плиний предложил идти на берег, чтобы узнать, нельзя ли отправиться на судах. Но море волновалось с неслыханной свирепостью, и дул противный ветер.

Ехать на судах не было возможности. Смерть казалась неизбежной.

С стоической решимостью Плиний приказал разостлать покрывало на берегу. Он приказал принести воды, чтоб утолить жажду, и лег на земле, чтоб немного отдохнуть.

В эту минуту треснула земля, что всегда бывает в землетрясениях; в почве образовалась расселина, как раз подле Плиния и его испуганных друзей. Удушливый газ, вероятно, углекислота, азот или сернистый водород, стал выходить из трещины, распространяя сернистый запах.

Все пустились бежать. Плиний хочет следовать за остальными. Он пробует встать, опираясь на руки двух рабов. Газ, выходя из земли как раз в том месте, где он лежал, на нем сильнее, чем на других, обнаруживал удушающее действие. Плиний, старик и страдавший одышкой, был сильнее других подвержен действию газа: он задохся. Он упал на землю. Рабы бросили его, и он скоро умер.

Свет засиял над этими опустошенными местами только через три дня. Когда пришли поднять тело Плиния, то нашли его в положении спящего человека, покрытого плащом; платье нисколько не изменилось; лицо было столь же спокойно, как у живого.

Так умер Плиний Старший, поочередно бывший воином и писателем, адвокатом и натуралистом, адмиралом и обязанный роду своей смерти и своим сочинениям своей долгой славой, которую только в наш век решились уменьшить.