Аполлоний был назван современниками великим геометром. А между тем он жил после Архимеда и Эвклида, не считая многих других математиков, которые в предшествовавшие века прославились своими открытиями. Наука чистой математики была уже обширна, когда явились Архимед и Эвклид. Чтобы прославиться после них, когда едва сорок – пятьдесят лет прошло со смерти Архимеда, нельзя было быть обыкновенным геометром. Аполлоний и не был таким. Подобно великим гениям Древней Греции, он обнимал всю совокупность человеческих знаний. Он не был только отличным геометром, искусным астрономом: его считали также прекрасным писателем и ученым философом; он также считался замечательным поэтом и музыкантом. От его сочинений осталась только небольшая часть, но и ее достаточно, чтобы дать высокое понятие об его гении и состоянии геометрии у древних.

Подобно Фалесу, Пифагору и многим другим философам, прославившим Грецию и свой век, Аполлоний был родом из Малой Азии. Он родился в памфилийском городе Перге, около половины второго века до Р.Х., в царствование Птолемея Эвергета. Вероятно, он умер в Александрии, но неизвестно когда.

Аполлоний в Александрийском мусеоне. Гравюра XIX в.

Аполлоний, без сомнения, начал учиться в своем родном городе. Родители отправили его в Александрию, конечно, уже заметив в нем развитие природных способностей.

Афинский Лицей, столь процветавший при Аристотеле и его первых последователях, разрушался и скоро исчез вместе с последними проблесками философской свободы. Александрия в Египте сделалась центром, где мог развиваться если не с полной свободой, то с значительной независимостью духа, гений наук, вспомоществуемый всеми известными тогда средствами изучения и исследования. Туда-то направлялись отовсюду из Греции и Малой Азии юноши, любившие науку, для пополнения своих знаний. Более или менее долгое пребывание в александрийской школе было необходимо для упрочения известности геометра, астронома или философа.

В Александрии, под руководством последователей Эвклида Аполлоний приобрел необыкновенный навык к занятиям геометрией. Большая часть его юности прошла в изучениях и изысканиях великой трудности. Пятая и шестая книги его Конических сечений, например, доказывают необыкновенную мощь ума. Знай их Декарт, он бы благосклоннее отозвался о геометрии древних. Но в его время в Европе были известны только четыре первые книги Конических сечений Аполлония. Суждение Ньютона совершенно противоположно Декартову.

Жизнь Аполлония в Александрии должна была проходить тихо и покойно, как и других наставников, живших в знаменитом музее или посещавших его. После преподанных уроков математики он пользовался приятным отдыхом или в садах академии, или в обширных галереях, куда собирались беседовать и спорить. Или же он отправлялся в аудитории, чтобы присутствовать при какой-нибудь конференции о занимавшем его предмете.

Аполлоний, как замечено, был не только геометром, но и музыкантом, поэтом, оратором и физиком. При таком разнообразии сведений он мог найти много достойных его любознательности вещей и в Александрии и в ее окрестностях.

В своем сочинении О воспитании, из которого, заметим мимоходом, Ж.-Ж. Руссо много заимствовал для своего Эмиля, Плутарх, говоря об ученых, которых мы называем специалистами, сравнивает их с человеком, который поет постоянно одну и ту же песню, потому что не хотел научиться другой. Действительно, ум суживается, постоянно занимаясь одним и тем же. У древних этого не случалось. У них гармоническое развитие, при помощи энциклопедических методов, всех умственных способностей делало людей общительными, общественную жизнь приятной, непринужденной; беседа была общим удовольствием. Нынче всякий запирается дома и ищет средства уединиться от посторонних, часто даже от друзей. В древности жили на открытом воздухе, на форуме или в домашнем атриуме. Посещая развалины Помпеи, невольно поражаешься скудостью жилых домов и роскошью мест общественных собраний. Тогда любили жизнь в обществе. Тогда искали друг друга, беседа была общей отрадой.

Аполлоний, вероятно, говорил чисто, изящно, непринужденно, и предмет его разговоров был необычно разнообразен. Читая Конические сечения, видишь в нем математика; но в уроках философии, преподаваемых им в александрийском музее, он должен был рассматривать геометрию в совокупности с общей системой человеческих знаний. Цель древней философии, как видно из Платона и Витрувия, была связать каждую отрасль философской науки, с одной стороны, с изящными искусствами, а с другой – с целой природой. Поэтому излагаемые Аполлонием в залах музея уроки не должны были ограничиваться заключенной в узкие пределы специальностью.

Основной идеей древних греков было, что в природе все в связи со всем, что нет ничего уединенного и что в изложении человеческих знаний следует, насколько возможно, приближаться к строю природы. На этом-то начале основывалось у них энциклопедическое обучение, при помощи которого образовалось столько высокоталантливых людей, от Пифагора до Птоломея. Даже Гиппократ держался того же метода, группируя вокруг врачебного искусства все другие отрасли человеческих знаний: физику, астрономию, математику, естественную историю, философию, гражданскую историю, музыку и т. д. и объясняя, как каждая из них относилась к медицине.

Разительный пример приложения этой методы встречаем у Витрувия, славного зодчего, современного Августу:

«Невозможно быть великим зодчим, – говорит Витрувий, – если не обладаешь обширными и разнообразными сведениями, и необходимо, чтобы практика была постоянно связана с теорией.

Архитектор должен знать:

1) искусство писать, чтобы как следует вести свои записки;

2) рисование, чтобы чертить планы;

3) геометрию, чтобы уметь как следует употреблять линейку, циркуль, угольник, ватерпас, чтобы делать измерения, определять пропорции и т. д.;

4) оптику, чтобы судить о действиях света, и т. д. и т. д.;

5) арифметику, чтобы вычислять издержки работ, чтобы при помощи вычисления определять условия гармонии, которые одна геометрия указывает только несовершенным образом;

6) историю, чтобы знать происхождение и основание некоторых форм, некоторых архитектурных украшений, напр. кариатид и прочая;

7) философию, чтобы возвысить душу зодчего; чтобы ему, кроме необходимых положительных знаний по естественной истории, физиологии, гидравлике и т. п., иметь истинное понятие о нравственно и физически прекрасном, и т. д. Кроме того, без помощи философии зодчий никогда не поймет сочинений Ктезибия, Архимеда и многих других ученых, и т. д.;

8) музыку, чтоб уметь расположить медные сосуды, которые устанавливаются в ложах, под ярусами театра, сосуды, располагаемые в математической пропорции, по различию звуков, звуковых сотрясений и колебаний; сосуды эти устраиваются, кроме того, так, что, будучи точно математических и пропорциональных размеров, в аккордах и созвучиях они звучат в кварту, квинту или октаву и таким образом придают голосу актера звучность, чистоту и мелодичность. Есть множество гидравлических и механических машин и приборов, которых не построишь и не поймешь, если не знаешь музыкальной науки;

9) медицину, чтобы знать местоположения, климаты, качество воздуха и вод и т. д.;

10) правоведение, местные обычаи для постройки общих стен, крыш, сточных труб, клоак, для устройства просветов зданий, стока вод, свидетельства в качестве следующего человека, и т. д.;

11) астрологию, для постройки солнечных часов, для определения аспектов, для знания равноденствий, солнцестояний, планетных движений и т. п.».

«Encyclios Disciplina, – прибавляет Витрувий, – состоит из всех наук, как живое тело состоит из членов, внутренностей, органов; и те, кто с юности занимается науками, легко замечают отношения и сходства в различных вещах, общих всем наукам, всем искусствам, каждое из которых служит для легчайшего изучения других.

Конечно, и невозможно, да и не нужно для зодчего быть столь превосходным грамматиком, как Аристарх, или живописцем, как Апеллес, ни ваятелем, как Поликлет, ни врачом, как Гиппократ; но он не должен быть чуждым ни одной из этих вещей.

То, что сказано мною о зодчем, можно сказать о всяком другом художнике: невозможно успеть в каком-нибудь искусстве, не имея более или менее правильных понятий о других. Различим: ученый – тот, кто знает общие теории, специалист – тот, кто с общей теорией соединяет специальную практику в том или другом искусстве. Врач и музыкант могут одинаково хорошо говорить о пропорции движений артерий, о передвижении, о гармонии хоров; но, если требуется перевязать рану, вылечить больного, то позовут врача, а не музыканта; и если нужно устроить концерт, управлять оркестром, то позовут музыканта, а не врача.

Точно так же астрономы и музыканты могут равно хорошо рассуждать о гармонии вообще: гармонии небесных тел, гармонии музыкальной и т. д. Но если понадобится взяться за инструмент, произвести опыт, каждый займется своей специальностью».

Этой, описанной Витрувием, методе обучения следовали во всех больших школах древности, в Азии, Африке и Европе. Но пора нам возвратиться к Аполлонию.

Как только положение Аполлония в музее упрочилось, он женился. Неизвестно, в котором году произошло это, но у него был сын и звался так же, как отец. Это известно из письма Аполлония, которое приводим. Письмо писано к другу Аполлония, Эвдему, при посылке второй книги О конических сечениях.

«Я очень рад, если ты в добром здоровье, – пишет Аполлоний, – мое же здоровье посредственно. Мой сын, Аполлоний, которого посылаю к тебе, привезет тебе вторую книгу моего сочинения О конических сечениях. Прочти ее внимательно и прилежно и сообщи людям, достойным этого, именно же Филониду Эфесскому, если встретишь его в окрестностях Пергама. Особенно прошу тебя передать эту книгу Филониду, которого я представил тебе в Эфесе. Заботься о своем здоровье. Прощай».

Из этого письма видно, как древние извещали о появлении новой книги, когда не существовало ни печати, ни ученых сборников. Переписывали некоторые части сочинения и пускали их в ход при посредстве корреспондентов или друзей. После смерти Архимеда в Сицилии, Египте и Малой Азии появилось много высокоталантливых геометров. Подобно тому как Конон и Досифей, оба из Александрии, были корреспондентами Архимеда, Эвдем и Аттал из Пергама были корреспондентами Аполлония. Два последние, вероятно, были весьма замечательные геометры.

Эвдем, которому Аполлоний надписал три первые книги своих Конических сечений, умер раньше окончания этого сочинения, и последние пять книг автор послал Атталу Пергамскому, чтобы он распространил их, как было в обычае у философов и ученых того времени.

Смерть Эвдема, вероятно, сильно огорчила Аполлония; выражение этой горести можно бы надеяться найти в его письме к Атталу, если бы не было известно, что послания, находящиеся во главе его книг, несмотря на форму письма, суть маленькие предисловия, из которых он исключал все не заключавшее совета или полезного замечания. Вот что относится собственно к Атталу в предисловии, находящемся в начале четвертой книги Конических сечений:

«Три книги из восьми, написанных мною о Конических сечениях, я прежде посылал к Эвдему Пергамскому, чтобы он распространял их. Но Эвдем умер, и я решил остальные книги надписывать тебе и теперь посылаю четвертую книгу, согласно твоему желанию иметь какое-либо из моих сочинений».

В то время книги, особенно в Пергаме, составляли предмет значительной торговли. Эвдем, друг и корреспондент Аполлония, мог, стало быть, легко распространять книги великого геометра через книгопродавцев этого города.

Папп в своих Математических сборниках соглашается, что у Аполлония были необыкновенные способности к геометрии. Но он, кажется, не слишком-то уважал его характер. В самом деле, он изображает александрийского геометра человеком, завистливым к достоинствам других, с радостью пользовавшимся случаями унизить своих противников.

Монтукля в своей Истории математики без критики принимает это мнение Паппа. Он даже увеличивает это обвинение своим изложением. Такое суждение кажется нам несправедливым, и мы попробуем доказать, что оно ни на чем не основывается.

Во-первых, скажем, по какому поводу и в каких почти выражениях Папп нападает на автора Конических сечений, похвалив предварительно его необыкновенный талант.

В четвертом веке до Р.Х. некоторый геометр Аристей написал пять книг о Конических сечениях. Эвклид писал о том же предмете и воспроизвел, почти без изменения, четыре первые книги Аристея. Аполлоний в первых книгах своего сочинения излагает уже известные части и, подобно своим предшественникам, говоря о происхождении Конических сечений и их главных свойствах по отношению к осям, фокусам и диаметрам, заимствовал у них несколько теорем, но не как простой переписчик чужих сочинений, а как человек талантливый, который расширяет область науки. Папп согласен, что в следующих четырех книгах Аполлоний прибавляет новое к науке. «Ибо пятая книга, – говорит он, – в большей части излагает учение о наибольшем и наименьшем; в шестой говорится о сечениях равных и подобных конусов; в седьмой находятся теоремы, изобретенные и определенные с великой умственной мощью, и в восьмой – задачи относительно сечений конуса».

Вот что сделано Аполлонием. Но, к несчастью, Аполлоний при этом употребил выражение хотя и простое, но чреватое спорами и умственными битвами. Аполлоний говорит в третьей книге Конических сечений, что геометрическое место многих линий (например, трех и четырех) осталось неоконченным и что ни Эвклид, ни кто другой не мог пополнить его.

Это замечание Аполлония, в таком виде, без изложения причин или обстоятельств, породивших его, без сомнения неблагосклонно к памяти Эвклида. Но нельзя так дурно объяснять намерение Аполлония, и нам легко будет показать, почему.

На этого великого геометра при его жизни, как всегда на людей, стоящих выше своего века, нападали самым несправедливым и оскорбительным образом посредственные математики, которые не были даже довольно образованы, чтоб понимать его. Обвинение в заимствовании сыпались на него со всех сторон[101]. В первых книгах его сочинения отыскали теоремы, изложение которых было взято из Конических сечений Эвклида. Отсюда, несмотря на различение доказательств, предполагали, что Аполлоний присвоил себе четыре книги Эвклида. Без сомнения, в ответ на это обвинение он считал своей обязанностью показать, что не ограничился перепиской Эвклида, так как в книге Эвклида были неоконченные части, которые он должен был докончить.

Как бы то ни было, Папп, преданный ученик Эвклида, был обижен этой заметкой Аполлония. Это видно из того, как он желает извинить своего учителя. Он говорит сперва, что при состоянии, в каком находилась эта часть науки во времена Эвклида, этот последний и не мог пополнить неоконченных частей своей книги. Папп прибавляет:

«Эвклид в сочинении о Конических сечениях следовал Аристею, писателю, хорошо знавшему этот предмет, и, уважая открытия этого писателя, он не желал ни переиначивать его сочинения, ни превзойти, ни исправлять его; в самом деле, Эвклид был добр, ласков и вежлив ко всем, и в особенности к тем, кто увеличил область математики или кто мог расширить какую-либо часть ее. Не только не был он к ним враждебен, но внимателен, предупредителен, и т. д.»[102].

Очевидно, что Папп, выставляя здесь прекрасные и благородные качества Эвклида, желает дать понять, что они были противоположны качествам Аполлония. Но на чем основывает он свое, более чем строгое по-нашему, суждение, которому легкомысленно следует Монтукля, говоря, что Аполлоний, «завистливый к достоинству других, охотно пользовался случаем их унизить»? Единственно на простой заметке, цель которой Паппом дурно понята? Если бы Папп знал против Аполлония какой-нибудь более важный и обстоятельный факт, он, конечно, не преминул бы привести его. Папп заслуживает в этом случае более сильного порицания, чем то, какому он подвергает Аполлония. В самом деле, помещая в серьезном сочинении обвинение, способное очернить в глазах потомства характер великого человека, непозволительно не основать такого обвинения на несомненных доказательствах. Мы полагаем, что Аполлоний, бывший несомненно выше Эвклида по таланту и сочинениям, не мог быть ниже его по характеру. Сознание своего гения и ничтожное чувство низкой зависти кажутся нам несовместными в одном и том же человеке.

В царствование Птолемея Эвергета и его сына Птолемея Филопатора науки и искусства, поощряемые и поддерживаемые щедростью просвещенного правительства, блистательно развивались в Египте. Ученым александрийского музея поручалось от времени до времени посещать главнейшие города Малой Азии и Греции, чтобы отыскивать художественные и ученые редкости и книги. Александрийская библиотека в это время значительно увеличилась по числу книг и оригинальных рукописей, купленных за дорогую сумму. Без сомнения, Аполлоний, принадлежавший к ученым музея, отправлялся по поручениям вместе с астрономом Эратосфеном и грамматиком Аристофаном и в разных городах посещал книгохранилища, астрономические обсерватории, живописные и скульптурные галереи, знаменитых ученых, геометров и философов. В самом деле, из его Письма к Эвдему мы видели, что во время путешествия в Эфес он познакомил своего друга с геометром Филонидом. Если б до нас дошли все его сочинения и письма, мы, без сомнения, знали бы, что он путешествовал не только по Малой Азии и Египту, но также по Греции или по меньшей мере посетил Афины, этот славный город, где гений искусств и наук некогда столь ярко блистал, и древние памятники которого, за недостатком людей, возбуждали столько блестящих воспоминаний. Вспомним, что Аполлоний был не только великий геометр, но также поэт, музыкант и философ.

Трактат О конических сечениях – одно из последних его сочинений. Первые четыре книги дошли до нас в греческом подлиннике; три следующие – в арабском переводе; они были переведены на латинский около середины семнадцатого столетия. Восьмая книга, которая казалась совершенно потерянной, восстановлена Галлеем (латинское издание 1708) по указаниям, извлеченным из Лемм Паппа, подобно тому как в наше время Поризмы Эвклида восстановлены Шалем.

Мы хотели бы дать понятие о содержании сочинения Аполлония О конических сечениях, но нам пришлось бы воспроизводить придуманные им чертежи, что далеко бы удалило нас от предположенной цели.

Аполлоний, кроме Конических сечений, написал много сочинений об анализе и геометрическом построении. Папп, Евтокий и другие толкователи и комментаторы сохранили многочисленные отрывки из них.

«Мы полагаем, – говорит Балльи, – что Аполлоний мог быть изобретателем способа проекций. Мы не видим, чтобы в истории математики раньше этого времени шла речь о них. Невозможно сомневаться, что этот способ принадлежит Александрийской школе, судя по приложению его к усовершенствованию солнечных и стенных часов. Его можно приписать только гению Архимеда или гению Аполлония; и нам кажется, что сиракузский геометр совсем не прилагал к астрономии геометрического духа, который блещет в других его работах. Мы видели, что он придумал и исполнил с великим остроумием наблюдение над диаметром Солнца; но мы не видим, чтобы он в каких-нибудь других случаях старался объяснять астрономические явления[103].

Так как специальные трактаты, в большом числе существовавшие в Греции в четвертом и пятом столетии до нашей эры, все потеряны, то невозможно точно определить, каких именно открытий и изобретений первая мысль принадлежит собственно Архимеду, Аполлонию или позднейшим геометрам. Часто предполагали, что такой-то геометр изобрел новую теорию, а он только возобновил в другой форме теорию, задолго до него существовавшую. Мы знаем только наименьшую часть открытий и памятников древней цивилизации. Другая часть, может быть, важнейшая, потеряна навсегда. Когда какая-нибудь цивилизация отживает свой век, гениальные произведения искусств и наук искажаются и порой совсем исчезают, особенно если язык, бывший полнейшим выражением гения цивилизации, перестает существовать.

Аполлонию приписывали изобретение эпициклов. В системе, в которой Землю предполагали неподвижной в центре мира, между тем как Солнце, планеты и звезды обращаются вокруг нее, трудно было объяснить стояния и возвратные движения планет. Полагали, что эта трудность разрешится, если предположить, что каждая планета вращается по малому кругу, центр коего описывает вокруг Земли другой большой круг. Малый круг, по которому вращалась планета, назывался эпициклом или побочным кругом. Аполлоний показал, что не будет возвратного движения, если радиус эпицикла не больше, по отношению к радиусу больших кругов, скорости центра эпицикла по отношению к скорости планеты.

Феон Смирнский заметил, что Платон в одном месте своего Государства выражается так, как будто бы астрономы его времени объясняли возвратное движение и стояние планет или при помощи сфер, или при помощи малых кругов, которые были аналогичны эпициклам.

Поистине странно, что ни один древний астроном, ни один геометр не подозревал, что небесные тела в своем поступательном движении следуют по иным кривым, а не по кругу. По-видимому, что понятие об эксцентриках могло привести Аполлония или Гиппарха к мнению, что линия, описываемая видимым вращением Солнца, может быть лучше представлена весьма удлиненным эллипсисом, чем кругом. При изучении истории наук часто случается замечать, что совершенное невежество при изыскании истины меньше уклоняется от нее, чем прямо ей противоположные предрассудки. Если б древние не были столь сильно убеждены, что небесные тела описывают круги, они, вероятно, за 18 веков до Кеплера открыли бы первый из трех великих астрономических законов, то есть истинную форму кривой, по которой движутся планеты.

Аполлоний, кроме трактата О конических сечениях, написал много других сочинений, которые ныне известны только по заглавиям, кратким изложениям и некоторым отрывкам. Эти сочинения (по Паппу Соll. math.) следующие: de Sectione rationis, de Sectione spatii, de Sectione determinata, de Tactionibus, de Inclinationibus, de Loch planis. Каждое состояло из двух книг.

Первое (de Sectione rationis), которого Галлей, как уже замечено, обнародовал в 1708 г. латинский перевод, дошло до нас только в арабском переводе. Второе (de Sectione spatii) восстановлено Галлеем по указаниям Паппа. С своей стороны, Роберт Симсон, любивший древнюю геометрию, восстановил трактат de Sectione determinata.

Монтукля, на основании Евтокия, предполагает, что Аполлоний получил большее приближение отношения окружности к поперечнику, чем Архимед. Птоломей приводит несколько остроумных теорем из Аполлониева трактата О стояниях и возвратных движениях.

Из этого перечня, весьма неполного, можно судить, что работы великого александрийского геометра были весьма обширны и что, несмотря на всю его изобретательную способность и трудолюбие, они должны были занять большую часть его жизни. Если к этому прибавить занятия его, как члена музея, заботы о семействе, обязанность хоть изредка являться при дворе, посещать и принимать знакомых и т. п., то придется убедиться, что время для него было дорого и что ему почти некогда было не только отдыхать, но даже побеседовать о человеке, мире, первичной причине – любимые темы бесед древних.

Тщетно мы стали бы искать подробностей о семействе и личности Аполлония. Из Евтокия[104] видно, что Ираклий написал жизнь Архимеда и Аполлония. Не существует ли это сочинение теперь в какой-нибудь арабской библиотеке? Трудно сказать. Итак, относительно биографии славного геометра мы принуждены довольствоваться приведенными выше отрывками из Паппа, да тремя-четырьмя письмами, которые почти все относятся к некоторым специальным вопросам Конических сечений. В этих посланиях, без сомнения предназначавшихся для обнародования, Аполлоний почти ничего не говорит о себе лично. Едва мимоходом он упоминает, в каком состоянии духа или тела он находился во время писания. И ни слова ни о семействе, ни о своем положении.

Следующий отрывок из Письма к Эвдему любопытен в некоторых отношениях.

«Если ты здоров, – пишет Аполлоний, – и все идет согласно твоему желанию, я радуюсь. И для меня все идет довольно счастливо. В то время как оба мы были в Пергаме, я видел, что ты желаешь узнать написанное мной сочинение О конических сечениях. Вот почему посылаю тебе первую книгу оного, просмотренную и исправленную. После ты последовательно получишь другие, когда я буду более спокоен духом. Ты знаешь причину, заставившую меня предпринять составление этого сочинения о вопросах, предложенных мне геометром Навкратом в то время, когда он жил с нами в Александрии: я тебе говорил об этой причине и не думаю, чтобы ты ее забыл. Ты знаешь, почему я, работая над этими восемью книгами, спешил сообщать ему каждую часть работы по мере окончания. Правда, усердие моих исправителей было меньше скорости, с которой он плыл; но все, что приносили мне переписчики, я сообщал ему, а равно и все, что случалось написать вновь. И вот почему я пользуюсь теперь случаем обнародовать части, просмотренные сообща мною и геометром Навкратом и т. д.».

Мы привели из этого послания часть, относящуюся к биографии; остальное более относится к истории самой науки, чем к истории автора. Из слов «когда я буду спокойнее духом» видно, что во время писания этого послания он был смущен, взволнован, вероятно, какой-нибудь интригой или бесстыдной клеветой вроде той, что он присвоил труды Эвклида или желал отнять у Архимеда славу некоторых изобретений.

Зная внутреннюю жизнь академий, зная, как она часто бывает возмущена соперничеством самолюбий, легко понять, что некоторые клеветы, распущенные по Александрии, могли беспокоить Аполлония и даже, до некоторой степени, подвергать опасности его положение в музее. Часть письма, где он напоминает Эвдему причины, заставившие его обнародовать свое сочинение в то время, когда геометр Навкрат посетил его в Александрии, и тщательность, с какой они вместе пересмотрели это сочинение, заставляет нас думать, что дело шло, чтоб ответить обнародованием восьми книг на какую-нибудь клевету вроде тех, о которых мы уже говорили.

Интимная переписка Аполлония и Эвдема может быть доставила бы нам любопытные данные насчет жизни Аполлония, александрийского музея и тогдашней ученой публики, если бы эта переписка дошла до нас.

По Галлею, Аполлоний умер при Птоломее Филопаторе, около 205 года до Р.Х.