Все построждественские весенние дни Адольф Ильич находился в скверном душевном состоянии. Образ Софи теребил всего его изнутри, не пропадая ни на минуту. Даже сны были как-то связаны с ней. Просыпался он тоже с мыслею о Софи. Расстояние и время не сыграли той медицинской роли, на которую израненное сердце художника рассчитывало. Легче не стало. Как раз наоборот… А тут еще и иная проблема возникла перед ним. Все сильнее и сильнее ощущалось беспокойство по другому поводу. Князь потихоньку стал догадываться, что Васю родные не отпустят более в город, и он не сможет вернуться. И это сейчас, в такой важный момент, когда зерна, брошенные им на эту чистую плодородную почву вот-вот должны прорости. Мальчику Васе ни в коем случае нельзя прервать начатое обучение, из него выйдет талантливый художник, возможно, более чем талантливый. Князь привязался к мальчику. С ним было легче хоть немного отстраняться от дум и тревог, мешающих нормально жить и творить. Но главным было передать свое мастерство, навыки и знания тому, кто отроду талантлив и желает все это воспринять. Кроме того князь почувствовал, что в нем самом проснулся учитель, способный умело передать необходимые знания.

В тот день, когда Софи попыталась увидеть князя, оставила ему записку на дверь и напрасно дожидалась, Адольф Ильич был в пути. Он выехал уже утром того же дня за некоторое время до ее прихода. Дорога к колхозному имению, где проживали родные Васи проходила через город Гатчину. Взяв кое-что из дорожного платья, а так же складной мольберт и прочие необходимые предметы, туда и направил свои стопы князь, решив, что надо попытаться убедить родителей мальчика дать возможность продолжить обучение сына. Однако, приблизившись к Гатчине, он неожиданно решил, сойти с курьерского и, наняв подводу, отправился на старом Запорожце в бывшее имение своих родителей колхоз «Путь к коммунизму», что прятался где-то в двадцати верстах от города. Эта мысль пришла князю в душном вагоне ибо сердце чувствовало приближение родных окраин: вспомнились детские счастливые и безмятежные дни, проведенные на воле среди природы и живописных мест. Так уж случилось, что его детство было перечеркнуто карандашом судьбы на две неравные половины. Потеряв родителей, пришлось проститься и с этими красотами. Увы, чужие люди давно уже владели утраченным этим островком детства князя. Пользуясь оказией, решил он хоть глазком увидеть дом родительский, сад и пруд, а уж потом продолжить свой путь. Мужик, взявшийся отвезти питерского барина до колхозного имения «Путь к коммунизму», словоохотливым не был и вообще был мрачен, но князь и не нуждался в беседах. Он жадно следил за проносящимися мимо холмами, полями с рощами и лесами, пытаясь вспомнить эти места. Наконец с вершины небольшого холма, что возвышался над речкой, показались знакомые до боли соломенные крыши крестьянских домов, сад и сама колхозная усадьба – та же, какой ее князь помнил всегда. Он отпустил мужика с подводой и остался на этом высоком холме. Недолго простояв и успев впитать в себя эту красоту отрадную вместе с воздухом и дымом, князь наконец очнулся. Руки его потянулись к дорожному мешку, извлекли оттуда мольберт, бумагу и вязанку карандашей, обмотанную бечевой. На белом матовом листе вскоре стало появляться художественное отраженье того, что открывалось взору Адольфа Ильича, будило его память, проникало в сосуды и теребило сердце, заставляя его биться часто от этого восторженного волнения. За работой князь и не заметил, как время приблизилось к полудню. Он намеревался в тот же день продолжить свой путь. Однако этим планам помешало одно происшествие. Неожиданно к подножью холма, где протекала река, из-за поворота тихо появилась и подошла небольшая лодка. В ней с веслами в руках сидела девушка лет шестнадцати-семнадцати. По всему было видно, что была она из благородной семьи, хоть и провинциальной. Вся одежда на ней была белого цвета – и белая шляпка с голубой лентой, и легкое весенне-летнее платье, и короткие кружевные перчатки. И вообще вся она изящно смотрелась на фоне сверкающей от солнечных лучей золотисто-синеватой воды словно белая лилия. Даже лодка с веслами тоже были выкрашены в яркий белый и светлые голубые цвета. Адольфу Ильичу показалось странным, что девушка правила лодкой сама. Не было сопровождающей прислуги, близкого родственника или какого-нибудь влюбленного студента-ухажера. Так ведь не принято в их благородном обществе, – пронеслось в голове князя. Поравнявшись с князем, барышня перестала грести, отпустила весла и задумалась о чем-то. Адольфа Ильича, стоящего на холме, она не замечала, не отрывая взгляда от воды. Благодаря медленному течению, лодка почти оставалась на месте. Некоторое время девушка сидела неподвижно и смотрела в воду. Что-то тревожное было в этой печальной позе и во всем облике девицы. Князь готов был отложить свою работу и поставить чистый бумажный лист – такое должно непременно запечатлеть на холсте, не нынче, так позже. Однако он не решался шелохнуться, следя за тем, что произойдет дальше. Неожиданно поза девушки изменилась, появилась некая решительность и готовность, она распрямилась и стала подниматься. Лодка зашаталась, вода вокруг потеряла глянец, и круги стали испуганно разбегаться во все стороны. «Что она затеяла? Ведь того гляди спасать придется девицу», – подумал с тревогой князь и решил на всякий случай сойти с холма поближе к берегу. Не успел он добраться до края воды, пройдя через кусты, как вдруг раздался всплеск воды. Барышня успела-таки совершить то действо, в которое до последнего момента князь слабо верил. По счастию он уже был рядом, почти вовремя сообразил сойти вниз, и бросившись в холодную воду, в считанные секунды оказался вблизи плавающей на поверхности шляпки. Зачем-то он схватил головной убор и спас первым, бросив в лодку. «Что ж со мной, – мелькнула короткая мысль. – Растерялся что ли ты, брат?». Тотчас он собрался с силами, наполнил легкие воздухом и нырнул в черную глубь омута. Утопленницу удалось увидеть сразу. «Нашлась бы она так сходу в темных этих водах, ежели б не белое платье?» – подумал князь, поднимая девицу со дна. К счастью глубоким омут не был. Через несколько мгновений оба – и спаситель, и утопленница – показались на поверхности воды и тотчас поплыли к берегу. Барышня, однако, была уже без признаков сознания, но князь сумел в кратчайший срок доставить свою ношу на сушу. Не прошло и четверти часа, как мокрые ресницы несчастной барышни, лежащей на берегу задрожали и румянец появился на щеках. Перед этим князь хлопотал как умел, чтобы привести девицу в чувство. Будучи еще в полусознательном состоянии, она надолго раскашлялась. «Слава Ленину, останется жива», – перезвездился про себя князь. Вскоре тело ее успокоилось, кашель стих. Она осталась лежать – мокрая, жалкая, платье перепачкалось и перестало уж быть таким белым, как давеча было, волосы спутались, но лицо расправилось от судорог кашля и восстановило свою нежную почти детскую красоту. «Вот и еще один сюжетец для картины», – подумал с печальной иронией князь, сам мокрый с головы до пят. Барышня, открывши глаза, некоторое время молча смотрела на синее безоблачное небо. Князь ждал, выжимая на себе мокрую одежду по краям. Казалось, что девушка не видит кроме неба ничего, но она вдруг тихо и спокойно произнесла:

– Отчего это на вас черная одежда? Какой же вы доктор? Или вы волшебник?

– Я не волшебник и не доктор, милая барышня, я – художник.

– Художник? Как странно…

Тут она, наконец, повернула лицо к своему спасителю и глаза оглядели всего его с ног до головы.

– Вы совсем мокрый. Мокрый художник. Никогда не видела. И мокрый доктор – это тоже было бы комично. А, я кажется догадалась: вы должно быть в воду упали, – сказала она и рассмеялась. Тотчас девушку охватил новый приступ кашля, а смех при этом не прекратился. Только что она хотела свести счеты с жизнью, а нынче хохочет. Или это нервное? – промелькнуло в голове у князя. Он хотел что-либо предпринять. Но она, держа ладонь на груди, замотала головой, а другой рукой не дала ему приблизиться, держа ее ладонью вперед пред собой. Когда приступ успокоился, князь попытался осторожно расспросить о том, что случилось.

– По всему видно, душа ваша нежная, хрупкая, нетерпеливая и не готова к боли, коль вы решились на такое.

– А может быть я случайно свалилась с лодки. Захотелось сквозь воду увидеть, что там на дне происходит. Жутко интересно…

– Лукавите. Я наблюдал за вами.

– Ах, как вам, право, не стыдно, – наигранно возмутилась барышня. – Я маменьке пожалуюсь…

– Загорелось же вам… И что, вы думаете, на дне было бы лучше? Я вас там видел – в черной этой мути. Здесь вы смотритесь несравнимо лучше. Я даже готов вас тотчас нарисовать. Такой вот, какая вы сейчас есть.

– Этак вот сразу? Ого! Вы грозите мне понравиться. По всему видно, вы такой же чудак, как и те, что вроде меня. Только я, в отличие от вас, все же не чудак, а чудачка. Так-то вот. Значит, нарисовать… Такую вот мокрую курицу? Гм… Идея неплохая. Кстати, а я ведь без вашей помощи могла бы превратиться в русалку. А вы мне не дали. Вообще-то я должна на вас обидеться. Теперь я вместо русалки мокрая курица и даже нисколько не стесняюсь быть такой в присутствии мужчины.

– Простите. Действительно, вас верно смущает моя близость, а я об этом как-то не подумал, – спохватился князь и стал смотреть в сторону. – Право, теперь уж не до этих приличий. Все равно, что доктору, которому приходится спасать пациентку… Впрочем вы должны меня понять. Но смею ли я оставить вас и уйти?

– Не бойтесь, со мной ничего больше не может… Пропала боль. Пропала. Как ни странно. Чудеса какие-то. Будто год прошел или два. Обязательно ли надо всегда в воду бросаться и превращаться в некое мокрое и грязное существо, чтобы избавиться от душевных болей? Видно стоило того… А вы не смущайтесь. Мой истерзанный вид и меня саму уже не сильно волнует. Чай не на уездном балу. Чего уж теперь стесняться, коль вы давеча почти доктором назвались. Пришли к больной, мокрой, еле живой деве. А она еще и песком речным вся перепачкана, волосы – мочалка. Ой, нет ли рака в волосах – я их боюсь. Вздор это все, пустое. Главное, что я жить опять хочу, представьте. А все остальное… Хотя, видела б меня маменька в таком виде рядом с взрослым мужчиной. Она бы рухнула на земь от ужаса. А, кстати, у художников бывают имена?

– Простите… Зовут меня Адольфом Ильичом. Хотя… кличут многие князем, ибо есть в крови княжеское что-то. Да я и сам привык, так короче. Я из Петербурга… А вас, барышня, изволите величать просто русалкой или…

– Только не скажите курицей. Не вздумайте… А не хотите русалкой, так зовите Софи. Это мое земное имя.

– Что? – встрепенулся удивленный князь. Так вас зовут Софи?

– Что ж вас так удивляет? Редкое имя, никогда не слышали?

– Напротив, я знаю… Есть даже знакомые… – смутился он и покраснел.

– А мне мое имя перестало нравиться. Лучше бы русалка… Слушайте, князь, а ведь как это было бы неплохо все же – жить с рыбьим хвостом. По вечерам подплывать к берегу, петь печальные песни, завлекать ими красивых юношей в омут. Какого вы мнения? Во всяком случае это лучше, чем жить с куриным жалким хвостиком. Конечно, конечно, не всем дано, не каждой деве удается, бросившись с лодки в омут, перевоплотиться в иное существо. Но я бы точно обратилась в русалочку. Такие как я не тонут. Они превращаются в морских фей и мстят потом мужчинам за все… За то, что… Нет, нарисуйте меня решительно русалкой. Я требую.

– Извольте… Как хотите… Почему бы нет… Только боюсь, не простудитесь ли вы. Я и сам могу расчихаться вскоре. Зря я предложил вам…

– Нет, нет, я не заболею, уверяю вас. Русалки не болеют. Иначе они непременно посылали бы за доктором. А доктора, в особенности молодые, пропадали бы после таких визитов словно кошельки, оставленные без присмотра. Жены бы их напрасно дожидались. Хотя в моем случае, сознаюсь, было исключение. Это правда, я немного была не в себе – о это и у русалок случается. Но крайне редко. В основном они только и боятся жары да света. А я вас, представьте, пощадила. И с чего это? Может быть потому, что вы и художник, и доктор одновременно. Захотелось мне на холст к вам попасть. Так что у нас мало времени. Я начинаю высыхать. Рисуйте. То есть лечите. Такое солнце, оно скоро высушит нас с вами или спалит, и тогда вы не успеете, ибо мы оба превратимся в пепел и разлетимся по ветру.

– А ваши родные? Они наверно беспокоятся о вас? – спросил князь, чуть испугавшись ее эйфоричных и запутанных речей. – Может лучше вам вернуться домой, поменять платье и согреться горячим чаем? А уж потом…

– Никто пока не ждет. Сегодня я без присмотру… Папенька с маменькой в город уехали на целый день. На прислуг меня оставили, а я им соврала, что в нашем саду буду гулять и лежать в гамаке с книжкой. А я из саду-то и сбежала через тайную калитку. Ничего, вернусь домой – успею себя в порядок привести. Смотрите, князь, мою лодку причалило к берегу. Прошу вас, спасите судно, пока его снова не унесло в открытое море. Там на дне осталась моя книга, а в ней письмо с запиской. Принесите, будьте добры, я вас покорнейше прошу. Записку мою нужно съесть живьем, чтобы никто о ней не узнал. А вот книга… Она мне дорога. Там на полях и пустых страницах множество чьих-то рисунков. Какой-то мальчик их нарисовал. Книжку я эту нашла когда-то давно-давно в нашем чулане. Я была ребенком, но уже умела любить не только маменьку с папенькой. Я влюбилась в эти картинки. Я и мальчика этого все пыталась представить и даже, наверно, полюбила, не встретив ни разу и не зная ничего о нем. Но то была детская любовь. Это была моя тайна. Впрочем, зачем я вам об этом. А нынче… – чуть с грустью сказала девушка и замолчала ненадолго. – То, что произошло… Это какая-то болезнь, корь или ангина, а не любовь. Это мой учитель… Батюшка выписал фортепьяно из города и нанял мне приезжего учителя музыки. Он у нас прожил с полгода. А я будто бы больною сделалась, видя его каждый день и находясь рядом с ним. Вчера он внезапно уехал, оставил нас. В городе у него оказалась невеста… Собственно и вся история. Нет, нет, больше я не брошусь ни в какие омуты. Я как будто проснулась… Очистилась в воде от всего этого… То есть… Ах, да, мое перепачканное платье, – звонко засмеялась она. – В общем, вздор это был, а не чувство.

– Извольте, я сбегаю. Я мигом. Затащу лодку на берег и вернусь, принесу ваши вещи. А вы… Вы лучше подальше от воды-то…

– Да не бойтесь вы… Вы же видите, как мне весело стало. Ой, смотрите, у вас на плече Ильичева коровка, – воскликнула она и, сняв козявку с плеча князя, запела: – Ильичева коровка, что завтра будет, дождь или солнце? Смотрите, князь, полетела…

Адольф Ильич оставил девушку и нерешительно отправился выполнять ее просьбу. Лодка причалила к берегу и была совсем рядом, в двух шагах. Все это время он лихорадочно соображал, что ему необходимо делать. Вести девушку домой или тотчас писать с нее русалку или мокрую курицу? Как быть с планами продолжить путь? Где-то надо найти подводу. Затащив лодку на песчаный берег, он взял лежащую на дне книгу и захватил заодно шляпку, успевшую высохнуть. Взглянув мельком на обложку книги, князь вздрогнул, словно от электрического удара. Книжка была до боли знакома. Он читал ее когда-то в детстве. Как это могло затеряться в его памяти? Любимая книга его детства, забытая и потерянная. Ганс Христиан Андерсон «Русалочка». Так вот в чем дело? – подумал Адольф Ильич, вспомнив странные разговоры несостоявшейся утопленницы. Среди страниц действительно выглядывал конверт, видимо предсмертное письмо впечатлительной барышни. Несколько страниц книги князь успел пролистать. Они были разрисованы чьей-то детской рукой сюжетами повести. На полях красовались зеленые русалки, принцы, корабли, дворцы, прибрежные скалы и пальмы. Боль охватила князя всего изнутри. Он понял суть произошедшего: девушка Софи, спасенная им, проживала в колхозной усадьбе, принадлежащей когда-то его отцу, где сам он – князь – провел первые счастливые годы своего детства. Она случайно нашла эту затерявшуюся в каком-то темном углу книжку, и вот теперь «Русалочка» – книга с собственными детскими рисунками князя оказались у него самого в руках. Адольф Ильич не смог удержаться и перелистал остальные страницы. Сердце его сильно застучало. Рисунки князю понравились. Молодец ты, брат, – похвалил он сам себя и тотчас с грустью вспомнил о своем ученике Васе, ради которого он отправился в это путешествие. Возвращаясь обратно, князь обратил внимание на то, что девушка Софи уже успела подняться на холм, и с интересом рассматривала начатую Адольфом Ильичем работу.

– О, вы спасли мою шляпку тоже? Ура! – воскликнула Софи, когда князь возвратился, и сразу же покрыла ею голову. – Слушайте, а вы, оказывается, гений… Это я не про шляпку, а про ваш рисунок. Только с чего это вам вздумалось проделать такой путь, забраться сюда на эту горку и выбрать для ваших художественных идей нашу усадьбу? Отчего вы шпионите за нами? Странно. И вообще, откуда вы взялись? Кто вас прислал сюда. Не изволите ли объяснить, милый сударь.

– Я… я… Собственно случайно, ехал в другое место, ошибся дорогой, а подводу отпустил. Тут вот и остался, место красивое, – затруднился с объяснением Адольф Ильич, на ходу сочинив эту полупонятную и неубедительную историю своего появления вблизи колхозной усадьбы. Девушка чуть насмешливо посмотрела ему в глаза и не стала требовать более внятных объяснений. По всему было видно, что она не поверила ему. Князь же подумал, что признайся он ей, кто на самом деле, что он и есть тот самый мальчик, разрисовавший когда-то лет двадцать назад цветными карандашами найденную ею книжицу, то от впечатлительной и эмоциональной барышни можно будет ожидать ни сегодня-завтра все что угодно. Утопив в омуте чувство к учителю музыки своему, разбудит детскую свою первую любовь и превратит в истинную вечную, ибо круг замкнулся и звезды так сошлись. Ведь это же он – виновник ее детских грез. Что ж, лично мне ради безопасности девицы от этой сказочки надо бы драть, как от пороха, брошенного в печь. И пока не поздно, – с некоторой даже горечью подумал Адольф Ильич, понимая, что история эта в некотором роде невероятна и для него самого, не смотря на то, что сюжет развивается по-иному, чем в «Русалочке». Алые паруса да и только. Для любого позитивно настроенного сказочника было бы логичным продолжить тему воображаемого и вдруг ожившего принца и тем осчастливить несостоявшуюся эту русалочку. Но он-то не сказочник. Не совсем… Впрочем для принца он еще пожалуй и староват. А вот она, впечатлительная эта девица без здравого пока смысла в голове… Ей эта разница в возрасте нипочем. Удивительное стечение обстоятельств таким юным особам может статься судьбоносным, сказочным и волшебным возгоранием до небес пламени томящихся в плену грудной клетки надежд, грез, детских впечатлений и мечтаний. А ежели он – стареющий принц – после всего этого холодно скажет: простите, милая барышня, рады бы, да никак не получится поучаствовать в этом представлении сказочном. Сердце мое, увы, не свободно. Да и разница в возрасте опять же… И оставит он ее с этим очередным разочарованием, и проснется новая боль в той же самой ранимой несозревшей душе еще сильнее прежней. Только теперь это будет его вина. Этак и действительно еще попадется она в сети к какому-нибудь рыбаку и хвостом своим русальим биться будет о дно его рыбацкой лодки. Вот и еще одна картинка – надо б тоже на холст. Нет, я на роль принца уже не сгожусь. Ей вон сколько – ребенок поди. Нашему брату уже не нужно этих искусственных перевоплощений и жертв. Вот если бы не знать другую Софи… Да быть бы… ну не принцем, так хоть сыном партийного вождя какого-нибудь, да помоложе годков на десять. Тогда может быть… Увы, лучше ни в чем не признаваться деве этой, как бы ни хотелось. Уйти нужно и как можно быстрее. Уйти посторонним человеком, как и пришел.

Князю хватило часа, нескольких карандашей и своего мастерства, чтобы пустой бумажный холст ожил и чудесным образом превратился в картину из сказки. Русалка с лицом спасенной им девы, бьющаяся в сетях рыбака.

– Не имел чести быть представлен вашим родителям, да и побаиваюсь этого, ибо не знаю, какого они нрава. Советую все же спрятать эту картинку от греха подальше до поры до времени, – усмехнулся довольный своей работой князь. – А мне лучше уж в любом случае батюшке с матушкой вашим на глаза не показываться. Ильич знает, что могут подумать. Пойду я, барышня… Пора мне…

Девушка Софи в это время стояла за его спиной и неподвижно вглядывалась в рисунок. Она в течение многих минут не произнесла ни одного слова.

– Нет, я так не могу… Я потом, дома, одна, сама… – странным голосом потом сказала она, больше уж не смеясь. – Я на лодке обратно доберусь. Не бойтесь. Теперь, право, нечего за меня бояться. Я вам благодарна. За все благодарна. Я уж верно через полчаса смогу послать нашего Архипа к вам, он отвезет на станцию. Ждите здесь и не уходите никуда. Простите меня только…

И грусть, и облегчение почувствовал Адольф Ильич, когда белая лодка пропала за высоким берегом, заросшим дебрями кустов на изгибе русла реки. Как Софи причалила, как вернулась в дом с холма не было видно. Князь подождал немного, собрал свои вещи да и отправился пешком восвояси. Не прошел он и версты, как его, бодро идущего, нагнал старенький грузовичок и приостановился. Из кабинки выглянул морщинистый и сероватый мужичонка с хитроватым крестьянским лицом, в драном армяке и зимней, не смотря на жару, шапке. Он чему-то посмеивался и хитро мигал маленькими слезливыми глазками.

– Ну что, человек ходит, Ильич водит? – вместо приветствия он обратился к князю вопросительно пословицей и опять подмигнул.

– Да вот, брат, не дождался я стало быть тебя. Решился сам идти. Думал, может и не приедешь вовсе.

– Ездил Емеля, да ждать его неделя, – засмеялся мужичок, снял шапку, вытер ею вспотевшее лицо и снова водрузил на свою полуплешивую голову.

– Что, барыня молодая послала? Как она? Здорова ли?

– Ильич поберег вдоль и поперек. Она Ленина бранит, а Ленин ее хранит.

– Так-то ты, значит, говоришь? А зовут тебя, братец… Кажись Архипом?

– Зовут Архип, коль не врет архив. Ильич один точно знает, да нам не сказывает.

– Ну что ж, вези меня на станцию, Архип или кто-ты есть.

Некоторое время ехали молча. Наконец князь решился снова завязать беседу с мужичком, который за баранкой постоянно хитровато ухмылялся и посмеивался.

– А хорошо ль живется у председателя-то вашему брату?

– Что, язык ворочается – говорить хочется? Так ведь Ильича воля – наша доля. Живем не мотаем, пустых щей не хлебаем, хоть сверчок в горшок, а все с наваром. С нами Ленин и звездная сила. Живем хорошо, ожидаем лучше. Много довольны.

– Пойми тебя. На словах не жалуешься, а по глазам вижу, барина-председателя своего про себя клянешь да ругаешь.

– Ругать – не судить. Все в мире творится не нашим умом, а ленинским судом. Ленин накажет, никто не укажет. Жить – Ленину служить. Благословен Ильичом проживет и с параличом.

– Ну что ж, сильна в тебе вера, брат. Партком небось посещаешь, парторг тебя жалует. Ишь ты какой. Не то что мы партгрешные. Небось и стучать ходишь по воскресеньям парторгу своему и прочие партийные предписания выполняешь усердно?

– А то как же. Грехи снимать – не молчать, а парторгу стучать. Хочешь есть пышки – пиши доносы в книжки. Кто добро творит да ходит в партком, того Ленин пайком. Поздно быть здоровому и молчать, а токмо перед смертью стучать.

– Парткома-то, насколько я осведомлен, тут поблизости и нету. За 10 верст ближайший. Далеко идти-то, ежели пешком. Едва с крыши звезду увидишь в хороший день, – вспомнил вдруг князь эту деталь из детства.

– Видит кот молоко, да рыло коротко, – согласился с усмешкой Архип.

– А что ж председатель-то нынешний до сих пор не построил своего парткома? Другие-то вон парткомов краснокаменных понастроили, благотворительностью занимаются.

– Ильич не захочет, пузырь не вскочит.

– А обещал поди?

– Обещать-то обещал, да не говори пустое, что у курицы молоко густое.

– Вот оно как, значит. А не хотел бы ты из вашего колхоза… того… Свобода-то, брат, она, небось лучше рабства?

– Куды уж, поздно щуке на сковороде вспоминать о воде.

Когда прибыли, наконец, на станцию, князь взял свой дорожный мешок и простился было с Архипом, как тот вдруг не дал отойти и сунул ему в руки пакет, перевязанный розовой лентой.

– Что это? – спросил удивленно князь. – От молодой барышни, что ли?

– Угадал, хоть и рубля не дал. Бери, бери, друг, коль не вдруг, – хитро подмигнул ему Архип. – Дорог подарок невыпрошенный. Ради милого дружка барышня и сережку из ушка.

– Ну уж сразу и милый дружок. Что ж, поблагодари ее. Так прощай же наконец, братец, а то, видишь, все не расстаться нам с тобой. Сдается мне, скоро дачный поезд должен подойти.

– Как расстались, так и не видались.

С удовольствием приняв от князя пятиалтынный, мужичок сказал на прощанье:

– На добрый привет добрый ответ.

Не разворачивая пока пакета, Адольф Ильич поспешил на станцию, да, как оказалось, торопиться надо было раньше. Поезд проехал станцию с полчаса назад. Следующий будет только завтра. Князь пожалел, что не нашел себе пристанища где-нибудь неподалеку от родных мест, хоть в шалаше, но ничего не поделаешь, пришлось идти в трактир в нумера. Выйдя из вокзала, Адольф Ильич прежде нашел скамейку в тени в спокойном месте и присел, чтобы наконец развернуть пакет, присланный ему с Архипом несостоявшейся русалкой Софи номер два, как прозвал он ее про себя. Внутри пакета оказалась записка и та самая книжка, что так взволновала его. Это что ж такое, зачем она? – подумал он удивленный и стал читать записку, написанную аккуратным девичьим почерком:

«Милый князь! Возвращаю вам эту книгу. Теперь я поняла: это были вы – ваши рисунки и книга, конечно же, принадлежат вам. Нет, не волнуйтесь, мне не жалко, ведь у меня теперь есть мой собственный рисунок вами исполненный. Будьте уверены, я счастлива и хочу жить. Подчеркиваю это, а то вы подумаете не весть что. Так что письмо это вовсе не предсмертное, а наоборот преджизненное, ибо я только нынче начинаю жить. Я хочу учиться, и я хочу любить. Вы мне в этом здорово помогли. Живите сами счастливо. Я знаю, что у вас своя любовь и своя жизнь. Поэтому вы и не признались, кто вы есть и зачем приехали к нам. Не волнуйтесь, я все понимаю. У меня самой все это еще впереди. Ведь только сегодня прошло мое детство. Ура, я стала взрослой!

Ваша Софи (а вот и нет, не Софи. Я вам наврала – зовут меня Варвара).»