На следующее утро, однако, князь так и не смог вырваться из нумеров трактира, чтобы продолжить свой путь. Он проснулся в сильном жару, с трудом вызвал коридорного и тотчас снова забылся в бреду. Простудившись после давешней водной феерии, Адольф Ильич несколько дней так и провалялся в душном номере трактира и изрядно настрадался. И на доктора с порошками, каплями и примочками, и на человека, которого приставили помогать больному, пришлось солидно раскошелиться. Но делать было нечего. Пока был в бреду, все думал, как там русалка, здорова ли она. И та незамедлительно появлялась в его больном воображении летающей без крыльев, словно случайно залетевшая птица, машущей хвостом над его постелью и кричащей: «Пить хочу! Воды! Пить, пить!» А то вдруг мерещилась ему Софи в объятьях заказчика картины – той что оказалась у нее висящей в гостиной. И смотрела она на князя такими глазами, будто безумно любила и помощи просила. А он не мог пошевельнуться, чтобы ринуться к ней и вырвать из рук дикого существа.

Не поняв сколько прошло дней, Адольф Ильич наконец проснулся более менее здоровым. Лишь слабость и головокружение напоминали о перенесенном недуге. Но более болеть и лежать в нумерах трактира он решительно не собирался. Приведя себя в ленинский вид и переодевшись, он собрал вещи, расплатился с хозяином и вышел на улицу. Денег осталось – едва хватило бы на обратный билет в Петербург. Немыслимо было с таким запасом продолжить путешествие. Нужно было вернуться домой, чтобы раздобыть деньжонок. Слава Ильичу, не так уж далече он успел отъехать от Петербурга. Добравшись до столицы, князь вышел на Балтийском вокзале и направился пешком домой, решив по пути сделать крюк и зайти за гонораром в одну художественную лавку, что находилась неподалеку от Невского. Город был объят каким-то празднеством, но князь не мог сообразить, чему посвящены эти гулянья. Мелькали веселые люди с портретами Ленина в руках. Проходя мимо телеграфа, Адольф Ильич вдруг резко остановился. Заведение, несмотря на праздники, было открыто. Он как-то остро и неожиданно, даже с некоторым испугом вспомнил о Мишеле, и что-то потянуло его заглянуть внутрь, посмотреть, нет ли там телеграфиста. Нужна ли была князю эта встреча, он не думал, но ведь какое-то иное неподвластное уму и логике чувство повело его по сей дороге мимо этого здания. Мишель и он – все это опять связанно с Софи. Значит пройти мимо нельзя, и он вошел. То, что Михаил Петрович оказался на службе, князя не удивило, а лишь подтвердило его подозрения на некую судьбоносную неизбежность этой нежданной, незапланированной встречи.

Обычно замкнутый Мишель, узнав князя, с каким-то искренним и радостным волнением ринулся навстречу вошедшему Адольфу Ильичу, чем нимало удивил того. «Встретил друга по несчастию, что ли, поэтому и рад? А то как же иначе…» – с горькой иронией подумал он.

– Здравствуйте, князь… Адольф Ильич, – поприветствовал вошедшего Мишель и румянец разлился по его лицу. – Я уже волновался, что вы не придете.

– Привет, брат… То есть, как ждал? Разве я обещался? Я как раз и не понимаю, зачем зашел сюда. Вот тебя знаю, наверно поэтому и заглянул – повидать вестимо.

– Тогда я вдвойне рад нашей встречи. Вы видимо не получили моей… Впрочем я, князь, и так давно хотел с вами… Я даже думал… Но, вы знаете, я был болен и прочее. А теперь… Нынче все иначе. Я счастлив. Я стихи пишу… Пытаюсь, то есть… Впрочем это не стихи пока, а так, пустое. Лучше о другом. Как давно я вас не видел. Последний раз, кажется, в театре… И все… Кажется…

– Пожалуй да. Потом ведь все как-то замутилось странно. Но это ладно. Право ты догадываешься, о чем я. Сам ведь вроде меня был. Ты от нее не отходил, я помню, и я тогда думал… А потом я узнал, что и сам ты не в лучшем положении оказался, чем наш брат. Так ли это или что-то изменилось? Стихи ведь пишешь, счастлив, говоришь…

– Это все Тася, – еще больше покраснел и теперь уж по-настоящему смутился Мишель, но тотчас нежно улыбнулся.

– Та светленькая барышня-комсомолка? В театре…

– Она самая.

– Что ж, брат, искренне счастлив это услышать и рад за тебя. Не подумай, ради Ильича, что я из-за Софьи Александровны нашей так возрадовался. Нынче дела таковы, что как бы не повернулось, а я все равно никто для нее иной, как художник, картины которого она ценит. Я может быть и радуюсь этому, да только радость эта в голове, а не в сердце. Вот опять, видишь, душу изливаю зачем-то. Ты вот что… Ты, брат, блестяще выглядишь. Светишься даже. Это уж точно любовь, поверь мне. Нарисовал бы я тебя, да вот не знаю понравится ли тебе самому моя мазня. А то я давеча одного господина… Впрочем, я тебе рассказывал.

– Неужели считаете, что… Я ведь и сам подумал как-то, что неплохо было бы портретом обзавестись. Я с радостью, я готов. А насчет того господина… У меня же к вам дело. Я был у вас по просьбе Софи с письмом, кажется третьего дня, но не застал. Ведь никто, право слово, не знал, куда вы пропали. Она перед отъездом искала встречи с вами. Там и другая ее записка в двери была – первая, что тоже осталась непрочитанной вами. Письмо пока у меня, я его не оставил – вас не застал. Софи волновалась, куда вы пропали.

– Правда? Волновалась? Что ж ей понадобилось? Портрет какой-нибудь заказать или что же еще? Так где ж она сама-то и куда уехала?

– Простите, я не уверен, она мне не сказывала. Она собиралась уехать из города ходатайствовать по какому-то важному делу и оставила эту миссию на меня, передать вам этот конверт лично да и убедиться, что вы вернулись. А то никто о вас решительно ничего не знал.

– Действительно, уехал и никому… Впрочем я не мог знать, что болезнь меня застанет в пути.

– Как болезнь? Что-то…

– Нет, право пустяк, вздор. Все позади. Здоров я. Продолжай же…

– Так вас не застав, мне пришлось тоже свою собственную записку оставить, чтобы вы зашли за письмом на телеграф. Вот вы и пришли, хотя говорите, что не читали… не получали… А вернулась ли Софи уже – не могу сказать, она не успела пока появиться здесь. Мы ведь, знаете, перед ее отъездом с ней и с Тасей встречались, гуляли вместе и о многом разговаривали. Во всем разобрались и о вас много говорили. Впрочем, я сам не буду вам объяснять. Там в письме, думаю, все сказано.

Пока Мишель ходил за письмом, князь немало разволновался, голова еще больше закружилась, и он даже присел в уголку. Волей-неволей ему в голову приходили то обнадеживающие, то пустые вздорные предположения, к примеру, не получит ли он приглашения на свадебные торжества в качестве гостя и художника в одном лице, да еще и пару счастливую обязан будет увековечить на холсте. Нарисую двух пещерных людей или обезьянью пару и пусть после этого благодарят как хотят, коли вздумалось ей напоследок нож повернуть таким вот макаром, – подумал он опять с горечью и иронией. Более того он не успел придумать: пришел Михаил Петрович и вручил князю конверт. Как бы ни иронизировал про себя Адольф Ильич, но то, что из конверта не выпало никакого письма, а заместо этого там оказалась фотографическая копия картины того самого доисторического существа из-за которого нимало нелепого произошло за последнее время, фраппировало до такой степени, что телеграфист Михаил Петрович испугался за побледневшего князя.

– Да вы прочитайте с другой стороны, что ж вы на картинку уставились, – поторопил он князя.

Действительно, на обратной стороне карточки оказалось несколько написанных мелким почерком слов:

«Мой дорогой князь. После нашей странной последней встречи (как же это было давно!) я долго не понимала, что произошло на самом деле. Теперь прояснилось многое. Мишель мне помог в этом. Я хочу вас видеть. Хочу верить, что и вы желаете того же. Чтобы вывести вас из заблуждения, посылаю вам фотографическую копию картины, что я (обратите внимание!) приобрела в лавке «Храм истинного искусства купца Пупкова» – мне показалось, что это ваш шедевр, и я не ошиблась. Но теперь речь идет не о ваших картинах, а о наших с вами отношениях. Увы, нынче я тотчас должна уехать, а вас не застала. Но я вернусь и не успокоюсь, пока не увижу вас.

Ваша Софи».

Выбежав из телеграфа, князь заметался, куда ему направиться – прямиком к Софи, или же сначала в валерьянку, чтобы оставить дорожный мешок и привести себя в должный вид. Мишель что-то еще долго объяснял Адольфу Ильичу, но в голове остались только последние слова: «Князь, ведь она вас любит. Теперь вы поняли? А сами-то – разве нет? Вздор, я же вижу. И вы тоже влюблены. Так в чем дело? Идите же к ней. Может быть она уже вернулась».

Уже чуть смеркалось несмотря на белые ночи, когда усталый, но не замечающий усталости Адольф Ильич приблизился к своему дому. В окнах горел яркий свет и какие-то тени мелькали за полупрозрачной тканью штор. «Что за дела? – подумал князь. – Не воры ли забрались?»

Он поспешно взбежал на крыльцо и громко застучал в закрытую дверь, не понимая, правильно ли делает. Не нужно ли сначала дворника позвать? Дверь отворилась, и к удивлению князя ее отворил Вася с кисточкой в руке. Он к тому же был перепачкан красками и сильно возбужден.

– Откуда ж ты, брат, появился? – удивился и обрадовался князь. – А я как раз хотел ехать тебя спасать – в ноги твоим родителям думал броситься, чтоб ты учебу-то не оставил, вернулся.

– А меня тетя привезла.

– Тетя, говоришь? Какая тетя? Там она, что ли?

– Там, там. В комнатах, вас дожидается. Я вот ее нарисовать взялся, только это… Голова получилась опять…

Князь не смог сообразить, о ком идет речь. Он и шага не успел сделать из сеней в комнаты, как вдруг отворилась дверь и он увидел лицо Софи. Все остальное будто пропало для Адольфа Ильича. Это был яркий луч в кромешной темноте.

– Вот, пожалуйте. Это я вам, князюшка, невесту привел, – шаловливо захохотал Вася. Довольный своей смелой шуткой, он на всякий случай отбежал в сторону.

– Вася! Проказник! Что ты придумал, кто тебя просил говорить такое, как тебе не совестно… О, небесные комиссары, – вспыхнула Софи, залилась краской и тотчас испугалась, не произойдет ли опять какой-нибудь водевильной сцены. Не подумает ли князь, что она пришла по какому-то прозаическому поводу, а то, что вылетело из уст ребенка, просто дерзкая детская шалость.

Но вспышка эта была настолько неубедительной, что сыграла противоположную роль. А Вася тотчас же недоуменно и простодушно возразил:

– Но вы же сами сказали, что любите князя.

– О Ильич, – простонала Софи и бросилась в комнаты. Такого предательства от Васи она не ожидала. О простоте нравов детей она ничего не знала, не помнила саму себя в таком возрасте, длительное время общаясь с людьми взрослыми, знающими правила партийного света и элементарные приличия.

Князь ринулся вслед за Софи, которая уже хваталась за сумочку и пальто – она готова была от смущения бежать куда угодно, хоть через окно, хоть через трубу. Все, все пропало, – прошептала про себя она. Один позор остался. Она-то думала о каком-то важном разговоре, постепенном налаживании отношений с князем, с медленным сближением. Адо полного открытия чувств должно пройти Ильич знает сколько недель и даже месяцев. То, что она сделала шаг навстречу, привела сюда Васю и осталась ждать князя – и это уже был предел всему тому, на что была готова ее гордость, ее смелость.

Адольф Ильич тоже был не в лучшем состоянии. И он тоже понимал, что это катастрофа. Вот сейчас Софи убежит и все полетит в пропасть. Но как остановить ее, чем? Что сказать, какие слова?

– Да скажите же, князюшка, это… – прошептал ему Вася, дернув за рукав.

– Это? Что это? – еле прошептал полуонемевший князь и в ту же минуту сообразил, что тот имел ввиду. Странно, показалось князю, что прежде него это понял простой деревенский мальчишка.

– Стойте, Софья Александровна, не уходите. Я… я… я в вас влюблен, – поспешил с признанием князь, понимая, что это единственная соломинка, которая может спасти. – Давно уже… Если Вася сказал правду, то вы не можете уже уйти, ведь и я тоже сказал… Вы же видите… Мы с вами в одну ловушку эту благодаря этому хулигану попали, право и не нужно уже разбегаться в стороны. И главное: зачем? Все что произошло – так оно и должно было случиться. Оставьте же ваши приличия или они вам важней, чем…

Пальто и сумочка Софи упали на пол. Она остановилась, некоторое время так стояла. Наконец она медленно обернулась, подняла осторожно глаза и, встретившись взглядом с князем, осторожно улыбнулась. Вася снова громко рассмеялся и запрыгал на месте. Тотчас рассмеялись оба – и князь, и Софи. За окнами вдруг раздался гром и свист, а окна озарились разноцветными мелькающими бликами. Давали фейерверк в честь переименования города Санкт-Петербурга в Санкт-Ленинбург. Впрочем это касалось города, а Санкт-Петербургская губерния так и осталась Санкт-Петербургской. Вася, забыв князя и Софи, стремглав бросился на улицу смотреть не редкое зрелище. А они остались в доме, пропахшем валерьянкой.

Хельсинки, весна 2011 – лето 2012