У Михаила Петровича до последних событий была серьезная причина не ударить палец о палец после того, как он получал ту или иную просьбу от Софи или от князя, ежели выполнение ее способствовало сближению этой пары. Он мог бы рассказать князю о том, что Софи сохнет по нему или поведать ей самой о том, что князь не равнодушен к ней, а скорее всего влюблен. То есть он достаточно много знал и мог бы помочь избежать ненужных ни князю, ни Софи препятствий, пустых сомнений, тревог и переживаний. Но он ревниво и пассивно молчал, не мешая, но и не желая помогать ни князю, ни Софи в развитии их отношений. Теперь же после больниц, медитаций и гидропроцедур, а также бесед со шляпой как будто пропало это навязчивое желание влюбить в себя Софи, а с ним исчезла эта пустая и бесполезная ревность. Тем более на белом с кляксами и точками листке этой школьной тетради появилась она – Тася, и фигуры в виде треугольника будто бы больше не стало. Возможно еще далековато было до правильного квадрата, но трапеция-то уж точно появилась в этой жизненной геометрии. Михаил Петрович наконец понял, что сложное его чувство к Софи лишь сродни любовному, а вовсе не любовь, ибо в нем было много лишнего и ненужного. Чувство это как бы больше связано с материей, чем с душевной стороной. Так, наверно, иные коллекционеры добиваются какой-нибудь редкости, например картины, лишь потому, что обладают этой страстью и желанием приобрести любыми путями, а вовсе не потому, что сама картина переворачивает душу, исцеляет, радует чем-то иным, чем труднодоступностью, редкостью, подписью знаменитого автора и прочим подобным. Прав был гость сновидений – шляпа, посоветовавшая открыть свое сердце одной лишь той, которая тебя любит. А Тася любовь свою и не собиралась ни на что променять. Неприятный эпизод с батюшкой Михаила Петровича вовсе не пошатнул ее чувств, ибо они были истинными и становились все прочнее и прочнее. Мишель это испытывал на себе отчетливей и острее, и его собственная душа давно уже приоткрыла все дверцы, окна и щели, впитывая постепенно в себя все Тасино, что просилось поселиться в его четырехкамерном сердце. Нельзя сказать, что он обрел крылья и взлетел к облакам, но внутри его что-то хорошее все время разрасталось, становясь каким-то странным сладким комком, смесью радости и грусти, тепла и таинственной прохлады. С каждым днем он чувствовал себя увереннее и сильнее.

По-прежнему Мишель служил на телеграфе, а в иное время встречался с Тасей. После каждой встречи он будто поднимался на одну ступеньку выше. А куда эта лестница его вела, он пока не задумывался, но иногда казалось, что по ней он действительно доберется до облаков. Когда Таси не было рядом, он грустили и поэтому стал чаще обращать внимание на свою партийную карьеру, посещал партком, ходил на заседания, читал партийные писания. Увы, на этой – партийной лестнице – он не так быстро поднимался, как этого хотелось его батюшке. Он скучал и по другой своей жизни – общению с людьми искусства, теми самыми, что окружали Софи на ее четвергах. О ней самой он боялся думать. После всего пережитого она, будто обратная сторона Луны, стала какой-то невидимой и неосязаемой, но, однако ж, перестала быть болью и той самой звездой, которую непременно нужно снять с неба. И все же общение с ней и с этими волосатыми и свободными творческими личностями не могло так вот пропасть, не оставив никакого следа в душе Михаила Петровича. Хотя сам-то он был далек от того, чтобы даже попытаться заняться каким-либо творчеством, не веря в свои способности. Нервных срывов и прочих приступов Мишель уже не испытывал, хотя его по-прежнему посещали странные сновидения – то картины разных периодов жизни спасителя Владлена, то иные, совсем уж удивительные. Однажды после затянувшегося до позднего часа партзаседания Мишель вернулся чрезвычайно усталым и разбитым. Он не откушал, как обычно, вечернего чаю, отказался от услуг Анания, сам разделся и отправился почивать раньше обычного. Прикрывши глаза тотчас он будто в яму провалился. Во сне Михаил Петрович увидел странную парочку: к нему как-то небрежно и вразвалочку подошли чьи-то мятые панталоны и манжеты – тоже мятые, не совсем белые и вдобавок обтрепанные по краям. Мишелю даже показалось, что оба этих типа были навеселе.

– С выздоровлением, вас, сударь, – насмешливо поздоровались панталоны, а манжеты поприветствовали Михаила Петровича каким-то своим особым движением, будто кивнули, и вдобавок неопределенно хмыкнули.

– Мы тут… – продолжили развязанно панталоны, – в общем поговорить надо. А, кстати, не приходил ли к вам этот… шляпа?

– В лечебнице? Да, помню, был… была…

– Что? Вот проклятье, – выругались панталоны, – тут как тут. Успеет же… Вечно влезет, когда не нужно.

– Тьфу ты, – сплюнули на одеяло манжеты и прошипели, как гусь: – В каждой бочке затычка.

– Небось наговорил кучу всего, советов идейных надавал, – продолжили панталоны. – Вы его, сударь, не слушайте. Вечно он со своими наставлениями. Вы ведь человек молодой, все впереди. Цените свободу, женщин. Так куда ж вы торопитесь по правилам жить? А этого – шляпу – возьмите-ка и пошлите его…

Тут вдруг манжеты заволновались, толкнули панталоны:

– Тсс, тикаем, шляпа идет, – прошептали они трусливым и гнусавым голосишком. Панталоны тоже испугались, и странная эта пара, не объяснив о чем хотели поговорить, тут же дала деру. Шляпа действительно появилась незамедлительно, сделала вид, что пытается догнать беглецов, но тотчас вернулась к Михаилу Петровичу и запыхавшимся голосом гневно воскликнула:

– Ну? Вы видели? Что вытворяют… Кто их просил вмешиваться? Вы их, сударь, если снова появятся, гоните в шею.

– То есть, как – в шею?

– А так. Прямо в шею и гоните, хоть тростью, хоть кулаком. Эта парочка вам такого насоветует, что не только в больницу для душевнобольных обратно попадете, но и останетесь там до следующего пришествия Ильича. То-то же… А если б я не увидел? Что было бы? Вы ведь человек молодой, впечатлительный и хрупкий, вас легко уговорить на разного рода авантюры, особенно когда аж двое навязываются со своими пошлыми советами. Вы уж простите меня за откровенное мое сомнение по поводу прочности вашего психологического иммунитета, но все ж нет никаких гарантий покамест… Впрочем вы заслуживаете и похвалы. Я вас душевно поздравляю, и рад, кстати, и за себя самого любимого, ибо смог вам дать правильный совет и весьма вовремя. Держитесь за ваш предмет… Я беленькую эту имею ввиду… И не поддавайтесь на провокации. А то эти ходят тут и… Простите, а папироски у вас какие? – кивнув на тумбочку, спросила шляпа.

– «Голенищев-Кутузов»… Извольте…

– Нет, нет, спасибо, перебьюсь. Это я так, портсигаром залюбовался. Тем более я к своим привык. Дорогая вещь, я полагаю?

– Не знаю, это мне папенька к Дню Облысения вождя подарил.

– Ну что ж, поздравляю, отличный подарочек получили, храните. Ну, в общем я вас предупредил насчет этих самых, – шляпа кивнула куда-то в темноту, а заодно еще раз мельком покосилась на портсигар. – Тоже мне искусители нашлись – шпана да и только. И вообще по поводу искушений, вспомните, сударь мой, Ильича нашего Ленина, как он специально отправился в город Иваново искушаться… Ну вы, партийный человек, помните, надеюсь, эту историю из партийного евангелия. И Женеву помните, и Париж… Девочки, варьете, рестораны, театры, дансинг… О, какие ж только искушения ни выпали на долю спасителя, это просто немыслимо, – воскликнула шляпа. – Кто б простой земной человечек это все мог выдержать? А он-то, страдалец, через все это прошел и к Наденьке своей вернулся, к глазкам ее базедовым. Да-с… Вот вы, милостивый государь, кстати, еще б с одним дельцем разобрались. Насчет черненькой-то вы ведь, батенька, давеча не правы были. Ну, конечно, нервы, обморочек, примочки и гидропроцедуры – это все мы помним, это может чем-то и оправдывает. Но теперича-то ведь вы не тот, что давеча. Вы вот почитайте здоров нынче не хуже, чем ваш покорный слуга, на службу ходите и падучей-то, заметили, как не бывало. Подумайте, может как-нибудь аккуратненько разберетесь с этим вопросиком. Впрочем, я одну папироску возьму у вас впрок. До утра-то еще ой как далеча. Вдруг приспичит. Вы мне ее вот сюда за ленточку… Вот-вот, благодарствуем. Так я давеча о чем? Да, мало ли откуда картинки всякие появляются на стенах – звери, люди, доисторические, современные, да мало ли чего на холстах изображается. Их ведь не только дарят полюбовницам. Картиночку-то можно ведь и приобрести в соответствующей лавочке, коль работа хороша и талантлива. А вы уж так вот сразу и оклеймили безвинную девицу, да еще и при всем честном народе. Ну и еще об одном лице вспомните. Без него черненькой вашей жизнь не жизнь. Впрочем и ему тоже. Кстати очень талантлив. Вы согласны?

Проснувшись утром, Михаил Петрович вспомнил тотчас Софи. Он застыдился, ибо вернулась его память-блудница: то, что до сей поры смешалось с болезнью, было как бы в дыму или в тумане, вдруг вспомнилось и увиделось более отчетливо. Теперь действительно припомнилась толпа поклонников Софи и прочих гостей и его собственная выходка по отношению к хозяйке гостиной, абсурдные обвинения, не имеющие под собой никакой основы, претендующей на твердость. В то же утро у себя на службе он столкнулся с одним молодым господином с необычно бледным, как у фарфорового Пьеро, лицом и тонкими длинными пальцами с розовыми безупречными ногтями. Руки и растопыренные пальчики он держал пред собой так, будто бы находился за роялем и собирался заиграть сонату или какое-либо иное музыкальное произведение. Полдюжины разнокалиберных перстней отражали огни электричества. Платье молодого человека, шляпа и даже висящий на запястье зонт-трость были также достаточно оригинальны и пестры. Он обратился к Мишелю несколько странным образом:

– О, я прощения прошу, я так давно не видел маму, И вот решил, а не послать ли мне ей срочно телеграмму. Поклялся Марксом, и Владленом-Ильичом, Что соберусь и напишу ей…

А, кстати, нынче телеграммы здесь почем?

Михаил Петрович опешил сначала, но вежливо разъяснил посетителю, сколько берут за одно слово.

– сострил молодой господин, иронично ухмыльнулся, затем продолжил:

Мишель, все еще удивляясь, выдал посетителю бланк для заполнения и снова внимательно всмотрелся в лицо клиента. Тотчас оно показалось ему знакомым. Если бы утром он не проснулся с мыслею о Софи, то вряд ли обратил бы внимание на этого юношу. Но теперь он ясно вдруг вспомнил, кто стоял пред ним: несомненно, это был поэт Дерзкий, неоднократно появлявшийся в гостиной Софи и представлявший свои поэтические творения.

– Смею вас спросить, – обратился к поэту Мишель, – не имел ли я чести быть представлен вам у одной известной особы – в ее гостиной?

– Должен вас огорчить… то есть действительно, как вы изволили выразиться, поправить, – вежливо улыбнулся Мишель, – но в этих салонах я не имел чести бывать и не знаком с их хозяйками. А вот четверги Софи… Не затруднитесь ли припомнить?

– А что четверги? – поинтересовался осторожно Мишель. – Вы хотите сказать, что Софи их уже не устраивает? Я вас правильно понял?

– И сама хозяйка… она вышла замуж, не так ли?.. – осмелился спросить Мишель

– Ну что ж, – вежливо сказал Мишель, – я рад, что мы встретились. Вспомнились хорошие времена… Впрочем возможно, это я один виноват в том, что четвергов больше не стало, – сказал он как-то грустно и тихо в сторону будто не Дерзкому, а кому-то другому невидимому. – Ну что ж, забудем эту драму… давайте ж вашу телеграмму.

Сказав последнюю фразу, Мишель вздрогнул, сильно удивившись, что и сам уже заговорил рифмами после общения с поэтом. Поэт Дерзкий ревниво посмотрел на Михаила Петровича, прищурив голубые глаза, но быстро успокоил себя мыслею, что выпорхнувшая из чужих уст удачная рифма имела лишь случайную природу. Такое невольно срывается и у простых людей, далеких, как этот служащий телеграфист, от поэзии. Телеграмма, которую Дерзкий отправлял маменьке была позорно прозаической: «Матап я на мели Пришлите еще деньжонок». Когда поэт покинул здание телеграфа, Мишель сначала еще раз перечитал текст телеграммы, думая, что рифма все ж найдется, только нужно повнимательней вдуматься в текст. Увы, она так и не появилась. Удивленный этим противоречием Михаил Петрович неожиданно для себя стал думать, как можно было бы изменить текст сей телеграммы в поэтическом направлении. Благодаря этому он отвлекся на некоторое время от всяческих негативных мыслей и очень даже увлекся, открыв для себя этот новый процесс, название которому – творчество. Ему даже в голову пришло собрать большое количество телеграмм, перевести их на язык поэзии и издать такую вот книгу, дав ей название «Телеграфическая поэзия» или «Стихи-телеграммы», или «Телеграммы в стихах» – какой-нибудь такой оригинальный поэтический вздор. К концу дня Мишель между занятостью по службе сумел придумать несколько вариантов телеграмм в стихах, основанных на смысле той прозаической просьбы, что была отправлена поэтом Дерзким своей матушке:

Я птенчик ваш, я ваш мышонок, пришлите, маменька, деньжонок.

Пришлите, матушка, червончик, прошу понять меня – ваш пончик.

Я есть хочу, остался только бублик, Maman, пришлите мне один хотя бы рублик.

Просить я денег не умею по-иному, я был бы рад, Maman, билету четвертному.

О маменька, пропал ваш мотылечек, пришлите рублик, опустел мой кошелечек.

О мать родная, сын твой без гроша, пришли деньжонок, сколько даст душа.

Я вас люблю, мамаша, люблю и только вас, нужна мне помощь срочная: пришлите мне аванс.

Довольный результатом, Михаил Петрович дождался конца службы и вышел в приподнятом настроении на улицу. Сердце радостно постукивало в груди. Но оно тотчас забилось еще сильней от того, что за дверьми телеграфа Мишеля встретил порыв весеннего, совсем теплого ветра. Он тотчас вспомнил Тасю, что вот сегодня они снова встретятся. Ого, – подумал он. – Так оно еще никогда не стучало. Он улыбнулся и хотел было пройтись быстрым шагом или пробежаться, или почти полететь с этим ветром, подобно парусной лодке, чтобы опьянить себя до сумасшествия – такого, с которым нет необходимости идти в лечебницу для душевно больных, и которого, напротив, грех было бы бояться, можно только желать, мечтать. Вдруг он увидел в сотне шагов от себя, как новым порывом ветра снесло шляпу у одного господина. Мишель, наблюдая за полетом шляпы, остановился, вспомнил сон, Софи и стал анализировать свои ощущения. Нет, все теперь замкнулось только на Тасе. Только она может заставить так странно и славно стучать его сердце. А Софи… А что Софи? Кажется, этой девушки никогда и не было. Была другая, да и та кем-то выдумана. Его больным многокамерным сердцем и нездоровой по ту пору головой? А может князь ее выдумал, а не он сам? И именно это тогда так царапало душу. Какой-то художник, сомнительный и беспутный смог, а я нет, – вспоминал тогдашние свои переживания Михаил Петрович. И это любовь? Оттого вот и мучился, маялся видно и довел себя до того, что пришлось отдаться в плен докторам и умным говорящим шляпам. Нынче же сердце его избавилось от всех этих нездоровых шумов и аритмий, а приобрело это чудесное и сладостное биение, что проснулось под конец сегодняшнего дня службы. Нет, неспроста он с утра встретил поэта Дерзкого. Сам Ильич наверно склонился над этой шахматной доской событий и жизненных переплетений и улыбаясь расставил так фигуры. Пусть до конца игры далеко, но победа над всеми невзгодами совсем уже рядом. Ветер весенний принес эту весть.

Господин, потерявший шляпу, наконец, догнал свою беглянку и прежде чем возвратить на место, стал ее осматривать и стряхивать с полей две-три прицепившиеся соринки. Он был явно зол на ветер и наверно на весну тоже. Лицо его было искажено этой ненавистью к весне, чуть не укравшей дорогую шляпу. Улетевшая шляпа была сильно похожа на ту, что посещала Мишеля во сне. Мишель подумал, что это не случайно. Он припомнил ее последнее посещение и окончательно поверил в правдивость и искренность советов и размышлений странного доброжелателя и посетителя его снов. Между тем господин, вернувший свою шляпу неприлично выругался и покраснел от гнева. Тотчас он ушел восвояси. А Мишель подумал, что год назад он сделался бы таким же точно, потеряй хоть перчатку. А он ведь тогда пытался удержать не вещь, а женщину… Каким же некрасивым и больным он тогда выглядел? И, наверно, на весну… А сейчас наверное, лицо его так светится, что встреть он художника, вот хоть князя, то затащил бы тот его в свою студию и написал бы чудный портрет – молодой, красивый и влюбленный телеграфист. Почему бы нет, – вдруг он легкомысленно подумал. Вот пойду и смело закажу свой портрет у князя.

Мишель снова вернулся в своих мыслях к Софи. Сердце его никак не изменило ритма, не вернулись более ни ревность, ни обида. «Дай ей Ильич здоровья и доброго мужа. И если это князь – пусть будет он», – подумал с улыбкой Мишель, ибо и в этот момент, когда вспомнил князя, опять же ничто, похожее на ревность, ни кольнуло его сердца. Мишель хотел было снова ринуться наперегонки с ветром, как вдруг неожиданно для себя подумал, что должен как-то объясниться с Софи. Нужно и князю помочь. Зачем скрывать то, что знал о чувствах и того и другого – Софи и художника. Михаил Петрович возвратился на телеграф. Тотчас без всякого напряжения и творческих мук он отпечатал телеграмму следующего содержания:

О, Ильич, да ведь выходит, что я сегодня превратился в поэта, – с радостным уважением к самому себе подумал Мишель, перечитав текст телеграммы. Чего-то все же не хватает. Цветы? Или может быть правильней именно Софи подарить свой, пока не написанный, портрет в знак примирения? Пусть вспоминает о нем добрым словом, пусть видит его другим, чем раньше – здоровым и не закомплексованным, свободным от тягостной ревности и прочих недугов. А Тасе он лучше посвятит стихи, коль стал поэтом. Он снова выбежал на улицу и поспешил домой. Ему захотелось срочно поменять свой служебный мундир на синие американские панталоны. По пути он думал, что когда-нибудь напишет и поэму о житие Ленина.