В ближайший после праздников субботний день плотно откушав в ресторане «Палкинъ» и выпив три бокала шампанского, Вениамин Дормидонтович Сурков вышел на улицу и замер, словно парторг на паперти парткома. Он взглянул на синее, освещенное ярким солнцем небо, вобрал в свою мощную грудь весеннего воздуху сколько влезло и задержал его внутри, чтобы сосуды как следует наполнились кислородом. Затем он сделал неспешный сосредоточенный выдох, чуть прикрывши при этом глаза, и, наконец, сдвинулся с места. В чрезвычайно хорошем настроении и под наитием озорных мечтаний он направился пешком в условленную кофейню встречаться с таинственной незнакомкой, стуча по мостовой массивной своей палкой с перламутровым набалдашником. По дороге господин Сурков посматривал на свежих улыбающихся гимназисток в белых пелеринах, улыбался сам и напевал под нос что-то вроде легкомысленных романсов, используя вместо слов всякие там «нари рарам», «парам парам», «ля-ля ля-ля», «гм-гм гм-гм». Увы, он на минуточку приопоздал, ибо за столиком, заказанным специально для этой встречи, уже сидела она – та самая, о которой Вениамин Дормидонтович в тайне мечтал. Впрочем, была эта молодая особа решительно привлекательней того образа, что сочинял в своем воображении сластолюбивый чиновник загодя. «Не успел в зеркальце себя осмотреть», – чуть омрачился господин Сурков, но эта мысль не помешала ему помолодеть лет на двадцать в тот самый миг, когда ожидающая его женщина оторвалась от чашки шоколада и пытливо просверлила взглядом своих чарующих глаз всего его с ног до головы. Софи вдруг показалось, что в ее поле зрения промелькнуло что-то, напоминающее известную картину, то ли осанка этого господина, то ли что-то еще, связанное с этой громоздкой фигурой. Что за бред? – пронеслось в ее голове. Нет, все же Вениамин Дормидонтович Сурков не был доисторическим существом, ибо повел себя как истинный представитель партийного аристократического уровня. Вряд ли неандертальцы и прочие примеры возможных доисторических предков человека умели так ловко целовать ручки своим дамам и так красноречиво и грамотно просить прощения за опоздание, рекомендоваться, кланяться, виновато улыбаться. Ну и прочие манеры и уловки… Щелчком пальцев тотчас был вызван человек. Легкое движение глаз, незаметный кивок головы в сторону стола, и на белой скатерти мгновенно появились фрукты и кондитерские деликатесы, а также какое-то легкое вино.
– Прошу меня простить, – смутилась Софи, – но дело мое не так серьезно, я не надолго воспользуюсь вашим вниманием… Зачем все это? Тем более мы с вами вовсе не знакомы.
– Нет, нет, сударыня. Решительно нет. Я протестую. Я опоздал и заслужил это наказание… Прошу, угощайтесь, а иначе моя совесть не выдержит такой непростительной оплошности по отношению к даме. Я готов на более серьезную кару… Теперь я ваш должник. Если вы не торопитесь, – перешел чуть на шепот Вениамин Дормидонтович, – то мы могли бы прямо отсюда поехать… Тут есть одно местечко спокойное. Там и поговорим, познакомимся поближе. Вы, простите, изволили со мной встречаться как-то заочно? Издалека, так сказать заприметили, наблюдали некоторое время? Я-то, каюсь, редко поглядываю по сторонам, особенно на женский пол… Так что… Но ваше лицо… Как я мог не различить в этой серой толпе? Еще одно наказание заслужил, истинно заслужил, готов положить голову на плаху… образно говоря…
– Что? Простите, вы о ком и о чем? Какая плаха? У меня к вам конкретное дело. Соблаговолите выслушать, я вас покорнейше прошу, – заволновалась Софи, не понимая господина Суркова, куда он клонит, и за кого он ее принимает. – Вот, прошу вас взглянуть, – достала она фотографию из конверта, лежащего на столе. – Что вы скажете об этой картине? Это все, что мне необходимо узнать от вас. Для этого я и хотела с вами увидеться.
– Что, какой-то фотографический портретик, ха-ха? – игриво заморгал глазками Сурков и всмотрелся в картинку, ничего не видя. Как ни хотелось, но пришлось воспользоваться висящей на шее на кожаном снурке небольшой линзой в серебряной оправе. Посмотрев еще раз внимательно на фотографическую карточку, Вениамин Дормидонтович вдруг изменился в лице, и всю его легкомысленную игривость будто ветром сдуло. Он дернулся всем своим мощным телом, вскочил с места, чуть не опрокинув стол, и как будто даже хотел было дать деру. Пораженная этой реакцией на картину теперь уже третьего человека Софи не дала себе возможности быть в оцепенении более секунды. Она тоже поднялась с места и загородила собой проход, не дав господину Суркову бежать.
– Вы обязаны мне рассказать все, что знаете об этой картине. Вы не имеете права оставлять мою просьбу…
Вениамин Дормидонтович резко постарел, вернув давеча сброшенные двадцать лет на свое законное место и прибавив еще несколько. Он вздохнул, сделался покорным, смиренным, грустным и возвратился на свое кресло. Сев за стол, он отрешенно опустил вниз голову.
– Ну, что же вы молчите? Скажите что-нибудь. Я имею право знать. Я приобрела вашу картину и хотела бы… И почему вы повели себя так странно?
– Странно? Видите ли, сударыня, все дело в том, что на этом портрете… то есть… Одним словом это я тут изображен. Простите, а что, действительно во мне есть сходство с этим… господином?
– Вы хотите сказать, что этот портрет писался… с вас? – расширила от удивления глаза Софи и снова всмотрелась в сидящего напротив оробевшего гиганта.
– То-то и оно, что с меня, – вздохнул еще раз Сурков. – Только, я прошу, вы никому… Видите-ли мое личное положение в партийном свете и ответственный пост…
– Кто же… Кто художник? – спросила Софи и сердце ее забилось в груди.
– Да разве я теперь вспомню? Я и дорогу-то туда всей своей сознательностью позабыл. Стер с памяти, точно мел с доски. Да все они лохматые, в черных балахонах и беретах, странные – что ж вы не знаете? Один на другого похож. Им человека приятной наружности дай, так нет – глядишь какое-нибудь чудище из тебя изобразят. Могут и карася нарисовать или петуха. Тьфу ты, провались…
Софи еще и еще раз попыталась выяснить у Суркова обстоятельства его посещения мастерской художника, но тот понес какую-то непонятную чушь. Видимо обида на художника снова проснулась внутри мощной груди Вениамина Дормидонтовича и, растревожив сердце, отправилась потрошить внутренности его головы. Между этим бесполезным разговором Сурков опустошил всю бутылку вина, позабыв свои партийно-аристократические манеры и не предложив даме напитка. Впрочем, она все равно бы отказалась. Софи, не получив ответа на свои вопросы, с досадой отвернулась, глянула в окно на улицу и хотела было встать, чтобы уйти. В соседнем напротив доме она вдруг увидела странную картину: кошачью стаю – полдюжины котов, чем-то привлеченных к одному месту на тротуаре. Чуть задумавшись, девушка вдруг попросила подойти человека, что-то шепнула ему на ухо, и он, слегка удивленный, удалился выполнять просьбу барышни. От художника и его картины обида Суркова постепенно перешла на изменившую ему любовницу. Софи прислушалась. Каким-то образом он связал портрет доисторического существа с бегством его бывшей тайной возлюбленной. Софи едва уловила из всего бреда суть того, что произошло. Но в голове ее уже что-то обрисовывалось. Значит, была любовница. Картина, кажется, писалась каким-то художником по заказу для той женщины. Художник по какой-то причине изобразил заказчика в таком вот виде и сделал это гениально. Любовница изменила Суркову, оставила его. А он обвиняет в этом художника, изобразившего совсем не то, что его попросили сделать. И все-таки странно, и много еще чего-то непонятного…
Вениамин Дормидонтович еще раз взял в руки фотографическую карточку, и уж более не сделался таким нервным, не подпрыгнул на месте, а почти спокойно осмотрел изображение, расслабленный бутылкой упоительного.
– Скажу вам сударыня по секрету, насчет сходства, я даже догадываюсь о причинах. В чем-то понимаю художника и даже готов отчасти оправдать эту непозволительную выходку. Но только отчасти. Видите ли, действительно тело мое обильно покрыто… То есть… Но ведь это многим женщинам нравится. Говорю вам это откровенно. Надеюсь, вы понимаете?
– Что? – вспыхнула Софи. – Благодарю за эти сведения. Но, в свою очередь я тоже надеюсь, что за этим не последует какого-либо неприличного предложения? Извольте не продолжать на эту тему, – сказала резко она, но на самом деле с некоторой радостью отметила про себя, что и этот факт какой-то свет все же проливает на всю эту запутанную историю и на появление на свет картины. Действительно, художник в господине Суркове что-то увидел свое, иное.
Появился человек и поставил на стол небольшой предмет, завернутый в папиросную бумагу.
– Прежде чем уйти, – сказала она притихшему снова Суркову, – я хотела бы попросить вас вспомнить, не связан ли этот запах с посещением мастерской художника, у которого вы заказывали картину?
Софи развернула пакет, открыла маленький флакон и воздух вокруг наполнился ароматом валерианы.
Вениамин Дормидонтович вздрогнул, принюхался и неожиданно всхлипнул.
– Попали. В точку попали. Решительно не понимаю, как это вы, сударыня, смогли, догадались? Теперь и я вспомнил это местечко судьбоносное – мастерскую эту валериановую. Все с нее и началось, под гору пошло. Именно, именно, очень даже знакомый запах. Припоминаем-с. А еще другие запахи были крепкие – краски и прочее. Что ж на это скажешь? Пропал я, выходит. О, Ильич, что сделали с моим телом? В кого меня превратили? Вот и вы теперь отворачиваетесь от меня. Поверьте, мадмуазель, я обычный современный мужчина, который достоин того, чтобы нравиться женщинам. У меня есть соответствующие документы, подтверждающие это. А из меня этакого обезиана сделали всем на посмешище. И как мне теперь с этим жить прикажите? Уже карточки появились, смотрите-ка… Скоро их на рождество Ильичево люди будут посылать друг другу. Этак каждая барышня, как увидит картинку эту, скажет: ах, господа, так ведь это же он, тот самый Вениамин Дормидонтович, кто ж его не знает. Сказывают, он в зоологическом музее уже поселился, барышень-гимназисток тешит своим видом. А помрет, так в банку со спиртом его, куда ж еще. Натурально заспиртуют. Прямо голышом и будут демонстрировать.
Софи уже не слушала Суркова, ибо все внутри ее ликовало. Князь – выходит, это он автор картины! Он гений! И никто другой. Однако как все-равно получилось нескладно, какое-то недоразумение случилось с той несуществующей в природе связью – она и этот пьяный господин, богатырь. Как князь такое мог представить? Ну да, конечно, конечно: его удивило, что картина оказалось у Софи. Вот в чем дело. Кажется он упомянул о том, что Мишель тоже что-то знает об этой истории и, по-видимому, по какой-то похожей причине попал в заблуждение. Вот что им обоим взбрело в голову: Софи получила картину от этого господина, так значит она его любовница. Других мыслей не пришло в их мудрые головы. Водевиль, однако. И все же одно непонятно – любит ли князь ее? Если она ему никто, то зачем же нужна была эта сцена, поспешный уход? Неужто он такой моральный, что частная жизнь чужой женщины настолько оскорбляет его. Да пусть у нее хоть дюжина волосатых неандертальцев в любовниках – кому до этого нынче дело? Тогда остается ревность? Как и у Мишеля. А это разве нельзя было бы объяснить тем, что князь влюблен в нее? Нет, нет, – испугалась Софи. – Разве можно быть уверенной в этом на все сто? Столкнуться бы с ним где-нибудь. Как он себя поведет, увидев ее? Ведь непристойно же пойти к нему сейчас и в дверь постучаться да объяснить всю соль. Наверно он уж и забыл про всю эту историю и про меня, – хотела было она поставить себя на место, как вдруг что-то сдвинулось внутри ее и сбросило все сомнения в сторону, будто грязную посуду со стола. «Да нет же, подумай, голубушка, ведь любит, любит он тебя» – какой-то внутренний голос шепнул ей в голову. Эти слова-искорки снова разожгли ее потухшую надежду, словно сухую лучину.
Софи отпустила Фрола и пошла бродить по питерским улицам. Та же весна и тот же воздух, что давеча наполнил кровеносные сосуды Вениамину Дормидонтовичу, да и не только ему одному, теперь опьяняли и ее всю от макушки до пят.