Михаил Петрович после медитационного сеанса вернулся в свою палату и не снявши чулков, прямо в халате упал поверх одеяла, да так и уснул. На соседа он не успел обратить внимания. Тот сидел тихо и неподвижно в уголку палаты и спать решительно не собирался. Если бы Мишель сразу не уснул, то испытал бы чувство дикого ужаса, увидя во мраке эту застывшую тень и скорее всего сбежал бы в коридор.

Во сне он тотчас увидел говорящую шляпу доктора Вениамина Дормидонтовича Зарокова. Шляпа спрыгнула со шкафа, стряхнула пыль точно таким же манером, как стряхивают влагу собаки после купания, а затем не спеша проковыляла по полу к лежащему и спящему Михаилу Петровичу. Тотчас она ловко запрыгнула на кровать и, приземлившись возле головы спящего, заговорила человеческим голосом:

– Да-с… Вот ведь как оно… Именно, именно… Так как же вы, батенька, умудрились в двух барышень-то этак раз и того… влюбиться ровно гимназист несмышленый, неопытный какой?

– А откуда, простите, вам сие известно? – спросил во сне Мишель шляпу.

– Как же откуда? Обижаете, милостивый государь. Кто, простите, ближе к мозгу человеческому стоит – калоши, перчатки, пальто или все-таки наш брат – шляпа? То-то же. Скажу вам откровенно, – тут шляпа даже как будто оглянулась на всякий случай, – я к мыслишкам человеческим стою ближе самого Ильича нашего Владимира.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Это ведь как на кухне на горящей плите в кастрюле. Сначала пар крышечку поднимает, а уж только потом ввысь уносится и щекочет нос кухарке. То-то же. То есть я вроде крышки той – мыслишки ваши первым принимаю на себя. Но я не Вениамин Дормидонтыч, с которым вы не давеча как вчера успели познакомиться, и не для того здесь, чтобы вам проблемы ваши объяснять аналогиями и аллегориями. Хотя почему бы и нет… Ленин тоже притчи рассказывал. Просто хочу помочь разобраться кое в чем.

– Извольте… Только я буду вам обязан…

– Нет, не беспокойтесь, сударь. Я безвозмездно. Так вот… Побывав на вашей воспаленной головке удалось выяснить причину странного раздвоения вашей личности. Сердечко, батенька, оно самое. Левое и правое предсердие живут и любят каждое по себе, по-своему. Поэтому вы один предмет любите левой половиной, а второй правой. Никак не наладят контактов друг с другом половинки-то ваши сердечные. А еще и соседями называются, тьфу. Да, но ведь кроме них и желудочки в сердечке вашем, заметьте, имеются – левый и правый. Тоже знаете-ли-с… Того гляди… Ой, да ведь при таких обстоятельствах и в четверых барышень немудрено влюбиться. Берегитесь, братец мой. Представляете? Вот проблемка то будет.

– Ну это уж вряд ли. И так вот… видите, где оказался? Так что…

– Ну, это я на всякий случай, предупреждаю просто. Не помешает. Так что ваши четыре камеры сердечные – все как… я не знаю… Представьте дом, да только в доме-то том четыре отдельных входа в каждую отдельную квартирку, и каждый на свою улицу выходит. Так что, кто поселится в нем – соседей знать и видеть не будут. Вот хотя бы как. В общем сердечку вашему раздробленному единым целым нужно стать, как это должно быть у всех порядочных людей, выселить всех лишних и остальные входы забить досками наглухо. Один только оставить. Тогда и надобность любить два предмета отпадет. Тем более четверых, не дай Ильич.

– Так как же это исправить? – спросил Мишель шляпу.

– Боюсь, батенька, сложновато будет. Но ничего, ничего, что-нибудь придумаем. Вы вот что… Впрочем достаточно просто дать совет, а там вы и сами разберетесь. Уж коли так, сколько б их ни было – хоть две, хоть четыре барышни, на которых вы запали, выбирайте-ка, милейший мой Михаил Петрович, ту, кто вас любит. Вот и все. Ее одну. Именно, именно. Ну-с, так кто из них? Подумайте-ка, батенька, и сердечко свое предоставьте именно ей – и желудочки свои, и предсердия – все ей одной и отдайте. Вот врачи говорят, что если есть дырочка между половинками – это порок сердца, болезнь то есть. А в любви, сударик мой, все как раз наоборот. Тут стеночек не должно в сердце быть вообще – все ей одной предоставьте. Запомнили? Усекли? Однако, пора. Задерживаться, право, нет натурально никакой возможности. Дела, знаете. Тем более вас и другие гости поджидают. Мешать не буду. Будьте здоровы, сударь, – пожелала шляпа Михаилу Петровичу, спрыгивая с кровати.

Не известно сколько Мишель успел пробыть в объятьях Морфея, предаваясь одновременно беседам со шляпой, как вдруг действительно почувствовал кого-то рядом – не во сне, а наяву, и не говорящий какой-нибудь предмет, а конкретное существо человеческой природы. От этого внезапно разбудившего его ощущения он даже как-то внутренне вздрогнул, но не сразу открыл глаза. Наконец он решился их приоткрыть и теперь уж по-настоящему встрепенулся всем телом, увидев перед собой стоящего во весь рост соседа – тощего и длинного Кондратия, который уж который день отказывался от домашней снеди. Лицо его было освещено горящей слабоватной лампочкой, что заменяла свечу. Свечи по причинам безопасности были в этом заведении запрещены, а вот чернильницы, стоящие под ленинским образом, были настоящие, из хлеба и с молоком. Казалось, что Ильич, которого должна была освещать лампочка, остался без блеску и свету, весь его пожертвовав фигуре Кондратия, осветив ее странным мистическим огнем. Сосед стоял как черная статуя над лежащим в скованном ужасе Мишелем и как будто даже улыбался как-то милосердно, по-отечески и снисходительно, непрерывно глядя на лежащего соседа, словно мать на ребенка. Улыбка эта, правда, никак не успокаивала, скорее наводила еще больший ужас на лежащего Мишеля.

– Проснулись, Михаил… Михаил Петрович? Вот и славно. Сам собой сон слетел, точно воробьишко какой с веточки, а мы, как говорится, тут ни причем. И будить не пришлось. Хотя я чуть было не решился растолкать ваше тельце холеное, уснувшее словно дитя невинное. Вот видите, сам Ильич приказал шорки вам приоткрыть, как видно. Так вы спросите, почему я здесь пред вами в некотором ожидании и нетерпении? Извольте, я отвечу: у меня, милостивый государь, к вам дельце. Вы позволите присесть на краешке коечки вашей?

Мишель молча выполнил просьбу, отодвинулся к стене, и Кондратий сел рядом.

– Понимаете, сударь мой, какая штука? Я бы не стал вас беспокоить, но мне необходимо сейчас, срочно, с кем-нибудь, с каким-нибудь понимающим человечком обсудить одну вещь. А вы мне как раз симпатичны и подходите, хотя так уж получилось, что на возможность пообщаться у нас с вами не нашлось до сих пор подходящего времени. Я ведь днем при супруге-то никак не могу. Она не поймет. А вот вы – дело другое. Так что теперь настало время. Никто не помешает. Вы ведь, кажется, того… по письменной части?

– Я – нет… я это… телеграфист, – еле-еле смог произнести Михаил Петрович.

– Ах, вот оно как. Ну и славно. Годидзе, как говорят братья наши грузинские. Думаю, вы должны понять…

– Простите, я не уверен, смогу ли чем-нибудь быть полезен. Я ведь сам, кажется, не того… не совсем еще в норме в смысле здоровья.

– Так это ничего, ничего. Это не повредит никак. Это даже положительный фактор. Так вот… Собственно чего тянуть, скажу вам прямо всю правду-матку: видите ли, я ведь на самом деле, сударь мой, уже третьего дня того…

– Чего, простите, того? – переспросил Мишель, поскольку Кондратий вдруг замолчал на некоторое время и даже сделался грустным, печально опустив голову.

– Как же вы не понимаете? Все, сударь, того я… То есть преставился… Умер, так сказать. Каюк пришел. Вот в чем дело. И никто, представьте, не замечает во мне этой знаменательной перемены, – снова оживился сосед.

– То есть, в каком смысле? В переносном как бы? – осмелился предположить Мишель, уже не пытавшийся избавиться от жуткого ощущения во всем теле.

– Отчего же в переносном? Я редко пользуюсь переносом смысла. Смысл моего откровенного признания обладает всеми признаками монументальности – стоит прочно, как пирамида, как мавзолей спасителя. Хотя, я вас понимаю… То есть все ваши сомнения. Тем более и сам не так вот сразу… Собственно, только сейчас и понял, в чем суть.

– Но ведь вы… Вы вот изволите разговаривать со мной, двигаетесь, от вас тепло даже идет.

– Тепло… Да-с… Видите ли, Михаил Тимофеевич…

– Петрович.

– Ах, простите великодушно… Впрочем нам простительно. Мертвым многое прощается. О покойниках или хорошо, или ничего. Так вот, вы говорите двигаюсь, тепло излучаю, беседую. А что же, милостивый государь, в этом необычного-то вы находите? У нас, у умерших, имеются соответствующие права и на это. Не все, правда, пользуются сией привилегией, ибо тотчас стремятся к Ленину в заоблачный кремль. Еще бы. Кому же хочется здесь даже на секунду задерживаться – в этом мрачном и неуютном миру, когда там… Там розовый свет, сияние, любовь, чистота, совершенство, легкость, безболезненность, приятный морской ветерок, солнечное тепло и возможность созерцать нимф золотой над его лысой мудрой головой.

– Но ведь вы-то сам…

– Вот именно – я. Именно, именно, именно. В том-то и штука, – закивал головой новоиспеченный мертвец. – Поэтому и за помощью обращаюсь к вам как к интеллигентному человеку. Что ж это, милостивый государь, со мной такое происходит? Я положительно не понимаю. Может у вас мыслишки какие имеются насчет этого? Ведь почитай три дня и три ночи уж как мертвый, ан нет – не спешу туда, – указал кривым и длинным пальцем Кондратий в потолок. – Поэтому и хочется потолковать с образованным человеком. Почему так произошло, а не этак – по-другому? Нет, я понимаю – какой-нибудь неверующий или маловерный, но ведь я… я всегда верил в Ленина, поклонялся всем его красным апостолам, читал тезисы, святые первоисточники, а Синюю Тетрадь особо любил, перечитывал до дыр. Да ведь и это еще не все, как иные думают, ибо даже умолчания Ленина о чем-то неведомом и недоступном столь же вдохновенны, что и сказанное им или написанное. Я и об этом тоже много размышлял, мысленно дополнял паузы и многоточия, белые пятна. А сколько я одних чернильниц хлебомолочных пропустил через вот это свое тело, мертвое нынче. Бывало неделями только ими и питался. От всего остального отказывался. Эх… За что же мне нынче такое испытание дано?

– Так может быть вы как бы того… живы и не умерли вовсе? – осторожно заметил Мишель.

– Что? – встрепенулся Кондратий и застыл в одном положении. – Как вы сказали? Простите, это что, шутка? Или вы хотите как-то обидеть? Надеюсь нет?

– Нет, нет, что вы. Зачем обидеть? Простите покорнейше, я это так, сгоряча… в порядке предположения. Ведь бывает же такое, что…

– Милостивый государь, – холодно и надменно произнес мертвец, чуть отодвинувшись, – позвольте мне дать вам один совет. Вы вот что… Вы впредь научитесь уважать мертвых. Они, сударь, того заслужили, чтобы их чтили и уважали. Меня сам Ильич призывает к себе… Вы понимаете? Так-то вот. Хотя, конечно… В данном случае что-то не получается, загвоздка какая-то. Некая сила неизвестного происхождения вмешивается, удерживает мой дух святой партийный в этом грешном физическом теле, нелепом, несуразном, существующем не известно ради какой цели в этом уродливом и несовершенном мире и прекрасно дополняющем это уродство. Ноги-то мои видели? Корявые, синюшные, тьфу. Гадко, противно… Мозоли… Ладно, – несколько разочарованно вздохнул Кондратий, – пожалуй я пойду вздремну. Завтра с утра блинчики обещали с малиновым вареньем, не ровен час, так и проспать не долго. Мне надо позавтракать до прихода супруги дражайшей моей. Поплотней надо б.

Когда сосед отошел от кровати и почти слился с темнотой своего угла, а потом и вовсе пропал, приняв горизонтальное положение, Мишель осторожно выдохнул и попытался расслабиться, но сон не шел. Он ворочался в каком-то странном полузабытье и по-настоящему уснул глубоко только к рассвету. На сей раз он видел во сне Ленина, несшего двухлитровый бидончик с пивом. Внутренний карман чуть запыленного от дорог костюма Ильича оттопыривался, отягощенный неким скрытым от глаз предметом, возможно сосудом с жидкостью. Владлен проходил мимо какого-то дома, как вдруг из ворот выбежали две женщины, просящие помощи. Они рассказали Владимиру Ильичу, что брат их, сапожных дел мастер Лазарь Моисеевич Каганович, три недели назад почувствовал себя плохо и попытался облегчить свое состояние самогонным спиртом, полученного им в количестве один трехведерный мех от некого Иосифа в качестве оплаты за хорошо сшитые сапоги. Пил он снадобье три недели подряд, и лекарство ему сильно помогало. Он даже песни пел, а также много смеялся и отказывался спать и есть. Когда же зелье иссякло, Лазарь наконец уснул мертвым сном. Проспав двенадцать часов, поутру он проснулся и почувствовал смерть рядом с собой. Так тяжело ему никогда не было, а снадобье было выпито все до капли. Сначала он стонал и плакал, звал на помощь, дрожал всем своим телом, а потом впал в беспамятство. А нынче же он показался сестрам вовсе неживым. Владимир Ильич, выслушав женщин, охотно согласился зайти посмотреть на Лазаря. Те же остались ждать на улице у ворот, не решаясь помешать пешему страннику. Не прошло и часа, как из дверей дома вышли оба – и Лазарь, живой, невредимый, обретший разум, силу ног, рук и всего тела, и Спаситель, ожививший его чудесным образом. Оба они, обнявшись словно братья, отправились в трактир, распевая песни и объясняясь в уважении друг другу. Так Мишелю, пусть даже во сне, посчастливилось стать очевидцем одного из чудес, относящихся к жизни Ленина и дошедшего до нас через святые партийные писания.

Михаил Петрович проспал блинчики с малиновым вареньем, и проснулся довольно поздно от монотонного повторения одних и тех же слов:

– Кондрашенька, ну поешь ты, миленький, хоть чего-нибудь. Слышишь, а? Свое ведь, домашнее все…

Мишель вздохнул и открыл глаза. Однако первое, что он увидел, были заботливые и улыбающиеся лица двух женщин – Софи и Таси. Они уже с четверть часа сидели у изголовья спящего Михаила Петровича и ждали его пробуждения. Вот они. Обе рядом с ним, совсем разные, каждая по-своему хороша, обе так желанны. Блондинка и брюнетка. Мишель виновато посмотрел на Софи, а затем на Тасю и остановил свой взгляд на ней. Да, в глазах Софи было сочувствие и доброта, прощение, но в Тасином взгляде было нечто неизмеримо большее, в них была нежность и розовый теплый свет. В них была любовь… Он вдруг что-то вспомнил, увидев на голове ее шляпку. Ему показалось, что эта шляпка… что тут есть какая-то связь с тем сном, который он видел накануне. Он вспомнил разговор с той шляпой, что приснилась ему и вспомнил добрый совет. Михаил Петрович представил как выглядит его сердце и мысленно дал ему наказ: теперь она одна хозяйка в этой обители, открой же все замки и все запоры, отвори внутренние двери во все свои залы, комнаты и закутки.

– Не волнуйся, – сказала Тася, – я все знаю. Это ничего, что с тобой случилось. Мне Софья Александровна рассказала. Многое рассказала. Я… Мы обе готовы помочь. Тебе ведь было очень непросто.

Софи, глядя то на Мишеля, то на Тасю, поняла, что именно сейчас было бы неприлично и негуманно больного человека мучить своими наболевшими вопросами, которые могли бы ухудшить его состояние, и она решила молчать. Тася же продолжала, и способности ее исцелять словом, мягкими прикосновениями и чем-то еще необъяснимым давали удивительные результаты. Это сразу заметила Софи и удивилась тому, как Мишель вдруг изменился в лице, как с него сошли усталость, сомнение, страх и болезненные черты. Даже улыбка появилась на его лице. Он больше кивал, лишь очень односложно отвечал на вопросы и ни на что не жаловался. А в другой половине палаты больной тоже не жаловался на здоровье, ибо считал себя умершим. Супруга же его этого никак не могла понять и по-прежнему пыталась уговорить мертвого отведать домашней пищи ею собственноручно приготовленной.