Прошла осень, а вслед за ней скучная, холодная и монотонная зима. Все это время Софи мучилась и ждала, хотя не знала, чего ей ждать. Князя она больше не видела и ничего о нем не знала. Тем более никаких вечеров у себя больше не заводила – ни прежних четвергов, ни новых. Так она растеряла большинство своих друзей. Софи все чаще и чаще задерживалась на работе в своей библиотеке, изучала живопись по старым пожелтевшим книгам и художественным атласам, открывала для себя новые имена, что-то записывала в свои тетради. На стене ее гостиной все также висели два портрета – ее собственное лицо, написанное рукой князя и доисторическое существо – удивительное и странное творение какого-то гениального живописца. Все больше и больше она склонялась к тому, что между работами князя и этой картиной обязательно существует связь. Если бы он тогда сказал, что это его кисти картина, то она и не удивилась бы вовсе. Но князь явно видел эту работу впервые и восхитился сам. Все также не проходило ее недоумение, связанное с последующей неадекватной реакцией его, как впрочем непонятным остался и бурный приступ Мишеля. Князь обещал какие-то деньги прислать за картину – почему? Денег он не прислал. Иначе б она их вернула, отнесла бы сама ему домой. А так – может ли она позволить себе постучать в его дверь без всякой причины (хотя как же без причины, она-то на самом деле никуда не делась)?

Мишель успешно долечился и вернулся в нормальную жизнь. О нем Софи узнала из двух-трех писем, полученных от Таси. Кажется, все утряслось и с отцом Мишеля, и с родственниками Таси, да и в первую очередь с ней самой. О будущей свадьбе, конечно, не было и намека, но с выбором будущего мужа племянницы Иван Федосеевич как будто бы смирился и не пытался приостановить это естественное развитие событий. Софи и рада была бы увидеть Мишеля и поговорить с ним, но опасалась того, как он отреагирует на их встречу, помня хрупкость и противоречивость его характера. Она даже избегала заходить на телеграф, где могла бы с столкнуться со своим бывшим ухажером. Запутанность и необъяснимость произошедших событий тяготила ее. Ей хотелось бы уже поставить точку на всем, не разобравшись и не дойдя до сути, но предчувствие и какая-то туманная надежда не давали ей сдвинуться с места, искать иных путей, броситься в первый попавшийся курьерский поезд, чтобы оставить и забыть навсегда эту станцию.

Прошел март. Приближалось Рождество Владлена. Улицы уже загодя были ярко украшены гирляндами и флажками. Праздничное и весеннее настроение разливалось повсюду подобно свету, просочившемуся сквозь поредевшие после ненастья облака. За окном слышались радостные песни о Ленине, в основном рождественские и гимны. Парткомы были полны нарядно одетых людей, партийных прихожан, многие из которых в обычное время не всегда находили времени на их посещение. Как всегда в праздники в парткомы заходили и беспартийные. Ярко горели лампочки Ильича. Ставились к образам Спасителя все новые и новые хлебные чернильницы с молоком взамен проглоченных. Парторги в парткомах с легкостью отпускали грехи получившим различные партийные взыскания и опоздавшим с уплатой членских взносов. В другое время так просто им это не прошло бы. Многие об этом знали и тянули со своими неприятными делами и тяжбами до весны.

Первые теплые дни казалось радовали всех. Лица людей просветлели и стали мечтательными, улыбки порхали повсюду, словно мотыльки. У Софи все было наоборот. Вместо радости щемящее чувство тоски и безысходности лишь усиливалось. Что-то нужно делать, предпринимать, бежать, наконец, отсюда, – думала порой она. Князь начал ей сниться. В этих снах они все время неслись на встречу друг другу, будто летели, но никак не могли слиться в одно целое. Что-то этому в последний момент препятствовало, и они разлетались в стороны. Она просыпалась слишком рано от сердцебиения и странных снов, а потом мучилась до утра в своей постели от этой утренней бессонницы и впечатлений от сновидений. Иногда она не выдерживала, звонила в колокольчик и требовала от заспанной Аксиньи кофею уже в пять-шесть утра.

Как-то раз Софи шла по тихой улочке Петербурга, занятая мыслями опять о том, что надо бы снова съездить в деревню и повидаться с родителями. Уж больно грустным было последнее письмо матушки, что получила она третьего дня. Посещение родительского дома могло бы помочь ей, отвлекло бы, как это уже было прошлым летом. Когда она проходила мимо витрины художественной лавки, ее внимание привлекла пара замечательных работ некого художника. Ей пришла мысль приобрести эти картины, отвезти в деревню и подарить своему батюшке для кабинета. Тотчас она усмехнулась своей идее, вспомнив деревенские нравы и ценности. Увы, этого не поймет и не оценит ее отец, окажется в неловком положении. Не учить же пониманию искусства ее родителей на старости лет. Нет, из этого ничего не получится. Конечно, есть художественные работы и проще, и даже не лишенные таланта. И не смущали бы такие картины никого даже там в глухой провинции. Можно было бы подобрать для своего родного дома что-нибудь более приличное, чем пошлые пейзажи или животные, подобные тем намалеванным зверям, что выписывал покойный родитель Трифона Степановича. И она вспомнила то летнее приключение, как волей судьбы занесло ее к странному председателю. Вспомнила Софи и сцену с картиной, которую она спасла от печальной участи доживать свой век в захламленном сарае, забрав сей шедевр в Петербург.

Потом была сомнительная лавочка, откуда «под шумок» вместе с ранее заказанными картинами и была выслана в деревню эта, якобы тоже заказанная отцом Трифона Степановича. Там, заплатив по счету, Софи стала уже полноправной обладательницей этого холста, который поселился у нее теперь в гостиной на стене. У купчишки-перекупщика, вспомнила она, за прилавком был пруд пруди именно той самой кустарщины, что ценилась в провинции. Но как же вот эта вот, гениальная работа, попала в одну кучу с хламом произведений бездарных кустарщиков. Глупый и жадный купчишка-лавочник. Он не смог даже близко оценить истинной ценности этого шедевра и поспешил обманным путем избавиться от картины, – размышляла Софи, и тут же ее вдруг осенила мысль, что пожалуй у него-то и можно что-либо выяснить, узнать судьбу этого странного холста.

На следующий день Фрол, изрядно поплутав по городу, нашел искомое место, куда он возил свою хозяйку последний раз прошлым летом. Лавочка стояла на своем месте. Над дверью болталась и дрожала на ветру плохо прибитая вывеска «Храм истинного искусства купца Пупкова». В темном и грязном помещении, куда вошла Софи, сплошь и рядом висели на стенах, лежали на полках, на подоконниках, стояли прислоненные к стенам и по углам ярко намалеванные лебеди, кошки, собаки и прочие домашние животные и лесные звери. Пейзажи на картинах были будто срисованы друг с друга. Изображались (видно были популярны среди мещан и недалеких людей) почти одни и те же пруды с лилиями, грибные поляны и фонтаны, а также олени на фоне горных массивов. Повсюду было множество глиняных копилок-поросят и прочие украшения. Слоников было такое огромное стадо, что могло бы затоптать весь Петербург, оживи их и пусти разгуливать по площадям и стогнам града. Огромное количество плохо сработанных портретов Ленина пугало худоликостью своей и непохожестью на Спасителя. Больше всего Ленин напоминал старозаветного бога-Христа или языческого идола. В клубах пыли, за роем летающих мух и подозрительных бабочек Софи не сразу увидела хозяина лавки. За прилавком сидел то ли бородатый, то ли просто небритый, неопрятный человечек со сломанным пенсне на носу.

Кажется, нос его тоже был сломан. Он пил чай и грыз огромный крендель явно давешней выпечки, а может даже с паутинкой. Рядом с купчиком лежали счеты и какие-то амбарные книги, исписанные уродливым почерком и загаженные пролитыми чернилами. Множество цифр местами были исправлены небрежнейшим образом, то есть нагло затерты слюнявыми пальцами самого хозяина лавочки. Сколько ж нужно дать глиняных кошек и поросят тому чиновнику-ревизору, который будет проверять эти цифры и не сочтет нужным обратить внимание на эти дикие исправления? – пронеслось в голове Софи. Пальцы господина Пупкова, держащие обмусоленный крендель, были не меньше бумаги загажены чернилами. Хорошо, если только чернилами. Увидев Софи, купчик встрепенулся, засуетился, бросил свой крендель, пролил чай на расчетную книгу и наконец вскочил, стряхивая поспешно крошки с пряного лица и обтирая мокрые губы рукавом потрепанного черного сюртучка. Был он кругловат телом, а росточком невысок, на целых две сажени ниже Софи.

– Бонжур, мадам. Милости прошу. Что-нибудь посоветовать? Новиночки имеются. Не пожалеете-с. Один момэнт… – купчик нырнул под прилавок и тотчас достал, сдувая пыль, жирного глиняного гуся. – Рекомендуем-с – Царевна Лебедь. Держу под прилавком для лучших клиентов. Чиво еще изволите-с? Картиночку какую-нибудь не желаете возыметь, будуарчик свой украсить, интиму, так сказать, добавить в интерьер? Вот, прошу, взгляните…

– Простите, – перебила наконец хозяина лавки Софи, – я не за покупками пришла. Мне нужна ваша помощь.

– А, понимаем, консультация компетентного человека? Это да, это есть в нашем реестрике… Сейчас, в ценничек заглянем, во сколько же это у нас оценивается, – стал листать какую-то тетрадь Пупков, на ходу соображая, как бы не прогадать. Ведь если слишком много заломить – уйдет клиент, а мало – тоже не хочется.

– Не затруднит ли вас выслушать меня вначале? Я уже приобрела у вас картину, то есть не у вас… но с вами расплатилась по счету, если вы припомните. Прошлый раз я растерялась так, что не выяснила судьбы картины. Может быть вы имеете соответствующие сведения?

Пупков посмотрел внимательно на Софи и узнал ее. Как не вспомнить, коль такие дамы в его заведение не только не заходят, но даже у витрины не останавливаются.

– Как же, помним-с. Вы обезьяночку такой особой крупной породы тогда изволили приобрести у нашего клиента постоянного, который отказался от выписанного отсюда ему в провинцию заказика. Все оплачено, мы без претензий. Может что не так? – чуть встревоженно спросил купчик. – Токмо мы обратно не имеем возможности брать…

– Если вы не знаете автора картины, то будьте любезны, подскажите, как картина к вам попала, кто вам ее принес или где вы ее сами приобрели?

– Видите ли, мадам, права раскрывать тайны наших клиентов у меня… у нас…

Пупков вдруг увидел в руке Софи розовую кредитку, запнулся, покраснел и продолжил:

– Да-с… О чем это мы только что? А, чья картиночка желаете узнать? Минуточку, один маленький момэнтик, – произнес хозяин лавочки и стал перелистывать одну из книг, что пылились на столе. – О! Туточки. Вот. А-а-а, припоминаем-с, как же. Сурьезный был господин. Заметьте, однако, картиночку-то решил сдать именно нам в продажу. Репутация! Так вот, плотный, крупный, фигура, одним словом. Видать высокого ранга чиновник. Только очень уж они сердитые были, особенно на картинку с обезьяночкой. Может укушены зверем энтим, уж нам то не ведомо. Вениамин Дормидонтович Сурков-с – так назвался. И адресочек имеется… Только, – замялся купчик, спрятав кредитку, – если что, вы уж объясните им про свой личный интерес. Вам господам легче друг дружку понять. А то к нам претензии, чуть что…

– Не беспокойтесь. У вас проблем не будет.