Попытки воспользоваться ситуацией и попробовать осторожно повернуть племянницу на путь истинный у супругов Ивана Федосеича и Антонины Андреевны ни к чему не привели. Более того, Тася, узнав о том, что ее возлюбленный попал в беду, стала решительней и тверже. Она поняла свою роль, что должна добиться встречи с Михаилом Петровичем и помочь ему. Она знала, что нужна ему, что она важнее всех докторов на свете и способна облегчить состояние своего любимого друга. В первую очередь Тася потребовала от своего дяди адрес Петра Саввовича, папеньки Мишеля. Делать было нечего, и Иван Федосеевич, вздыхая и качая седой головой выполнил просьбу племянницы.
Родители Михаила Петровича к сему моменту не имели еще чести отрекомендоваться племяннице высокого должностного лица, а также возможной будущей своей невестке, и, поэтому, не знали ее в лицо. Да будь она похожа на гидро про цедурщицу из известного заведения, Петр Саввович бровью бы не повел, засиял бы от счастья, ибо страстно желал каким-то образом породниться с гением партийной карьеры, пусть хоть через племянницу, и таким образом упрочить и возвысить свое собственное положение. А уж сынок, само собой, поднимется как на дрожжах по партийной лестнице, и ноги переставлять не придется, а в перспективе поменяет телеграф на место в ином учреждении, где из кабинета в кабинет по красным ковровым дорожкам снуют туда сюда счастливые люди с бумагами и портфелями, тихонько кивая и вежливо улыбаясь друг другу. И надо же этому мерзавцу так подвести отца. Зачем-то ему понадобилось сделать этот неумный и непутевый шаг – вернуться в то пристанище неизвестно каких людей во главе с какой-то там Софи, бывшей провинциальной барышней – ненадежной во всех отношениях и беспартийной. Ничего удивительного, – рассуждал про себя Петр Саввович, что слабак этот запутался и подбросил докторам душевного профиля работы. Повозились, знамо, с птенцом этим желторотым. Нет, надо было пороть все детство, да и по сю пору, чтобы знал, чего отец от него добивается. Какая такая Софи или как ее там, которая не дает покоя этому глупцу? И как тут теперь восстановить равновесие, ведь чай Иван Федосеиич ужо знают о сем пассаже. Да разве дадут они после всего этого племяннице своей встречаться с этим неверным и непутевым, к тому же еще и душевнобольным? Как же исправить ситуацию, чтобы все вернулось на круги своя?
Думал об этом всем Петр Саввович который уж день, когда возвращался со службы. Он подолгу не выходил из своего кабинета, то расхаживал по бордовому ковру, становясь лицом такого же цвета, то кому-то тряс в воздухе маслянистыми кулаками, то останавливался в ступоре и сжимал от злости губы до самого посинения. Озабоченная супруга то и дело заглядывала в кабинет к мужу и приставала с каплями да с горькими порошками, ибо сердечко мужа так долго не могло сопротивляться тревоге и злости, но Петр Саввович решительно отказывался от всего, что прописывали когда-то доктора. А на случай сердечных проблем у него в шкафчике имелось свое лекарство, более надежное. Лекарство это расходовалось, в бутылке оставалось уже немного, а рюмочка, стоявшая бок о бок с ней, не успевала просыхать.
В тот день, когда бедный сынок лишился возможности соображать собственной головой, а вынужден был думать шляпой, причем не своей, а докторской, в голову его родителя (в голову, а не шляпу) пришла некая мысль, постепенно оформившаяся в определенное решение, а именно: разыскать во чтобы то ни стало эту самую Софи, будь она не ладна, и дать ей понять, что сынок из другого круга, и Петр Саввович не позволит портить его карьеру, репутацию, правильные взаимоотношения с правильными людьми и здоровье, и чтобы раз и навсегда эта женщина перестала преследовать слабого и нерешительного молодого человека и оставила бы его в покое. Случилось так, что именно в этот момент, когда злость и желание грубо, раз и навсегда разобраться с тем, кто помешал и навредил здоровью сынка, прямо-таки душили Петра Саввовича, вошел лакей Ананий и объявил, что их сиятельство желает видеть некая дама из порядочных, желающая осведомиться о здоровье молодого господина.
– Вот как, сами пожаловали… Ага! Значит, судьба послала. Это мы еще посмотрим, каких порядочных они из себя строят. Проси, дубина. И чтоб рожу я твою поганую больше не видел в своем кабинете, а то получишь у меня, – сорвал зло на лакее Петр Саввович, замахнувшись на него пустой бутылкой, оказавшейся у него в руках. – Стой, зовут-то как ее, точно Софьей назвалась? – на всякий случай перестраховался Петр Саввович.
– Кажись как-то так и назвалась, – предположил глуховатый на оба уха лакей и поспешил скрыться от греха подальше.
Тотчас в кабинет вошла стройная небольшого роста молодая женщина в шляпке с черной вуалью, прикрывающей половину лица. Оставшись у двери и лишь сделав легкий поклон с приседанием, Тася чуть растерялась, ибо не ожидала увидеть столь сердитое и немилосердное лицо папеньки Мишеля.
– Простите, может быть я не вовремя, тогда…
– Нет, нет, барышня, в самый правильный момент и пришли. Именно правильный. Я тут как раз и сам подумывал, что надо бы познакомиться с окружением, в которое попал сынок наш, потолковать кой с кем, вот с вами, к примеру. А то, видите ли, не совсем здоровым он сделался… С чего бы это? Все вроде благополучно было, а тут вдруг – раз тебе. Нету ли какого женского следа? Запутаться-то молодому-неопытному мальцу это раз плюнуть. Надо бы разобраться, да парочку хороших советов дать… Впрочем, прошу, присядьте, – указал на пустое кресло Петр Саввович и сам направился к своему столу. – Ну-с, с чем, барышня, пожаловали? Уж не прощения ли просить потребность появилась, или, напротив, не испытываете своей вины в этом сомнительном дельце вовсе никакой? Сомнительное – это от слова сомнение. Видите ли, сомнения возродились по поводу дальнейшей судьбы мальца моего, что продолжать ему общаться с барышнями из другого круга было бы крайне… То есть, как бы вам… Я ведь не желаю обидеть, но однако ж, вы и сами должны понимать…
– Простите, я, право, как раз не понимаю… Ведь Миша… Михаил Петрович любит меня. И я не могу без него. Поэтому я здесь. Неужели он не рассказывал обо мне ничего?
– Был, матушка, разговор, был. Случаем проболтался Мишенька наш, куда похаживает, имя ваше упомянул даже, а то б кто ж нам рассказал бы, что и как…
– Я так волнуюсь, хотела бы его навестить в больнице и помочь… Могли бы вы сообщить, где он сейчас, как он себя чувствует, вы же знаете, где его лечат.
– Что? Навестить? Помочь? – затряс щеками и повысил голос Петр Саввович. – Вот что, барышня милая, я вам скажу: моему сынку доктора и лекарства помогут, да священные партийные писания, а еще – наша родительская поддержка и наставления. А от общения с вами он снова безумным сделается. Вот и вся ваша помощь – вред один. Еще и о любви какой-то говорите. Лучше Ленина любите, барышня, тезисы почитывайте – партком-то когда последний раз навещали? А мой сын без вашей так называемой любви обойдется. Есть на то другие, более правильные и надежные люди. К вашему сведению, есть!
Тася совершенно растерялась почувствовала, что от этих грубых слов и необоснованных обвинений вот-вот упадет с кресел в обморок. Что она такого сделала? Почему же Михаил Петрович почти ничего не рассказал об их взаимоотношениях своим родителям, отчего они настолько плохо осведомлены об этом и думают Ленин знает что? Тася попыталась все оправдать тем, что Петр Саввович из-за болезни сына чересчур нервным сделался и не ведает, что говорит. Она встала, чтобы молча уйти, но не сделав и двух шагов вдруг пошатнулась. Петр Саввович испугался и ринулся из-за стола, чтобы ее поддержать, боясь неприятных последствий и держа на всякий случай в поле зрения хрустальную статуэтку апостола Дзержинского. К счастью рядом оказался турецкий диван Петра Саввовича, где он иногда любил отдохнуть с трубкой часок другой, или поспать после сытного обеда. Это спасло Тасю от обморока с падением. Она тотчас уснула.
– Что ж это делается, глянь, худо-то какое вышло. Нервическая, однако, барышня, хоть и в деревне выросла. Вот сталинизм проклятый, – выругался он в сердцах и, оставив барышню почивать на диване, вышел из кабинета, чтобы позвать кого-нибудь из прислуги на помощь. Тотчас он натолкнулся на лакея, стоявшего как истукан в нерешительности у дверей кабинета и не решавшегося постучаться.
– Что стоишь тут, балда, точно аршин проглотил? – накричал снова на него Петр Саввович. – Али подслушивать вздумал, каналья? Так я тебя сейчас…
– Никак нет, ваше сиятельство, я с докладом опять. Барышня там одна вас дожидаются, о здоровье Михаила Петровича пришли справиться.
– Что ты мелишь, дубина, забыл что ли, что привел уже ее, эту… Тьфу ты…
– Так то эта, а там та… Другая стало быть…
– Что? Что ты сказал? Убью, если врешь… Подожди-ка… Ильич ты наш небесный, да неужто племянница Ивана Федосеича пожаловала? Что ж делать, куда ж деваться-то, вот ведь в переплет попал, – засуетился Петр Саввович, забегал кругами по комнате, – Где Варвара Тимофеевна?
– У портнихи оне нонче, и Настасью с собой взять изволили-с.
– Ох… Оппортунизм проклятый! Эк как замшилось. Выходит, только ты, балбес, и остался мне в помощь. О, силы кремлевские заоблачные! Что делать-то? Помогите, комиссары небесные, – схватился Петр Саввович за голову. – Вот что… покамест сиди в моем кабинете и гляди, чтобы барышня не проснулась. То есть… э-э-э… чтобы не вышла, ежели проснется. Скажи, что б не торопилась. А я сам выйду… с другой поговорю… Зовут-то Таисией?
– Да как-то так, вроде по-заморски, и назвалась. Может и Таисией, почему бы нет, – нехотя согласился лакей.
Петр Саввович на одну секунду задержался перед зеркалом и, как только смог, попытался за столь короткое время придать своему рдеющему и злющему лицу благообразное выражение – спокойное и доброе. Сделав некоторое подобие улыбки, скорее осклабившись и ощедрив зубы, он зафиксировал эту весьма сомнительную гримасу на своем широком, потном лице и, наконец, решился выйти в сени. Там ждала его, сидя на бархатном стуле, другая девушка. Глаза Софи (это была, конечно, она) тоже прикрывали поля шляпки и спадающая, словно темно-лиловый водопад, густая вуаль. На ней было элегантное кринолиновое пальто и нежный, словно поволока, фуляровый шарф. Перчатки из дорогой кожи покоились на ее коленах. То есть внешний вид гостьи полностью соответствовал представлению Петра Саввовича о московской племяннице его кумира. Софи была удивлена не менее Таси, увидев странную реакцию батюшки Мишеля на ее дерзкое вторжение.
– Матушка, благодетель вы наш, пожаловали, не побрезговали скромной обители. Позвольте-же старику ручку вашу принять, поцелуйчиком отблагодарить за ваше внимание, благоволение, понимание и снисхождение, – бросился к Софи Петр Саввович и даже упал на колени, ибо сидящая на стуле Софи не захотела поднять свою руку навстречу этому неприятному лицу. Хозяин, однако, сумел-таки исполнить надуманное и чмокнул запястье гостьи, находясь в весьма странном положении – скрючившись и стоя на коленах. Вскочив на ноги, он продолжил: – За сынка особая вам благодарность, за то, что соизволили обратить на балбесика нашего драгоценное внимание свое, разглядели в нем черточки ценные, правильные, хоть и хрупкие весьма и своим примером прочите его на путь праведный. Мы-то с матушкой уж как старались, лелеяли, сообщили соответствующее идейное воспитание, с пеленок был с Лениным он у нас. Так что зачатки-то есть в юноше. А то, что захворал сыночек, так то ничего себе, устал, перетрудился. А так, сердца он несрывчатого, только нервами хрупкий. Выправят, на ноги поставят, глядишь, и скоро выпишут, еще лучше прежнего станет. Натурально лучше. Он ведь по обыкновению тихонькой, с детства был молчаливого свойства. Кабы не хворь эта… На-дысь с докторами беседовал. Ничего, говорят, подлечим – не узнаете даже. Довольны останетесь. Так-то вот говорят.
Софи, сильно удивившись и растерявшись, не могла вставить и словечка, чтобы поподробней выяснить что-либо о состоянии Мишеля, а тем более осведомиться насчет его нынешнего местопребывания, ибо цели ее были связаны не только со здоровьем экс-фаворита, о чем она действительно волновалась, но и с теми проблемами, которые касались ее взаимоотношений с князем, желанием расспросить Мишеля обо всем, что он знает. Петр Саввович же нарочно не давал начать говорить гостье, ибо хотел вылить на нее весь ушан положительных сведений о Мишеле, дабы у нее не появилось желания делать резких заявлений, суждений, выводов. Только бы удержать этот хрупкий союз, вернуть на прежнее русло и довести весь этот сложный процесс до законного бракосочетания, – думал он. Ему грезилась эта величественная церемония в самом большом парткоме Петербурга при огромном скоплении приглашенных гостей, среди которых без чинов и званий ни одной мрази не будет. От них двери захлопнут поплотней и вооруженную стражу выставят на паперти.
– Что ж это мы в сенях-то, – спохватился Петр Саввович и пригласил Софи в залу, не предложив снять пальто. Желания вести гостью туда у него совершенно не было, ибо в смежном с залой кабинете спала после обморока нежелательная для присутствия особа, которая с минуты на минуту могла проснуться и загубить все. – Я тут без прислуги, а надо бы что-нибудь на стол…
– Простите, я ведь на минуту, и хотела бы…, – только и успела вставить Софи, как тотчас хозяин, обрадовавшись, тут же не дал ей перейти к делу. – Ой-ой, жалость-то какая, надо же, торопитесь…. А мы ужо другой-то раз обязательно и стол накроем, и обо всем-то важном поговорим. И супруга-то моя, матушка Михаила Петровича вашего, тоже была бы весьма рада пообщаться – так, по-простому, по-родственному. В партикулярной, так сказать, атмосфере… Так-то вот, благодетельница наша. Наденька пречистая, да и только. И на дядечку-то своего как похожа, как похожа…
– Вы знали моего дядю? – удивилась Софи, не обратив, впрочем, внимания на то, каким образом хозяин смог разглядеть черты ее лица, прикрытого наполовину вуалью.
– Как знали? Знаем и ценим, здоровья ему желаем…
– Простите, как это – здоровья? Ведь он же давно уже…
– Знаем, матушка, знаем про здоровье. Какое ж здоровье? Нету его. Это точно. Ведь дядечка ваш, труженик партийного фронта, всего себя Ленину отдал и его делу. А мы… Где уж нам на такие высоты-то, силушки не хватит… Да вот надеемся на молодое тверезое поколение. Вам и бразды в руки. Мишенька-то наш с вами хоть куда… А то эти художники да поэты – тьфу на них – с ними здоровье и разум потеряешь.
Софи открыла рот в страшном недоумении, хотела что-то попытаться сказать, но в это время за дверьми кабинета послышался какой-то шум, звон разбитого хрусталя и крики. Оба – и Софи и хозяин дома вздрогнули.
– Что это? – спросила она.
– Это так… Тревоги житейские…
Между тем шум и возня нарастали. Петр Саввович неожиданно онемел, весь скукошился, побледнел до неузнавания и даже какие-то зеленые оттенки появились на коже его изменившегося лица. Удивленная шумом Софи не смогла воспользоваться паузой, а вместо того, чтобы начать разговор, уставилась с напряжением на дверь кабинета. В кабинете же Петра Саввовича вот что произошло: лишь только Тася приоткрыла глаза, она нашла себя в незнакомом месте и увидела перед собой задремавшего на стуле лакея Анания. От неожиданности она вскрикнула, дернулась всем телом и огляделась по сторонам. Тут только она поняла, где находится. Ананий проснулся от ее движения и тоже перепугался поначалу, не сразу вспомнив о своих обязанностях.
– Вам, барышня, надобно спать, – сказал он, – ляжьте-с и глазы свои закройте. Не велено вам просыпаться. Барин осерчал уж больно на вас.
– Что? Что ты сказал, дурень безмозглый? – вспыхнула Тася. – Как это не велено? Кто тебя сюда приставил, ослиная твоя морда? Никто не имеет такого права…
– Наше дело лакейское, это их сиятельство Петр Саввович приказали. Мы тута не по своей, а по ихней милости и распоряжению, вот и извольте почивать покамест. Кабы я сам мог, так и отпустил бы вас с Лениным на все стороны. Охота мне тут сторожить барышень всяких.
– Прочь, осел, выпусти меня отсюда, – закричала Тася на Анания.
– Ляжте, барышня, обратно, не велено, – попытался удержать Тасю лакей своими ручищами, но она схватила с тумбочки статуэтку Дзержинского и со всей силой разбила хрустального апостола об голову Анания. Тот вскрикнул от боли и неожиданности, схватился обеими руками за голову и, отпрянув назад, повалился вместе со стулом. Тася вскочила, распахнула дверь кабинета и выбежала в залу, растрепанная и раскрасневшаяся от гнева. Шляпку она держала в руке, а белокурые волосы лишились прически и рассыпались по плечам. Через секунду из кабинета вылетел растерянный лакей, держась одной рукой за больное место на голове. Оба остановились пред фраппированным Петром Саввовичем. Тася не сразу заметила присутствующей при этой сцене Софи.
– Я, Петр Саввович, удивлена и… У меня просто нет слов. Что за каверзы? Если это не ваш приказ, то вельте наказать вашего лакея. Что он себе позволяет? Это неслыханно… И, будьте так любезны, выполните мою просьбу, я еще раз настаиваю. Я должна увидеть Михаила Петровича и помочь ему.
Петр Саввович сделал вид, что ему очень хочется покашлять. Он и впрямь раскашлялся и при этом, гневно сверкнув красными глазами, указал взглядом лакею на дверь. Он был ужасно растерян, ибо был не только испуган, но и не знал как себя вести, каким тоном разговаривать с той и другой особой, находясь между ними. Уж больно разнилось его давешнее обращение с той и с этой, а середину этому всему ему не удавалось придумать так-то вот сразу. Кабы избавиться хотя бы от одной из них, чтобы избежать катастрофы, – мучительно думал он во время приступа кашля. Ведь Тася не знает о существовании какой-то там Софи, а та, возможно, тоже не осведомлена о том, с кем в порядочном обществе встречается сыночек.
– Да-с. Видите ли… Извинения просим-с, астма, я подозреваю. Надо бы к доктору… Я говорил, дела и тревоги житейские… И наша вина тут вестимо имеется, но, как говорится… Э-э-э…. Вы, барышня, потом, потом зайдите, – обратился он к Тасе. У меня, видите, другие гости. А лучше не надо, не возвращайтесь боле. Я ведь объяснил…
– Простите, если я пришла не в пору, – встряла в разговор Софи, – то уйду тотчас, только скажите, в каком месте мне искать Мишеля… то есть Михаила Петровича.
– Ха-ха-ха, как вы Мишеньку-то нашего, Мишелем, – попробовал снять напряжение хозяин, глупо рассмеявшись и сделав попытку взять на себя роль посмешника и балагура. – По-заморски, хитро даже как-то. Вот матушка придет, уж непременно расскажу, посмеемся…
– Вам тоже нужно найти Мишеньку? – удивилась в свою очередь Тася, только сейчас обратив внимание на молодую женщину в кринолине. – А вы, я прошу прощения, кто будете и откуда его знаете? – спросило она чуть насторожившись.
– Мы знакомы, встречались нередко, поэтому я и беспокоюсь за его здоровье и вот пришла сюда узнать, где его найти.
– Вот как? Так вы…
– Уходите, барышня, уходите, все уже вам разъяснено, не нуждается сыночек мой в ваших вмешательствах, – перебил как можно аккуратней Тасю Петр Саввович, боясь оставить неприятное впечатление на другую гостью. – Неужели вы не видите, что здесь присутствуют порядочные люди.
– А чем же я непорядочна по-вашему и чем недостойна вашего сына?
Ох, все, началось, – пронеслось в голове у Петра Саввовича. – Не удалось скрыть. Теперь не отбояришься. Сейчас еще и про любовь что-нибудь ляпнет…
– Он любит меня, и я его…
Конец, – закружилось в голове у хозяина, – не сносить мне главы моея, везите и меня в сумасшедший дом. Сейчас будут друг с другом разбираться, кто кого любит и как. Надежды нет, точно все рухнет, все наши надежды и планы.
– О, так вы любите Мишеля? И он вас? – удивилась Софи, которую Петр Саввович держал за Тасю, свою будущую, как он всем сердцем желал, невестку, и поэтому поразился той приятной улыбке на лице женщины, которая появилась под ее короткой вуалью. – Но ведь это же прекрасно, если Мишель любит вас, а вы его. Я особенно этому рада, есть на то свои причины. Я просто счастлива за него…
Вот тебе на, она даже рада, счастлива, – пронеслось опять в голове папеньки Мишеля. – Вот тебе любовь, а еще Иван Фе-досеич просил, умолял, успокоить влюбленную девицу, а она вот тебе – рада.
– Не слушайте, матушка, – заверещал он вслух, обратившись к Софи. – Мы эту девицу и не знаем вовсе, она больна, право. Решительно больна. Пришла вдруг… Отродясь не видели… В обморок вот давеча упала. Ей бы к доктору…
– Ой, так может быть вы в положении? – воскликнула с радостным испугом и восторгом Софи и даже готова была обнять девушку.
– Что вы, что вы, – вспыхнула Тася, – это никак невозможно… Решительно невозможно.
Капель бы каких или порошков, а лучше водочки, – подумал Петр Саввович и наверно тоже свалился бы в обморок, если бы девушка приняла поздравления.
– Ну что ж, – улыбнулась Софи. – Может еще сбудется… Хотите, будем говорить с вами, познакомимся. Я бы хотела…
– Что вы, матушка, не утруждайте себя ненужными и сомнительными знакомствами, – поспешил воспрепятствовать сближению двух «соперниц» Петр Саввович. – Барышне ужо как будто лучше стало… Ей пора уходить. Право, матушка, не стоило бы вам…
– Никуда я не тороплюсь, милостивый государь, – сказала строго Тася. – Я и сама хотела бы познакомиться и поговорить с вашей гостьей. А если вы хотите выставить меня, то я все-равно подожду, хотя бы за дверьми… Простите, как мне вас называть? – обратилась она вежливо к Софи. Ведь мы еще не представились друг другу.
– Зовите просто Софи. Хотя я Софья Александровна. Но все меня зовут так, вот и Мишель тоже…
– А я просто Тася, – весело ответила девушка.
Петр Саввович остолбенел, услышав кто есть кто, с кем имеет дело. Как только он начал осознавать, насколько влип с этим затянувшимся заблуждением, схватился сначала за голову, затем за сердце и зашатался на своем месте. Держа руку на сердце и охая, он то и дело поворачивал механически голову от одной к другой гостье и вдруг, повернувшись к дверям, заорал на весь дом:
– Убью, скотина! Убью! Ананька, плут! Где ты? Убью, слышь, свинья?
– Так точно, ваше превосходительство, – ответил Ананий, появившись в дверях, – убьете.
– Уметывайся покамест, что б я рожу твою не видел, потом с тобой разбираться буду, – погрозил кулаком Петр Саввович, затем всхлипнул и вдруг сделался тихим, грустным и кротким. Ни с того, ни с сего он поочередно и как-то глупо стал кланяться то той, то другой гостье, запутавшись совершенно, как с кем себя вести.
– Простите, барышни, я ведь… Ведь вы в моем понимании как бы… Не того… А напротив – этого… Как тут сомнениям не возродиться, не втесниться в душу? Куда ж теперича после казуса энтого… Так-то вот с кондачка бывает. Водевильно, однако, решительно водевильно – признаюсь и каюсь.
Девушки же между тем весело переглядывались друг с другом, пожимали плечами, расширяли свои глаза и делали лица недоуменными. Наконец, Петр Саввович осознал, что без покаяний и просьб о пощаде тут не обойтись. Чуть поразмыслив и сообразив, у кого нужно просить прощения, он повернул все свое внимание на светленькую девушку Тасю, которую давеча принимал за лютого врага. И тут вдруг вместо лица барышни ему померещилось суровая физиономия Ивана Федосеивича, ее дяди, тем более какое-то еле уловимое сходство было – как не быть. Поняв и осознав произошедшую катастрофу теперь уж совсем до конца, до донышка, папенька Мишеля с воплем рухнул на пол и принялся лобызать носки ботинок Таси.
– Прости, матушка, ради Ленина и всех его святых соратников, прости и не гневайся! Не сказывай дядюшке своему, Ивану Федосеичу, про то, как я, голова неразумная, того… Видишь, казнюсь я, казнюсь. Оно, я знаю, преступленье… Во всякое время за это могли бы – чик и все. Но будемте современными и цивильными, не опустимся до всех этих мер варварских, древних, забытых обычаев… Я ведь для него, родимого… Ради Мишеля… тьфу ты, Мишеньки моего. Не бросай ты его, матушка, ради святых партийных угодников, порадей, благодетель наша, за него слабого. Да и меня, старичка, не прокляни, не дай испить горечи незаслуженной. Дядечке своему порекомендуй, похвали ласковым словцом старичка безвинного… По самый гроб звездиться за тебя, матушка, буду.
– Остановитесь, я вас прошу, – отпрянула от Петра Саввовича Тася. Но тот, как крокодил, пополз по полу за нею вслед, не отставая.
– Но ведь я же не отказываюсь от Михаила Петровича, я же сказала, что люблю его и хочу навестить в клинике, где он лечится, только скажите, как его найти, – воскликнула Тася на ходу.
Тут, наконец, Петр Саввович остановился и поднял голову.
– Правду говоришь, матушка? Ох, свет партейный, неужто отхлынуло? Да ради бо… ой, ради Ленина нашего, сходи, родная, погляди на него, поддержи дух его партейный. Он и оживет, силы сразу вернутся к нему. Сейчас, сейчас, адресочек, телефончик, все найдем, – вскочил на ноги Петр Саввович и, не замечая непривычной боли в членах, резво побежал в свой кабинет.
– Может быть я могу воспользоваться тоже… Может быть вы позволите навестить Мишеля? – подошла ближе к Тасе Софи.
– Извольте. Если хотите, давайте даже вместе… Я только пока так и не поимела чести узнать о вас… Кто вы… Да и о наших взаимоотношениях с Михаилом Петровичем вы, видимо, тоже плохо осведомлены, не знакомы со мной. Так вы его знаете? – опять с некоторой тревогой в голосе спросила Тася.
– Очень хорошо знаю. Да вы не волнуйтесь. Мое собственное отношение к Мишелю просто дружеское, хотя он… Если вы хотите откровенности с моей стороны, то скажу, что Мишель, возможно, некоторое время назад желал более серьезных отношений. Но теперь есть вы… А я… Ведь я люблю другого… Ой, кажется идет, – вздрогнула Софи, услышав шум за дверью кабинета, – давайте поговорим обо всем чуть позже и расскажем все друг другу. Я бы очень хотела с вами познакомиться поближе. Мы ведь можем даже подружиться.