Доктор Зароков Вениамин Дормидонтович, пожилого возраста господин с небольшой бородкой, чуть лысоватый, сидел в своем кабинете за массивным дубовым столом и казался маленьким на фоне громоздкой мебели своего кабинета и рядом с огромной настольной лампой. Доктор придерживал одной рукой плохонькое пенсне, а другой перелистывал желтоватые страницы чьей-то истории болезни. Когда в кабинете появился Мишель в сопровождении сурового санитара, Вениамин Дормидонтович дочитывал какую-то важную фразу до конца и поэтому вместо головы поднял руку с вытянутым указательным пальцем и так держал, пока не закончил читать. Через несколько мгновений, он оторвался от чтения, поводил глазами по кабинету, будто ожидавшие попрятались, и он не мог их сразу обнаружить. Наконец вошедшие попали в поле зрения хозяина кабинета. Отпустив санитара, доктор поприветствовал вежливой улыбкой больного.

– Ну-с, молодой человек, прошу, присаживайтесь. Так, что там у нас? А… Михаил Петрович Звягинцев? Очень интересно, весьма… Ой, простите великодушно, забыл сам порекомендоваться: Зароков Вениамин Дормидонтыч, доктор, специалист по душевным отклонениям. Может хотите перекурить со мной? Вот, прошу, папироски, угощайтесь. У меня американские… Заодно и побеседуем.

Мишель привстал, осторожно принял папиросу и стал держать ее наготове. Доктор не торопясь сам закурил и затем протянул зажженную спичку поближе к пациенту, стараясь не обжечь свои пальцы. Наконец, задымил и Михаил Петрович, вернувшись в кресло. Это помогло снять некоторое напряжение.

– Я с вашего позволения налью себе красненького винца, мне коллега порекомендовал для сердца, – продолжил доктор, налил из бутылки с полстакана, поставил рядом с собой и в свою очередь устроился поудобней в креслах. – Мы ведь тоже, грешные, подвержены всяким недугам и болячкам. Увы – не вожди небесного кремля. А вам, батенька, вот этого как раз не советую. Не сочтите за негостеприимство. Вы ведь таблеточку приняли успокаивающую. Поэтому… Неизвестно, как отреагируете. А так, я бы, конечно… Другой раз обязательно. Итак… С вами Пал Палыч уже побеседовал, так что мы о чем-нибудь другом. Про детские болячки и прочее подобное не буду спрашивать, ну их с Лениным. Да вот оно все тут, в этой папочке; коллега оное описал и расписал в лучшем виде, – бросил на стол историю болезни Вениамин Дормидонтович. – Итак, у нас был небольшой психозик. Что ж тут такого, никто не застрахован на сей счет. Жизнь продолжается. Характера нервического – это многое объясняет. Так, так, так… – пробежался глазами доктор по истории болезни. – Ага… Ясненько. У Пал Палыча вас успешно полечили, смирительную рубашечку сняли, с чем я вас и поздравляю, худшее позади, а теперь к нам, в наше отделение отдыхать, силы восстанавливать прибыли третьего дня. Батюшка ваш хлопотал лично, чтобы непременно к нам. У нас репутация, знаете ли. Скажу вам по секрету, – понизил голос Вениамин Дормидонтыч и чуть оглянулся по сторонам, – одних Лениных у нас штук пять проходит реабилитацию. И Крупские есть. Даже Сталины имеются. Ну и прочие… Так что ваш случай – чистый стресс, такое бывает. Вы же не чайник, как некоторые себя таковым считают.

– То есть, как чайник?

– Ну вот, я же говорил. Все неплохо. Я вот о чем хотел… Расскажите-ка, милейший Михаил Петрович, каково вам в темнице-то нашей? Может на волю хотите, домой? Или ничего, нравится, прижились тут за три дня? На темницу не обижайтесь, это я так, с юмористической целью. Какая уж тут темница. Чистый курорт, и моря не надо. Гидропроцедуры-то оценили? Захотите лишний раз взять ванну, сообщите мне лично, организуем. Так как, милостивый государь, идете на поправку?

– Я… Я не знаю, но, кажется, мне не обязательно надолго-то сюда…

– Ну что ж… Это, батенька, не плохой признак, коль по дому скучаете. А то иные, знаете ли, – им тут век бы жить, уж так они себя здесь как дома чувствуют, что хоть прописывай их у нас. И рады бы, да ведь не резиновая клиника-то наша. Но я не к тому, чтобы вас, не долечив, выпустить в суровую жизнь, полную проблем, всякого рода коварства, насыщенную стрессовыми ситуациями. Отдыхайте покамест. А как только… Ну не до рождества же Ильичева держать вас здесь. Так, недельку, другую… Ой, знаете, – с мечтательными интонациями в голосе воскликнул доктор, – а ведь завидки берут иной раз. Вот хоть самому б сюда, в заведеньице это, на недельку, на приют и призрение, так сказать. Пижамка, постелька, книжечка, чаек – много ли надо… У нашего брата ведь тоже в жизни всяко бывает, тоже не без стрессов, убежать бы от всего этого. Вы, что же, думаете, нам обязательно легче живется, чем вам? Чушь! Вздор! Вот что, Михаил Петрович, я хочу вам предложить… А давайте-ка поплачем вместе – и вы, и я. Оба. Какова идея, а? И вам полегчает и мне. Кто начнет? Или уважаете синхронность? На счет три…

– Простите, доктор, я не совсем понимаю, – растерялся от неожиданности Мишель. – Я, право, не настроен того… слезы пускать, боюсь, уже не получится. В другой раз может быть и получилось бы, но нынче уж нет.

– Ах как жаль, ах как обидно. А я думал, вы меня поддержите. Видите ли, моя точка зрения такова, что если бы мужчины не пытались сдерживать своих слез, не стеснялись бы рыданий, то жили бы дольше. Ведь они иначе уходят раньше своих жен, оставляют их вдовами, возлагая на бедняжек все последствия – детей, грубую домашнюю работу, пропитание, долги, оставшиеся от мужа. Вот ведь как. А так бы… Ну да ладно. Возможно, это к делу не относится. Лучше давайте мы с вами попытаемся свои полушария привести в баланс, а то они как две головы в одной черепной коробке, каждая со своими идеями, одна вверх тянет, другая к центру планеты нашей стремится или в лучшем случае остается на месте. Отсюда и неврозы и похуже даже проблемки. Я не касаюсь известных противоположных функций полушарий, тех, что присущи нам с вами, они должны быть и остаются. В этом смысле они приветствуются; чем более выражена эта поляризация, тем лучше – эти люди и умнее и талантливее, то есть и поэт (правое полушарие) и математик (левое) в одном лице. Но имею я ввиду нечто иное, а именно проблему излишнего перевозбуждения одной из двух половин при одновременном чрезмерном снижении активности другой, что связано с теми или иными стрессовыми ситуациями и неразрешимыми проблемами, ну и прочими делами. Ну, с чем бы сравнить? Вот, представьте, балет. Балерина и ее партнер. Оба талантливы, опытны, у каждого, заметьте, своя роль. Они не должны быть одного роста, одного пола, одного веса и так далее – а иначе какой баланс, тем более совершенство. Все сходится, все комплементарно. Как говорят китайцы, инь-янь. Но вот по каким-то причинам она не поспала трое суток кряду, в жизни как-то не так все сложилось, финансовые проблемки, да еще и муж ее бросил. В результате – снижение тонуса, отсутствие сосредоточенности, потеря координации. А он, партнер, представьте, выиграл, мерзавец, в спортлото и от удачи переполнен излишней радостью и энергией – ему бы ядро толкать, гири поднимать, а не балерин. Что ж из этого получилось бы, какой такой дуэтец зрителям на смех? Представьте-ка. А вот ежели бы они оба выиграли, то это не так-то уж и плохо было б… Как раз наоборот. А? Ну в общем вы поняли. Хотя, возможно, пример неудачный. Поймите, я попытался как-то образно… Вернемся лучше к мозгу – перевозбужденному с одной стороны и усталому, спящему – с другой. Вот тут-то они и начинаются – проблемки. Есть, правда, мнение, что ритмические танцы восстанавливают этот дисбаланс. Происходит это таким образом, что стремящееся подняться вверх перевозбужденное, наполненное, так сказать, парами, полушарие сдается, сбавляет пары и опускается вниз, как ласточка, и садится рядом на один электрический провод поближе к своей сестричке, а та тоже просыпается, подпрыгивает поближе к братцу. Вот видите, опять я аллегориями. Но вы-то понимаете. Так вот, тут и спокойствие приходит, и сон улучшается, и тому подобное. Но каково ваше мнение, батенька, насчет того, чтобы сделать несколько иначе. Взять, к примеру, и вознести к небу эту ленивую, тяжелую на подъем птичку, но не посадить на проволочку, а пнуть ее повыше, то есть так, что и она взлетит ввысь и будет там барахтаться, кувыркаться вместе с другой птичкой в одном движении, ритме, на одной высоте. Или как давеча я вам про балерин, ежели б им обоим деньжонок подбросить и чего-то еще позитивного… Ну хорошо, если от аллегорий этих мы все же вернемся к нашим полушариям, то это означает, что мы не будем перевозбужденную часть трогать, а разбудим и перевозбудим спящую другую половину. Так вот, теперь главное: ведь и в этом случае тоже речь идет о восстановлении баланса. Только ведь расклад совсем иной получается, появляются весьма перспективные возможности, просыпаются некие спящие способности, таланты к тем или иным видам искусства, науки даются легко, карьера несется вверх. Не правда ли заманчиво? Вы поняли? Так какого ваше мнение, коллега… э-э-э… то есть, уважаемый Михаил Петрович?

– Простите, я не совсем понимаю… Если вы хотите электрическим током или как-то так, то я… я думаю, лучше не стоит… Меня во всяком случае… Вы там что-то насчет ритмических танцев вначале упомянули, я, возможно, готов обдумать, хотя и это… надо ли оно. Я, кажется, вполне уже здоров.

– Ну, батенька, уж сразу-таки электричеством. Зачем же это. Мы ведь современные люди с вами. Существуют и другие методики. Хотя, допускаю, возможности электричества не до конца изучены в нашей науке. Неплохо было бы действительно… Ладно, об этом как-нибудь в другой раз. Мы даже вместе можем подумать… Итак, давайте начнем с простого. Скажите-ка, уважаемый, сколько пальчиков вы видите, – Вениамин Дормидонтович показал три пальца – они чуть дрожали.

– Извольте, три.

– А уверены ли вы, гляньте-ка повнимательней.

– Сомнений нет – три пальца.

– Придется дать еще одну, третью возможность – Ленин всегда третьего искал для бесед, любил троицу. Итак, милостивый государь, напрягите все свое внимание и ответьте честно на вопрос, сколько пальчиков ваш покорный слуга вам дарит на обозрение?

– Я не знаю, должен ли я что-то иное сказать, но, как это ни странно, простите, вижу все те же три пальца. Со мной, значит, не все в порядке, если это не так?

– Прошу не принимать близко к сердцу. Дело в том, что вы правы, и я вас с этим поздравляю. Ну что ж, недурно. Идем дальше. А теперь, сударь, извольте принять от меня вот эту вот тоненькую ниточку. Будьте любезны, возьмите ее, – сказал доктор, и протянул руку в соответствующей позе.

Большим и указательным пальцами он действительно как будто держал нить, даже тихонько поболтал ею в воздухе. Однако, как Мишель не присматривался, никакой нити он не мог увидеть. Было совершенно очевидно, что брать было нечего. Как чуть позже подтвердил доктор, нити действительно не было.

– Ну что ж, – потирая руки продолжил Вениамин Дормидонтович, блеснув огоньком азарта, – все не так плохо, как хотелось бы. А теперь хватит школьничать, настоящим делом займемся и придвинемся еще ближе к нашим баранам. Итак, два полушария мозга нашего – одно горит-искрится, другое – аж побледнело от неподвижности и ленности своей. Одно в полете, того гляди в облако угодит, другое почивает, распластавшись на лужочке под яблонькой. А давайте-ка тряхнем эту яблоньку, чтоб яблочки этого с ленцой да и раз – по темечку, пусть-ка вскочет да побежит, может и подпрыгнет да и полетит братца искать, сам свои крылышки встряхнет-расправит, а то залежался ты, брат.

Мишель пытался собрать всех в кучу – ласточек, сестричек, братцев, баранов, яблочки, балерин, полушария мозга, и ему вдруг вместо всего этого винегрета мучительно захотелось просто чуть прохладных рук Тасеньки, которые могли бы сделать чудеса, возложи она свои длани на его голову, и не понадобились бы никакие гидропроцедуры, медитации и ритмические танцы. Только бы выйти из этого заведения. Тут же, кольнув болью и грустью, в его сознании промелькнул и образ Софи. Он был как бы вдали, в стороне. Мишель смутно помнил, что скандалил в ее доме, оскорбил как-то глупо, испытав приступ ревности, но не мог собрать все в единое, что произошло и как, вспоминая инцидент весьма расплывчато. Видно все теперь, отказали от дому навсегда, – с грустью думал он и чуть не заснул. Доктор между тем продолжал:

– Так скажите, братец вы мой, с какой стороны головки у вас потеплее, может даже побаливает, а с какой – ощущение холода, пустоты, этакой ленности?

– Я, право, не уверен, – очнулся Мишель, – может быть все-таки здесь болит и как-то горячей. А впрочем я не уверен, – Мишель показал указательным пальцем на свою левую половину головы и тотчас опустил руку. Чуть внимательней прислушавшись к своим ощущениям, он почти сразу же действительно ощутил головную боль слева. – Да, слева побаливает.

– Вот, вот, вот! А тут справа холодок гуляет, я угадал?

– Вроде бы так.

– Вы ведь не художник, не поэт, это нам известно. Но можно и догадаться. Хотя, вроде и не математик. А прикройте-ка глаза на минуточку, да представьте, обе половинки своего мозга окрашенными в разные цвета – один цвет бардовый или ярко-красный, другой – светло-голубенький, бледненький. Прикиньте-ка, что куда подходит лучше всего. Ну-с?

– Кажется слева должно быть поярче, возможно красный цвет идет; справа бледно-голубой лучше подходит, – ответил Мишель, честно проделав задание доктора мысленно.

– Именно, именно, так-то и должно оно быть у вашего брата служащего, – обрадовался Вениамин Дормидонтович. – А теперь давайте-ка, милейший наш, представьте себя, скажем, внутри апельсина. Какого оно там? Глазки-то закройте. Ну-с? Все проверьте, можно ли дышать, вкус, запахи учтите, попадание в глаза, в нос. Ой, как щиплет, хотя на вкус приятно. Ну, какого? То-то же. А теперича окажитесь-ка вы, батенька, в яйце, вареном причем. Ну, хорошо, не хотите в курином, разрешаю влезть в гусиное – оно чуть поболе будет, все ж не так тесно. И даже еще больше вам льгот даю: так уж и быть – пусть-ка это будет яичко всмятку. Так, так, представляйте, думайте. Мякоть вокруг, и вы сами мякенький, желтенький, китайца желтей. Вы ведь, батенька, роль желточка играете, прошу учесть. А теперь, милостивый государь, двинемся в ретроградном направлении. Прошу посетить сырое гусиное яйцо. Поплавайте там. Ой, совсем вы жиденьким стали. Не бойтесь, у меня здесь нет ни сковородки, ни электроплиты, ни керогаза, а то б зажарил вас с бекончиком. Я ведь еще не отобедал как следует.

Мишель, избегая излишней старательности, попытался представить себя внутри сырого яйца, но почувствовал себя эмбрионом, будто находится он в чреве своей матушки, где тесно, темно и жутко. Он стряхнул с себя это странное ощущение и открыл глаза. Сердце его колотилось.

– Ага, ощутили, какого там. Так-то вот. Ну-с, батенька, идем дальше. Вот что я вам предложу… Смотрите, вот на вас эта пижамочка. Чуть великовата, это ничего. Вот здесь дырочка, жаль, конечно, но и это ничего, ничего. А представьте-ка, родной мой, что тело ваше – это не вы, а нечто постороннее, предмет для удобства, а сами-то вы – вот это вот ваше платье и есть вы самый. В нем все ваши мысли, переживания, даже любовные, надежды, функции, физиология, опорная система… Жизнь, одним словом. А тело – это так. Как говорят, голова нужна для того, чтобы шапка не спадала, ну и все остальное что-то в этом роде. Сложновато, это я понимаю. А вы не торопитесь, осознайте, попробуйте…

Мишель попытался выполнить это весьма непростое медитационное задание доктора, но не смог никак оценить, правильно ли все получилось.

– Стоп, – продолжил минут через пять Вениамин Дормидонтович. – Шапочки-то как раз нет на вас. Это важно. Как это я не сообразил. Это же главное. Шапочка-то… Минуточку, я вам одолжу свою шляпу.

Доктор резво вскочил с места, подбежал к огромному дубовому шкафу и выудил оттуда свою потертую со всех сторон шляпу.

– Вот что, милейший, мы сделаем. Вы наденьте этот предмет, то есть головной убор, закройте свои шорчики и представьте, что мозг ваш находится именно тут – в этой шляпе. То есть мыслишки и прочее. Именно в ней. А головка ваша, если вы не забыли, это просто вещь, неживая, впрочем полезная, нужная. Можете даже представить, что ее вместе с торсиком плюс ручки, ножки и прочее, вы приобрели у купца в лавочке и даже скидочку небольшую получили. Представили? А теперь вернемся опять к вашему наиважнейшему органу – шляпе. Давайте-ка наденем ее так, чтобы поля не были на одном уровне – справа край вверх пусть смотрит, а тут слева краешек на ушко свое натяните, будьте любезны. Так. Глазки закрыты, но вы можете проверить, что поля не на одном уровне. Потрогайте, потрогайте их – левую и правую части, убедились? А теперь все, руки – не руки, а предмет. Рукава – да, это ваше, это вы. Думайте, думайте, как в шляпе мыслишки и идейки ходят туда сюда, туда сюда, круги делают. А теперь, милостивый государь, представьте что мысли ваши это что-то вроде жидкости – воды, например. Представили? Ну, и куда же жидкость наша направится – к правому или к левому полюсу шляпы?

– К левому, более низкому краю, – правильно сообразил Мишель, не понимая, что от него хотят.

– Именно, именно, по всем законам именно так и должно быть, – воскликнул радостно Вениамин Дормидонтович. – Представьте эту тяжесть здесь слева, мокрый, можно сказать, край, того гляди шляпа спадет, что ж тогда будет-то? А теперь поднимем этот краешек, а тот опустим. Я вам помогу, а вы пока думайте, представляйте, что происходит. Да не головой, шляпой, батенька, думайте, шляпой. Ну-с, как там? Все мыслишки разом – переливаются в противоположную часть? Переливаются, переливаются… Обязательно, по всем законам. А мы не будем дожидаться, возьмем да и ровненько поставим шляпку. Вот так, оп. Что ж теперь-то случилось? Равновесие, скажете вы? Согласен. Да-с. Но я не стал бы уважать самого себя как доктора, как специалиста по медитационным методам лечения душевнобольных, если бы закончил на этом наш с вами сеанс. Итак, самое главное. Я снимаю с вашей бесчувственной и безжизненной головы вашу умнейшую, мыслящую, как творчески-абстрактно, так и логически-здраво, шляпу… То есть, это моя шляпа, но в данном эксперименте… Вы понимаете… Итак снимаем. И плавно переносим ее… куда? А вон туда на шкаф, повыше, почти к потолку. Для этого я использую табуреточку, встаем на нее… Оп, и шляпа там, можно сказать, смотрит на этот мир сверху. Неважно что пыль, – чихнул доктор. – Это моя проблема. Ваша задача представлять, что ваш наиважнейший орган, орган мысли и чувств, в данный момент находится значительно выше и дальше вашей здравствующей, животрепещущей пижамы, надетой на предмет, которому купец в лавке прицепил бы ярлык с ценой и названием товара: тело мужское, размер такой-то, цена такая-то. Но поймите, государик милостивый, суть вот чего: в нашем эксперименте связь между шляпой и пижамой не исчезает, не становится слабее, это не бельевая веревка и не леска, которые могут порваться. Да, ваши мысли и прочие наиважнейшие неврологические функции на шкафу, там наверху, но ваша шляпа успешно продолжает давать задания пижаме, оставшейся внизу: помаши-ка, брат-рукав, мне, а ты штанина-сестрица расправь складки, соблюдай приличия. Думайте, думайте, представляйте, как вы живете в таком состоянии. Какие преимущества это дает. А теперь что-нибудь свое придумайте. Все, что угодно, любой сценарий, но думайте своей шляпой, отделенной по воле вашего покорного слуги от вашей пижамы и помещенной высоко, где дух захватывает, хочется петь гимны, читать оды; сверху все понятней, все доступней. Восторг высоты, эйфория… Это вам не баранов перед сном считать – тоже мне медитация. Тут наука – ой-ой-ой!

Во время всего этого медитационного сеанса лечения Мишель потихоньку стал думать (то ли шляпой, то ли своей собственной головой), что не такими уж плохими были давешние гидропроцедуры, что может быть они больше помогают ему восстанавливать нервную систему, чем перенос всего себя из родного тела в пижаму и, особенно, в шляпу – туда на шкаф. А под конец он с ностальгией стал вспоминать даже предыдущее отделение, куда попадают душевно-больные с острыми расстройствами психики, вроде тех, с коими поступил туда Михаил Петрович прямиком из гостиной Софи. Даже смирительную рубашку и уколы сурового доктора Пал Палыча перестали вызывать в Мишеле отрицательные воспоминания (хотя, возможно, это-то как раз и явилось эффектом медитационного воздействия, придуманного гениальным Вениамином Дормидонтовичем).