Михаил Петрович беспомощно и покорно стоял под двумя струями воды – горячей и холодной, прижавшись к бывшей белой, а ныне покрытой слизью и следами ржавой воды, кафельной стенке. Ничего положительного для своего организма и психического состояния от этой процедуры он не испытывал, одно лишь сплошное омерзение и унижение. Однако, как известно, французский врач, член Академии медицины и Академии наук Жан-Мартен Шарко получил всемирную знаменитость благодаря внедрению в медицину именно этого нехитрого метода помощи больным от стрессов, неврозов и прочих заболеваний, душевных и физических. Примечательно, что был он профессором-патологоанатомом. Гидропроцедуру проводила обладательница внушительных форм – баба с широким, красным от пара и пота лицом. Спереди у бабы болтался мокрый фартук из клеенки грязно-оранжевых цветов. Одна из тесемок его была оторвана, другая висела без пользы. Полы халата, ввиду отсутствия подходящих размеров, тоже были сзади нараспашку. Ноги были обуты в непомерно большие мужские резиновые сапожищи. Баба держала в своих мощных руках две резиновые кишки, которыми безжалостно и равнодушно обливала Мишеля. Ей бы в пожарные, – подумал он. Все же, какой бы она ни была, но являлась существом иного, чем терпящий это унижение Мишель, пола, а присутствие же какой-либо одежды у пациентов при таких процедурах, однако, запрещалось. За спиной инквизиторши стояла наполненная холодной водой огромная ванна, тоже вовсе не белая, как это принято в мире санитарной техники, а давно ставшая ржаво-серой и местами лишенная кусков эмали. В бездну этого корыта, имеющего прямое отношение к методам гидропроцедурного воздействия на больных, еще предстояло опуститься бедному Михаилу Петровичу. Во всем этом вечно сыром помещении, оснащенном и другими весьма изношенными и устаревшими медицинско-техническими творениями давно почивших докторов, ученых и изобретателей, самой белой была лишь аккуратно висящая на стуле простыня, ожидавшая мокрого пациента. Хотя, если присмотреться повнимательней, то и она местами имела ржавые полосы и пятна, А еще в ней имелись прорехи различных размеров. Причины таких повреждений ткани, как правило, могут иметь либо химические и физические корни – пролитые лекарства, механические воздействия, либо биологические – к примеру, воздействие фауны. И, конечно, ветшают вещи просто со временем. Можно подумать, что простыня и все оборудование было доильичевской эры.
Несколько лет назад Михаилу Петровичу доводилось провести два-три дня на больничной койке. Госпитализация была связана с неопознанной легочной инфекцией. Подозревалась чахотка, но Ильич избавил – диагноз не подтвердился. Нынешнее пребывание в стенах лечебницы весьма отличалось от того предыдущего. Тогда, не смотря на столь короткий срок пребывания в больничной постели, Мишель порядком помучился от всяческих запретов. Слишком грамотная и строгая няня не давала Михаилу Петровичу даже бровь приподнять. Любое движение пресекалось резкими фразами женщины, следящей зорко, несмотря на шитье в руках, за состоянием больного:
– Больной, вам нельзя говорить. Нельзя лежать на боку. Нельзя улыбаться. Читать запрещено. Курить нельзя. Нельзя чай пить большими глотками. Лежите, нельзя садиться. Нельзя косить глаза на окно. Нельзя шевелиться.
Мишель тогда никак не мог понять, что страшного произойдет, если он скажет слово или шевельнет пальцем и как это повлияет на его заболевание. Здесь же в лечебнице сладко тоже не было, но однако ж шевелиться все же разрешалось.
Наконец, плохо высушенный антикварной простыней Михаил Петрович вернулся в свою палату, чтобы отлежаться после этой водной феерии. Сосед по палате – худой и бледный пожилой мужик сидел на своей койке, опустив на пол синюшные свои ноги, торчащие из под коротких пижамных штанов и неотрывно глядя в какую-то невидимую точку. Лицо его было кислым, безучастным ко всему. Рядом с ним неотлучно находилась супруга, женщина тоже пожилых лет. На полу стояла большая сумка с продуктами, а на тумбочке уже теснились какие-то банки и бутылки с домашней снедью, принесенные заботливой женой. Ровно через каждые три минуты женщина повторяла почти одну и ту же фразу:
– Кондратенька, ну поешь ты хоть чего-нибудь.
Кондратий не отвечал жене, а только мотал головой и опять молчал. Через три минуты все опять повторялось:
– Кондратий, ну… Съешь что-нибудь, будь добр, ради Ленина.
Больше они ни о чем не разговаривали. Супруге, видимо, казалось, что здоровье мужа резко улучшится, если он положит себе в рот ложку другую чего-нибудь домашнего, и болезнь как рукой снимет. Не выдержав этого, Мишель вышел в коридор. Отделение клиники было смешенным, здесь были и мужчины и женщины. В основном лечились люди со слабыми и чувствительными нервами, не выдержавшие натиска тех или иных сложных жизненных ситуаций и трудноразрешимых проблем. Все они казались какими-то печальными, апатичными и заторможенными; кто сидел, кто слонялся, кого-то вели на процедуры. Слава Ленину, совсем сумасшедших и буйных не было. Здесь подправляли свое здоровье пациенты в основном страдающие неврозами и прочими недугами, не обязательно являющимися серьезными душевными болезнями, а лишь некими пограничными состояниями. Наверно, и я выгляжу не лучше, – подумал Мишель, глядя на лица друзей по несчастью. Он присел на свободную табуретку неподалеку от двух студентов медицинского факультета. Молоденькие студенты, получив от преподавателя задание, расспрашивали сухонькую старушку, пытаясь добраться до сути ее запутанных симптомов болезни. Чуть поодаль от этой троицы стояла другая пожилая пациентка, ревниво и нетерпеливо наблюдая сквозь толстые линзы своих очков за тем, что происходит. То, что соседку обследуют, а на нее не обращают внимания, отражалось на ее лице выражением полученного оскорбления. Когда довольные студенты отпустили старушку и собрались было уходить, она тут же к ним подскочила и строго спросила:
– Ребята, а вам моя болезнь не нужна?
– Нет, нет, нет, спасибо, – замахали руками испуганные студенты и заторопились к выходу, оставив разочарованную и еще более оскорбленную женщину ни с чем. Мишель побоялся, что она, за неимением ничего другого, захочет о своих особых проблемах побеседовать с ним. Пришлось сбежать. Так он бродил с места на место, пока, наконец, его не вызвали к доктору.