Весть о том, что Софья Александровна вернулась в Петербург и, как это было заведено до ее отсутствия, в ближайший четверг ждет гостей, облетела весь город, всех ее друзей и поклонников, в том числе Мишеля и князя. К этому времени Михаил Петрович уже не раз появлялся в партийном свете со светловолосой комсомолкой Тасей. Нельзя сказать, что в его душе все, наконец, встало на место. Отнюдь нет, ибо образ Софи всплывал перед его глазами, да и не только она сама, ее красота, но и вся атмосфера, окружавшая всегда ее – художники, писатели, поэты, музыканты. Все это тянуло пытающуюся протестовать половину его хрупкой души в иную жизнь, чем та, к которой он принадлежал. Кроме всего прочего, он не был совсем здоров, какие-то болезненные процессы в голове не давали ему успокоиться и сосредоточиться на чем-то одном. Тася поступила таки в Смольный институт благородных комсомолок. Нынче она проживала при своем учебном заведении, носила, как и все курсистки, ее сверстники, белое платьице и пелерину. Теперь она могла встречаться с Мишелем лишь по особым, свободным от занятий дням. Но когда ее не было рядом, мысли Михаила Петровича как-то незаметно опять переключались на Софи. Он думал о ней, вспоминал и начинал сомневаться. Около Таси, однако, он снова успокаивался, сомнения исчезали, и порой ему казалось, что он даже счастлив, доволен и вполне здоров. Они гуляли по осеннему Летнему саду и по прохладным сыроватым набережным Невы. Тася рассказывала неизвестные факты из жизни Ленина, о которых узнала во время занятий, и обо всем, что ее окружало в Смольном – о подругах и учителях. Мишель мало говорил, больше слушал. Так ему было хорошо и уютно.

Князь окунулся в работу, нигде не показывался. Какие-то друзья его навещали, но не задерживались надолго. Долгое время совсем никто не приходил. Лишь в День Облысения Спасителя в Валерьянке снова собрались приятели, и от них князь узнал о Софи, что она здесь в Петербурге, и в ближайший четверг была бы возможность ее увидеть. Когда друзья покинули Валерьянку и Адольф Ильич опять остался один, он задумался и в этот вечер не вернулся к работе, не брал больше кистей в руки. Он все думал о Софи и не понимал, какой ему смысл надеяться на некую взаимность и чувство с ее стороны иного уровня, чем обычная симпатия или восхищение его способностями как живописца. Если он так будет продолжать – общаться с ней, видеть хоть иногда в своем поле зрения, слышать что-то о ней – ведь это станет болезненной необходимостью или просто хронической болезнью, от которой никогда не избавишься. Лишь один бальзам существует от такого недуга – взаимное чувство. Все остальное, как бы хорошо к тебе не относились, это будто соленая микстура, в лучшем случае просто вода, которая омывает воспаленную рану, но не лечит. Как все это повлияет на его творчество и вообще судьбу? Ведь вот и сейчас – сердце тотчас забилось при упоминании ее имени, руки сразу опустились, кисти остались брошенными в углу, работа остановилась.

На следующий день – это была среда – в его дверь вдруг постучали. На пороге стоял белоголовый, чуть диковатый мальчик, посыльный, с запиской от Софи. Адольф Ильич с некоторым недоумением на лице развернул густо пахнущий дорогими духами листочек бумаги и стал вглядываться в написанное. Он вздрогнул и побледнел, когда узнал знакомый почерк. Князь не хотел читать записки сразу при посторонних, но мальчик не уходил, дожидаясь ответа (ведь он еще не получил своего вознаграждения – той замечательной монетки, что пообещала дать ему Софи по возвращении). Адольф Ильич отошел в сторону и наконец, сдерживая волнение, смог вникнуть в суть этих нескольких строчек: «Я вернулась. Жду вас завтра у себя. Непременно приходите. Скажите мальчику да или нет. Софи». Мальчонка ушел, шепотом повторяя про себя «да, да, да», будто боялся, что забудет это слово покуда добежит до места и не отчитается перед красивой барыней. Князь не знал, что Софи только что была совсем рядом, пила остывший шоколад в первой попавшейся ей на пути кофейне недалеча от его дома.

В тот четверг, когда после длительного перерыва в гостиной у Софи снова появились ее друзья, случилось вот что. Впрочем нужно сначала вернуться к тому мистическому творению руки и кисти князя, что путем долгих перемещений по захолустным дорогам вернулось снова в Петербург, но однако ж не к самому гению, написавшему этот шедевр, а попало в эту самую гостиную – к Софи, где картина заняла видное место на одной из четырех стен неподалеку от известного портрета хозяйки. Софи выполнила обещанное и, вернувшись в Петербург, в тот же день расплатилась за картину со скользким и неприятным спекулянтом, заплатила требуемую сумму. Спекулянт попытался потребовать платы за предыдущие липовые заказы, но Софи сухо отстранила его намерения – не ее это дело.

Итак, нынче картина обрела свое постоянное место и встречала гостей вместе с хозяйкой, завораживала и восхищала знатоков и делающих вид, что понимают, но вызывала недоумение у прочих – случайных невеж, впрочем, чем-то удивляя и их тоже. Софи улыбками и пустыми фразами встречала всех. Глаза ее, однако, блуждали, не видя этих лиц, улыбок, взглядов, не слыша ей предназначенных фраз. Спроси ее чуть позже, что она отвечала на все эти вопросы и что сама спрашивала, она затруднилась бы вспомнить. Глаза ее периодически смотрели через чьи-то головы в сторону входной двери. Хозяйка вздрагивала от каждого скрипа двери и звона колокольчика. С едва скрываемым трепетом в груди она ждала князя, не понимая, что хочет от этой встречи – увидеть его самого, объясниться, показать висящую на стене новую картину и узнать некую тайну по его реакции, взгляду, выражению лица, пристыдить, простить, оправдать, согласиться на что-то, поставить точку… Князь не появлялся, хотя обещал. Под конец Софи решилась отстраниться от этого навязчивого ожидания, каким-то внутренним всплеском, резким движением стряхнула с себя это напряжение и смогла заставить себя обратить внимание на своих гостей, стала опять прежней – гостеприимной и обаятельной хозяйкой. Неожиданно она даже вспомнила о своем телеграфисте. Где же он? Не успела подумать, как вдруг он появился сам в прихожей – какой-то нерешительный и растерянный. Софи по-прежнему приняла его благосклонно и оказала особое покровительство, оставив рядом с собой в фаворе и тем самым опять дав Мишелю пустую надежду. Она не могла знать всех душевных сомнений и переливов своего обожателя, когда едва сама смогла бы разобраться в том, что творилось в ее собственной душе. В тайне Мишель надеялся на холод стороны Софи и вообще на что-либо негативное, чтобы решиться окончательно вырваться из этого двоякого неопределенного состояния, остаться в том мире, к которому принадлежал, и рядом с другой женщиной. Нынче же здесь у Софи он опять стал сомневаться не только в себе, но и в отношении хозяйки салона к нему. Нет ли потепления с ее стороны? Как будто да. Сегодня она странно доброжелательна. Так он видел и чувствовал. Ни шутки, ни иронии, ни тонкой игры или кокетства он не желал замечать и не мог понять, что все это просто что-то нервное, что она его использует, хочет этой игры, дабы оправиться от пустых ожиданий и отойти от своей душевной неопределенности, а отношение к нему, к Мишелю, вовсе не стало лучше, чище или хуже. Ему же казалось наоборот – Софи изменилась потому, что князь каким-то образом исчез из ее души, выпал, словно письмо из конверта, что вот-вот еще чуть-чуть, и наступит момент, когда Софи сделает свой окончательный выбор в пользу его, Мишеля, и он тогда бросит все – партийный билет и карьеру, папенькино мнение, всяческое благополучие, даже Тасю и променяет весь тот мир прочный и легальный на этот – легкомысленный, ироничный, ненадежный, во многом неправоверный, но притягательный чем-то необъяснимым, утоляющий жажду внутреннего протеста, ибо его требует любая несформировавшаяся душа в определенный период жизни. И, что самое главное, у Мишеля создалось впечатление, что мир этот придуман и создан ею – Софи. Вот она – свежая, яркая, улыбающаяся стоит снова пред ним. Опять все начинается сначала, уносит куда-то. Так зачем же я пришел сюда, – слабо подумал Мишель, и не пытался более сопротивляться. Как паж, как влюбленный в королеву карлик, он не мог более отойти в сторону, так и остался рядом с ней.

– Мишель, вы бледны, как Пьеро, что с вами? Каюсь, я немного виновата. Уехала и не давала о себе знать. Но ведь я простилась тогда, а вы… Ну скажите, ведь вы вовсе не скучали и забыли бы обо мне совсем, окончательно, если бы я еще дольше пробыла там в провинции?

– Что вы, Софи, как можно. Ведь я… я…

– Вот видите, у вас уже румянец на щеках. Куда пропал ваш бледный грим? Вы меня не проведете. Но я не ревную, я даже не буду допрашивать вас. Просто подсыплю яду в ваше вино и таким образом отомщу за измену.

– То есть как яду? Я ведь… Ведь я… Какая измена, это все мой папенька. То есть никакой измены… Просто папенька хотел… Собственно о чем это я? Ведь вздор это все, вздор, пустое.

Мишель и рад был бы как-то убедительней возразить, попытаться оправдаться, но, вспомнив прогулки с Тасей, не мог более произнести ни одного внятного слова. В иной ситуации он бы соврал, не моргнув глазом, но теперь, под снисходительно-насмешливым взглядом Софи, пред ее улыбкой… Этого не хотелось почему-то.

– Ну вот, я так и знала. Сидела там в деревне и думала о вас, доверяла вам, а вы – вот вы какой, этакий негодный мальчишка. Прямо гимназист, а не взрослый человек. Нельзя вас оставлять одного, того гляди найдете спички, начнете баловаться и подожжете дом.

– То есть как спички, какие спички? – растерялся Мишель и смутился еще больше. Ему стало снова дурно. Кружилась голова.

– Успокойтесь. Что у вас с юмором нынче? Лучше пойдемте в гостиную, я вам что-то покажу.

Взяв за руку Мишеля, Софи провела его сквозь толпу гостей, будто заблудившегося в лесу ягненка, и подвела к картине, вокруг которой скопилась большая часть посетителей салона. Михаил Петрович взглянул на картину и какая-то неопределенная мысль кольнула его в голову. Его глаза расширились, он пытался что-то вспомнить. В тот же момент где-то в противоположном углу гостиной некто шутливо кривляясь и привирая слова запел: «Орфей разлюбил Эвридику, какая жуткая история». Какие-то женщины громко засмеялись на этот удачный юмористический экспромт. Мишель побледнел, у него еще больше закружилась голова. Он вспомнил театр, антракт, буфет, встречу с князем, его рассказ и каким-то чудом прозрел, поняв, что не может быть иного автора у этого шедевра как сам Адольф Ильич. Он вспомнил также, что картину заказал некий важный чиновник для своей полюбовницы. Последние сомнения отпали, и он окончательно решил, что картина написана рукой князя – изображение совпадало с рассказом Адольфа Ильича о своем трансе и видении. Значит Софи – она и есть… Появилась тошнота и сухость во рту, сознание все сильнее и сильнее затуманивалось. Михаил Петрович взглянул на улыбающуюся Софью Александровну и не увидел в ее глазах искренности. Так вот в чем дело, – подумал он. Вот оно что, оказывается. А я-то, наивный, ослепленный, одурманенным ложным чувством, повеса… Да тут двойная жизнь и двойная мораль – вот смысл сей тайны. Улыбки и добродетель – это все вздор, притворство. И я тут эту же роль играю, как тот содержатель с волосатой спиной, подаривший эту картину Софи. Может и мне придется свой портретик заказывать? Только где уж нам с нашими чахоточными плечами и сутулой бледной спиной. Хотя нет, от меня ведь тоже толку немало – вот он партбилет в кармане и перспективы виднеющиеся, и прочее. Почему бы и двух любовничков не поиметь – по вторникам и пятницам. Этого она хочет? Михаил Петрович представил Софи почему-то в объятьях этого доисторического человека, злобно смотрящего с картины на современный мир.

Мишель уже совершенно не соображал, что происходит. Он даже не соизволил вспомнить, что изображенное на картине существо вовсе не заказчик картины.

– Что с вами, друг мой, – спросила встревоженно Софи и убрала улыбку. – Вы дурно себя чувствуете?

– Нет, ваша светлость, с нами-то как раз все в порядке в отличие от некоторых, – странным голосом и замедленно произнес Мишель, дико и с каким-то параноидальным подозрением сверля лицо Софи. На его собственном, весьма постном лице стала появляться странная гримаса – улыбка не улыбка, а что-то напоминающее улыбку, нечто ехидное и ненормальное, змеиное. – А я все знаю. Так-то вот. И я готов даже всем рассказать. Окружающим. А почему бы нет? Слышите, господа? – голос его становился все громче и громче, было очевидно, что Мишель не в себе. Он обвел безумными глазами всю толпу, которая успела смолкнуть от этого громкого голоса и немного расступилась. Назревал скандал. Софи обомлела, никак не осознавая, откуда возникла эта перемена в поведении ее фаворита, о чем таком он говорит. Да, она кажется была сейчас с ним не особенно искренна, вела себя странно, но ведь она и не скрывает игры и кокетства с целью… С какой целью? Просто она так привыкла, всегда играла в эту игру, и началось это еще до князя. Шутка, глупость, что-то несерьезное, нервы в конце концов? Конечно. Неужели Мишель воспринимает все как-то иначе? Ведь он, кажется, даже о князе знает. Конечно знает (Софи вспомнила его ревность). Ей тоже стало нехорошо, чувство вины заполнило ее грудь. Давно уже нужно было прекратить эту глупую игру. А Михаил Петрович действительно спятил, не выдержав всех этих спутанных и смятых в комок подозрений, переживаний, дум, давления противоположных сторон, страхов и волнений, непонятных ощущений внутри себя. Софи хотела тотчас что-либо попытаться произнести, объясниться с ним, успокоить, но тот, однако, с какой-то несвойственной ему маниакальной торжественностью и одновременно со злостью в голосе сделал таки свое заявление:

– Господа, я не позволю себя обводить вокруг пальца, и я это громко при всех заявляю, ибо иначе не могу, не имею права. Хочу, чтобы все знали. Итак, я… Вот, убедитесь, вот партийный мой билет. И я не позволю… Ваш покорный слуга имел случай… Но я не о себе… Эта женщина… Она… Этот предмет… Вы думаете… Вы вот воспеваете, пальчики ловите на лету, целуете. А ведь эта особа… Да знаете ли вы, что хозяюшка наша является тайной полюбовницей некого господина. И знаете, кого? Да вот он сам, собственной персоной – вот этого самого, что смотрит на нас с холста и которым все вы тут восхищаетесь. А впрочем нет, я догадываюсь, что об этом и вы тоже все давно знаете. Все знают, кроме вашего наивного покорного слуги. Ну, что вы на это скажете? Но я не желаю… Слышите? Я не позволю… Я хочу дуэли. Я вызываю ее… То есть, его… С этим господином я желаю драться. Передайте ему. Все годится – от пистолетов до шахмат.

Гости все до одного стали еще раз бросать испуганные свои взгляды на картину, на изображение доисторического существа, мало чего имеющего общего с современным человеком, даже если у какого-нибудь представителя современности и найдется немеряное количество растительности на теле. Никто не мог допустить мысли, что в словах Мишеля есть какой-то малейший здравый смысл, какая-то логика или намек на что-либо. Все снова уставились на буйного Михаила Петровича, потного и дрожащего, и на побледневшую хозяйку, готовую упасть в обморок. Однако, неожиданно пал ниц сам виновник шума и забился на полу в конвульсиях. У него явно началась падучая. Кто-то закричал: воды, скорее воды! Послали за доктором, принимавшим неподалеку. Никто не знал, чем еще можно помочь бедному Михаилу Петровичу. Однако к тому времени, когда прибыл старенький доктор, припадок перешел в обычный сон. Лишь некоторое количество светлой пены в уголках рта напоминало о только что перенесенном болезненном приступе. Мишеля подняли на диван, он лежал и похрапывал. Софи сама стала протирать лицо ему мокрым полотенцем. Появившийся в гостиной доктор Генрих Францевич Цитцер не раскрывая своего саквояжа и с некоторым волнением быстро осмотрел больного и только после этого успокоился.

– Это есть нервный болезнь, припадок, – пояснил доктор хозяйке и всем присутствующим. – Этот пациент не есть заразный, у них нет опасный болезнь. Но надо отправлять в нервный клиник. Отдыхать и потом на воды.

Мишель до приезда кареты скорой помощи сладко спал и видел во сне, как Ильич раздавал землю крестьянам, сидя на небольшом пенечке рядом с кучей чернозема. Вождь рассыпал землицу детской лопаточкой по маленьким полиэтиленовым мешочкам – каждому крестьянину по мешочку.

Прибывшие санитары – два молодца богатырского вида в белых халатах, завязанных на спине лишь на верхние тесемки – уложили спящего Мишеля на носилки и двинулись было, как тот вдруг открыл глаза и спокойно сказал, чуть приподняв голову и одну ногу:

– Я сам. Разве вы не видите, господа, что ваш покорный слуга обладает достаточным количеством ног?

Тут же и нога и голова бессильно упали на носилки, и он уснул опять. Когда санитары увезли Михаила Петровича, все гости потихоньку стали расходиться. Это было естественно в такой ситуации. Хозяйку, правда, перед тем как оставить одну, как могли попытались успокоить. Никто не мог допустить мысли, что в обвинениях захворавшего душевной болезнью посетителя салона был какой-либо здравый смысл, все говорило о том, что человек этот оказался не в своем уме. Она, однако, была расстроена не из-за своей репутации, ее волновало здоровье Мишеля. Сейчас она даже о князе не могла думать. Ей было странно, что приступ Мишеля каким-то образом связан с картиной, которая и без того задала ей немало вопросов. Загадки, вопросы, тайны… И вот еще одна… Софи снова подошла к картине, всмотрелась в эти живые, словно восстановленные кем-то из праха веков, из мельчайших сохранившихся чудом молекул, глаза странного существа, попыталась как-то перестроить свое сознание и представить что вот-вот существо оживет, и с ним можно будет установить контакт, связаться какой-нибудь незримой нитью. И действительно, нечто такое стало постепенно происходить, а через некоторое время будто молния прошла меж двух электродов от приближения их друг к другу.

Софи будто почувствовала соприкосновение пластов времени, каких-то ветвей спирали. Словно исчезли границы, пропали немыслимые, неподдающиеся осознанию какие-то пропасти времени и пространства, словно целые материки или планеты приблизились друг к другу – протяни только руку. Что-то похожее на то, что ощутил князь, пробуждалось в ее сознании, стала приоткрываться дверь в иной мир, исчезло вдруг свое собственное примитивное видение окружающего пространства, но зажегся некий внутренний свет, осветивший нечто незримое, некое видение внутри себя, более совершенное, чем простое отражение окружающего физического пространства. Она уже не видела того, кто изображен на картине, она увидела нечто более грандиозное, какой-то сгусток, клубок чьих-то жизней, цивилизаций, историй.