Трифон Матвеевич Залыгин, сравнительно молодой председатель колхоза «Десять заповедей Ильича», возвращался со своим псом Полканом с охоты где-то уже в час по полудню, с раннего утра набродившись вдоволь по своему собственному лесу и не пристреливши никакой добычи. Охотником он был неважным. Больше заглядывался на прелести природы. Мог бы он в прошлой своей городской жизни видеть все это в таком необъятном количестве, как здесь на родимой стороне, где он провел давно забытое детство и первые юношеские годы, которые также смутно помнил? Нет, тут уж натурально другой коленкор, и обратно в город ему уж более никак не хотелось. Он шел по лесной дороге и уже слышал лай деревенских собак – деревенька его была недалече – как вдруг из-за крутого поворота выскочила грациозно восседавшая на легком одноцилиндровом «Ковровце» К-175 незнакомая ему лихая наездница – молодая женщина в в темно-зеленой с черным бархатом амазонке и покрывавшем ее гордую голову изящном шелковом цилиндре с вуалью. Ковровец и наездница смотрелись будто одно целое, в котором сочеталось многое – и гибкость тела самой амазонки, ее легкий стан, и мягкость чувствительных ее рук, держащих руль, и мощность темпераментного двигателя, послушного воле своей хозяйки, и, наконец, хромированные и покрытые темно-красным лаком колеса, детали и корпус машины. Трифон Матвеевич залюбовался на несущуюся к нему навстречу женщину на мотоцикле, игнорирующую светские партийные правила, которые не позволяли приличным дамам ездить верхом на мотоциклах без специальных женских сидений. «Откудава ж взялось сие привидение? Прямо волтижерка какая-то. Решительно, волтижерка,» – подумал председатель и, снявши шляпу, почтенно поклонился проехавшей женщине, сойдя на обочину и придержав пса. Проехав мимо, женщина вдруг остановилась, развернула машину и вернулась, остановив Ковровец возле стоящего в восхищенном недоумении Трифона Матвеевича.

– Прошу меня простить, ведь мы незнакомы, но я вынуждена искать чьей-то помощи. Мне кажется, я заплуталась на этих лесных дорожках. Будьте любезны, подскажите, куда же это меня занесло? И простите уж за нескромность…

– О, какие пустяки. Это для меня честь и большая радость. Готов помочь и оказать покровительство, но я, кажется, прежде всего должен… Честь имею рекомендоваться: Трифон Матвеевич Залыгин, владелец данного колхозного имения, на просторы коего вы изволили попасть по причине заблуждения. Да это и не мудрено. Леса-то вон везде, – показал рукой Трифон Матвеевич, – те же деревья, кусты и пни, поляны с травой по-колень – одно место от другого не отличишь. Ну и дороги опять же… А вы, сударыня почтенная, полюбопытствовал бы узнать, будете?..

– Да, конечно, и я тоже обязана представиться. Софья Александровна Татаринова. Я из Петербурга. А тут в гостях вот уже несколько дней, хотя имею право эти места считать родиной, ведь я родилась здесь неподалеку. Наше колхозное имение «Красный пот» должно быть где-то в тридцати-сорока верстах отсюда. Или я ошибаюсь?

– Слыхал, слыхал. Действительно, не так уж и далече находится поместье ваших родителей. Знаете, мне ведь давно уже пора было нанести визиты к соседям, да только я новичок здесь, сам из города – не так давно принял от свежепокойного батюшки Степана Матвеича именьице сие колхозное и вот правлю, представьте. Вернее пытаюсь управлять делами, да уж больно тяжело дается непростая эта наука. Вот и времени-то на визиты – ну нетути, что поделаешь.

– А, так ведь я, кажется, что-то слышала о вас от маменьки…

– Вот как? Соседи уже обо всем осведомлены. Интересно-с. А что касается вашей просьбы, так не лучше ли нам пока добраться до моей деревеньки – тут ведь вон она рядом, дымок-то видите? Там скоро и крыши за елями появятся… Если, конечно, не сочтете мое предложение за дерзость, – спохватился председатель. – Знаю, что не позволительно так вот… Но ведь иначе я вам, боюсь, такого насоветую на словах-то, что совсем заплутаете. Лучше уж проводить… Постараюсь провезти вас сам до родных ваших полей на своем «Урале». Мой-то красавец, правда, в мотоциклетном сарае стоит ржавеет и пылится, да мужички его быстро приготовят к езде. А вы покамест отдохнете в скромных моих палатах. И без чая не останетесь, обещаю – устали ведь от такой езды, вестимо.

Софи не сочла предложение Трифона Степановича чересчур вульгарным и дерзким и легко дала себя уговорить провести один-другой часок у председателя в гостях. Да и любопытство распирало ее.

– Ну что ж, – обрадовался председатель, – прекрасно. Так вы потихоньку поезжайте прямо по дороге до околицы, подождите чуточку, а я поспешу и быстро нагоню вас.

Дом Залыгина действительно находился совсем близко, и Софи не пришлось слишком долго ждать появления из-за леса хозяина и его собаки, лай которой она услышала чуть загодя. Это был крепкое двухэтажное здание, старое и надежное, окруженное сзади сараями и прочими мелкими строениями. Не было ни мраморных львов, ни белых колонн – видимо у покойного Степана Матвеевича, построившего когда-то этот дом, не имелось особой потребности в таких атрибутах. Сквер, окружавший дом, тоже не содержал каких-либо романтических идей вроде беседок и скамеек в укромных уголках, искусственных прудов с лилиями или петлистых аллей с нависшими кленами, а отдан был больше природному естеству. Скорее всего он был предназначен для того, чтобы отделять хозяйский дом от крестьянских изб, впрочем, тоже крепких, как справедливо заметила некоторое время назад мать Софи, знававшая старшего Залыгина-отца. Внутри дома Софи не обнаружила особых признаков роскоши или каких-либо дешевых украшений за исключением прескверных картин с изображением лесных животных, а также висящих по стенам мерзких шкур – кабана и медведя. По всей видимости некоторое время назад этих сомнительных произведений искусства было гораздо больше; часть поснимали, ибо на стенах просматривались более яркие квадратные и прямоугольные пятна – не выцветшие части на фоне потускневших обоев. Все остальное, что было в гостиной, куда привел Софи хозяин, имело какое-то значение, выполняло некую определенную функцию. Прислуживали двое – мужик и баба. Оба в простых крестьянских платьях – к особой одежде для прислуживания в доме, по-видимому, никто не был приучен, и хозяин этого не требовал, а может даже не любил и не признавал.

– Прошу откушать, – пригласил хозяин дома и протянул руку в сторону поспешно накрытого стола.

К чаю были принесены хлеб, масло и несколько кусков сыру. Какие-то сладости лежали на блюде, но их было мало, и гостья к ним не притронулась. За чаем Софи немного рассказала о себе, а председатель поведал свою грустную историю. Он оказался бездетным, но в прошлом женатым чиновником – теперь уж бывшим. Нынче же ненавистный ему вицмундир валялся где-то в чулане. Служба в городе не давалась легко, ибо, со слов председателя, сослуживцы оказались проворными и нахальными, не гнушаясь ничем, шли упорно по служебной лестнице вверх, не давая возможности Трифону Степановичу продвигаться по службе нормальным человеческим путем. Вдобавок тогдашняя супруга Трифона Степановича изменила ему с каким-то то ли скульптором, то ли художником. Обиженный чиновник и обманутый муж решился бросить все, избитый в кровь двумя этими несчастиями – смертью отца и разводом. Городской жизнью он насытился и теперь вот искал спасения в родовом колхозном гнезде, которое получил в наследство от отца. Здесь не было начальников и коллег-карьеристов; здесь он сам себе был начальник и хозяин. Здесь у него возродилось чувство некого патриотизма по отношению к земле, к народу, к их нравам и привычкам. Стал он презрительным ко многим вещам, оставленным в той городской жизни.

– Вот ведь иной чиновник, – рассказывал он, – живет в городе, служит в присутственном месте, по вечерам по клубам и театрам разъезжает с барышнями, с визитами опять же к тому, другому ходит. А у него именьице колхозное где-нибудь в Саратовской губернии разоренное и без присмотру. Или, как у иных бывало, гульба затягивается, раз два и мужики уже заложены, а то и весь колхозец в спортлото проигран, ну и народ стонет, голод видит. Управляющий пьянь, ворует. Нет, мы не того сорту. То, что до меня касается, я долго не раздумывал: как батюшки не стало и хозяйство родное осиротело – бегом сюда в родные Палестины.

Рассказал председатель вкратце и о прочих делах и тяжбах. Как и когда Трифон Степанович попал в город, он пообещался Софи рассказать как-нибудь в другой раз, намекнув на то, что рад был бы продолжить знакомство. Видно, что боевая барышня, с детства привыкшая к этим местам, – отметило он про себя, – хоть и городская нынче. Хороша была бы хозяйка. Тем более он сделал открытие, что Софья Александровна была свободна и независима, а вдобавок еще и хороша собой. Естественно, что о своих противоречивых и смутных любовных переживаниях случайная гостья постороннему человеку не поведала.

В окошко было видно, как два мужичка возились с «Уралом» Трифона Степановича. Один орудовал инструментами, а другой протирал мотор и спицы колес, а также наводил блеск на корпус машины и коляски. Мужички не торопились, движения их были замедленными. Что ж это, ленивы они и нерасторопны, или хозяин так пожелал, чтоб не спешили, задумалась Софи, воспользовавшись минутой, ибо разговор с председателем был прерван вошедшим слугой. Какой-то шум и возня слышались за дверью. Трифон Степанович вышел в сени, извинившись, но вскоре вернулся со свертком.

– Вот, видите – опять, уже третья, – кивнул он на завернутый в бумагу предмет и, покачав головой, поставил его в угол к стенке, будто Софи понимала о чем шла речь, и что находится в свертке.

Некоторое время нахмурившийся Трифон Степанович молчал и, усевшись снова за стол, стал разглядывать остывший чай в своей чашке. Софи невольно отодвинулась на своем стуле, и председатель тотчас будто проснулся:

– О, простите великодушно, это так… Сидите, сидите. «Урал» мой вот-вот будет готов и мы скоро с вами… То есть я впереди, а вы за мной. А это? Это так… Это батюшка мой покойный мне до сих пор такие подарки присылает, посмертные, так сказать. Видите ли, он был заядлым охотником, не то что ваш покорный слуга, как вы сегодня сумели убедиться. Так вот, когда ноги его ослабели, и он перестал ходить в лес, то он, представьте, придумал вот это – выписывать из города картины лесных зверей… Да вот, вы и сами видите, – указал рукой на стены Трифон Степанович, – и это еще не все. В сараях их еще больше. У родителя моего, кремль ему небесный, в вашем Санкт-Петербурге проживает по сию пору один знакомый то ли купец-откупщик, то ли галерейщик, скорей всего барышник, у которого батюшка и выписывал чепуху эту намалеванную. Картины эти до сих пор приходят, заказанные якобы при жизни его. Да дурит, думаю, галерист этот, и попробуй теперь докажи, заказывал их родитель мой или нет. Я обратно их отправляю – посыльные не берут, счет оставляют, извольте оплатить, люди мол трудились по просьбе батюшки вашего и так далее. Не знаю, что и делать. Вот вы когда вернетесь в Петербург… Да ладно, нет у меня права обращаться к вашей милости по таким пустякам, нужно ль оно вам. Что ж там, опять зверь какой-нибудь? – Трифон Степанович встал и нехотя вернулся к свертку, разорвал бумагу, взглянул в прореху и покачал головой. – Тьфу ты, лохматое чудо какое-то, не понять даже, что за зверь. Нет в наших лесах таких.

– И где же все эти новые картины? Уже в сарае? – спросила Софи.

– А вон там в углу две картины, видите? Тоже звери, третьего дня прибыли. Тришка обещал в сарай отнести, да вот, дубина, не сделал. И эти со стены не посиял… Должно заметить, этого добра нашему брату и даром не надо, тем более за деньги. Мы люди практичные. Природу – да, я понимаю – птички живые, цветочки, деревца, звуки, запахи – так ведь это все натуральное. Зайца увидеть живого, косулю. Даже шкуры эти, и то уж лучше они… А тут холсты эти, художества так называемые – мертвое оно все.

– Но ведь бывают же иные картины – живые, написанные интересными и талантливыми художниками и ожившие благодаря особому дару их сотворивших. Ведь не все же мертвое то, что создается художниками. В некоторых картинах можно легко понять и ощутить больше того, что изображено. Изображение – оно не стоит на месте, в нем есть некое движение, путь. Это можно увидеть и почувствовать, как в пространстве, так и во времени – что было до этого запечатленного момента чьей-то жизни или какого-либо явления природы, события, и что будет после – через миг, через минуту, даже через годы. В таких работах нет той мертвой незыблемости и завершенности, нет стояния на месте, как на иных, бездарных – вот хотя бы на этих висящих холстах. Но есть жизнь и движение, есть истина. Как вы считаете?

– Гм, – прозвучало из уст хозяина дома.

– Да, действительно, это, – продолжила Софи и кивнула на висящих зверей, – я и сама с вами согласна, это не картины. У вашего покойного батюшки, видимо, и цели были другие. Душа его требовала как-то восполнить то, к чему привык, чего лишился – охота, звери. Но ведь я о другом. О настоящем. Вы же понимаете…

– Все одно – хлам, – как-то хмуро возразил ей хозяин. – Я б их запретил, мазил этих. Я уж лучше этих хорьков и зайцев на стене оставлю, пусть висят. А мастера так называемые, особые, избранные, малюют что-то неправдоподобное, потому что руки их на большее не способны. А люди, особенно городские, боятся признаться, что не понимают этого так называемого искусства, и врут за глаза и в глаза всем вокруг, что вот это и есть искусство, мол тут что-то особенное, тут цвет гениальный подобран, тут тень мистическая мастерски передана, какие, брат, линии-то, какие сочетания оттенков, а? Мол ежели всматриваться под этим углом и под таким-то светом, глядишь, можно в запредельное поле попасть или еще куда. А вы лучше у мужичка моего спросите насчет мазни этой, только он вам правду-то и скажет. Глянет, плюнет и скажет, что видит, как оно есть. Вот тут и будет истина. Мужик знает. Ибо это народ. Я понимаю, ну, ежели на память понадобится портретик, так на то придуманы фотографические аппараты и карточки. А холсты эти, на которые столько пустого времени тратится, – зачем их марать, когда можно на мешки для капусты и моркови использовать. А то вон их как не хватает. Мазил же этих – на грядки посадить, пусть собирают урожай полезный.

Почувствовав наплыв неприятного удивления, Софи попыталась что-то сказать, как-то возразить. Но лишь приоткрыла рот. Увы, она ведь не помнила уже, кто увел у председателя жену и не могла понять психологической причины поведения и отношения к искусству человека, который на первый взгляд вовсе не показался ей глупым и невежественным. Наоборот, первые впечатления ее были вполне позитивны. Софи охватила тоска и потребность срочно встать и уйти. Недавний интерес к соседу-председателю вдруг сменился новым отчаянным желанием увидеть другого человека – князя, его картины, следить за движением его рук, глаз, как будто это был глоток воздуха, которого так не хватает, когда долгое время не имеешь возможности вырваться из какого-нибудь тесного, душного и мрачного помещения. Она была удивлена и оскорблена одновременно, но желание как-то это высказать или доказать обратное у нее больше так и не появилось. Она просто встала из-за стола и направилась к выходу, еле слышно поблагодарив хозяина. Трифон Степанович же не заметил этого бесшумного движения. Он шурша разрывал остатки свертка и бросал грубую бумагу на пол, пока, наконец, не обнажил холст.

– Вот, полюбуйтесь, – насмешливо сказал он и, развернувшись вместе с картиной, показал ее Софи. При этом он чуть вздрогнул, удивившись, что гостья уже встала из-за стола и готова направиться к выходу. Однако, вздрогнула от неожиданности и Софи, бросив взгляд на холст. Не этого она ожидала. Она остановилась, замерла и осталась в ступоре своем, забыв о недавнем желании покинуть дом.

Некто Вениамин Дормидонтович Сурков, партийный аристократ и птица высокого полета, был зол до невозможности, особенно оттого, что не мог подключить свое высокое служебное положение, дабы поставить кой-кого на место. Однако, объясни он в чем дело хоть одному из своих сослуживцев или, бери выше, начальнику еще более высокого, чем он сам, ранга, то что ж это последовало бы за этим? Тут, представляя последствия, он покрывался испариной, а сердце начинало буйно колотиться в груди. Нет, сам виноват, сам и разберусь, решил он. Случилось это неприятное для него событие задолго до того, как Софи заблудилась на лесных дорогах и попала в дом новоиспеченного председателя, и почитай в тот самый день, начиная с которого князь Шумаровский перестал спать и принялся бредить своей картиной – ту, что написал в странном лихорадочном и полусознательном состоянии, о чем он поведал позже Мишелю в театре. Князь был прав, заказчик картины был человеком темпераментным и по-партийному не слишком нравственным, ибо имея законную супругу, члена партии, тайно сожительствовал с другой, более молодой и знающей свое дело барышней беспартийной и легкомысленной. Дело это перескочило в какой-то степени на душевный уровень, во всяком случае для Вениамина Дормидонтыча, о коем идет речь. Опытная его любовница сумела выколотить из этой связи уже немалую сумму в деньгах и еще в виде всяческих иных вариантах поощрения – и за любовь, и за прочее. Под прочим подразумевается ее способность внушать слегка стареющему Суркову иллюзию, будто он великолепен как любовник и как образец мужской красоты. В общем Аполлон или Давид да и только. Не хватает лишь скульптора, дабы увековечить это явление человеческой природы. Или хотя бы художника… И вот теперь, когда какой-то мазила посмеялся над доминирующими признаками его мужества, явными достоинствами, и довел это до такого вот комического гротеска и абсурда, Вениамин Дормидонто-вич просто-таки заболел по-настоящему от злости и безысходности. Но это еще не все. Что делать с картиной, за которую, кстати, заплатил? Подарить любовнице, что он первоначально собирался сделать – смешно (он ведь представлял, что в его отсутствие женщина эта только и занималась бы тем, что разглядывала его мужественное тело на холсте, была б картина реалистичной). Отнести домой? А что он скажет супруге, как объяснит, что это такое и зачем? К себе рабочий кабинет? Рядом с Лениным? Подарить какой-нибудь гимназии для учебных целей или отдать в дом для престарелых? Что ж еще? Однако, успокоившись и еще раз подумав как следует, Вениамин Дормидонтович нашел неплохой способ попытаться избавиться от картины и даже вернуть себе кой-какие деньжонки, брошенные художнику на стол. Жест этот был сделан в порыве гнева или может быть где-то даже в знак протеста, но скорее всего для того, чтобы художник, не получив гонорара, не поднимал шума вокруг этого дела. Таким образом буквально в тот же день картина попала в лавку одного из спекулянтов по продаже плодов творчества художников-кустарщиков, стоящих в стороне от настоящего искусства, а оттуда через некоторое время она, заодно с хорьками и тетеревами, отправилась в дальнюю провинцию. Сомнительный приятель покойного Степана Матвеевича, который крупно играл в спортлото и проигрался не так давно, действительно рискнул воспользоваться смертью заказчика, покорыстился и подсунул наследнику-сыну несколько картин якобы заказанных покойным отцом еще при жизни. Владелец лавки, а также спекулянт-откупщик, хотел лишь поправить свои дела и вынужден был забыть на время о своей совести, да и об элементарном уважении к своему покойному клиенту и его здравствующему сыну. В число этих нескольких картин и попал этот непонятный как для Виниамина Дормидонтовича, так и для Трифона Степановича зверь.

Так картина князя оказалась в руках новоиспеченного председателя колхозного имения «Десять заповедей Ильича». Доисторическое существо, гениально исполненное рукой князя, ведомой спустившейся с небесного кремля некой силой, встретилось глазами с Софи. Девушке не нужно было подходить и долго рассматривать картину. Она тотчас поняла, с каким гениальным творением столкнулась. Что-то обожгло ее всю изнутри. Невольно, будто сравнивая, она еще раз пробежалась глазами по стенам гостиной дома председателя, оглядела намалеванных зверьков и вернулась к холсту. Тотчас она скользнула глазами по углам картины, но знакомой подписи художника не нашла. Нет, это не может быть князь, тут что-то другое, кто-то другой… Он всегда ставил свое имя на «свои» и не подписывал заказные работы. Сердце Софи отчаянно забилось в груди, она не могла понять, что ее так взволновало. Похожий почерк? Да, но здесь все выглядело более гениальней, чем на самых лучших картинах князя. Что же это может быть, откуда это появилось? Чья рука сотворила? Не значит ли это, что князь подражает гению, а сам вовсе не гений, просто талантлив. И вообще чужой стиль выдает за свой. Кто же он тот, кто сотворил этот шедевр? Мысли перепутались в голове Софи, она побледнела, и на лице ее появилось странное выражение – изумление и растерянность, даже испуг. Что-то негативное, неприятное змеей опять вползло в ее душу, что-то связанное с ним – с князем. Странный, непонятный человек, как мало она знает о нем, – который уж раз подумала она, и вдруг одна мысль засверлила ее голову: не случится ли так, что она разлюбит князя по той причине, что когда-нибудь объявится художник, написавший этот вот шедевр? Она почувствовала, что уже восхищается этим незримым и неизвестным гением. И пусть он уродлив, стар или пусть даже женат, но это лишь половина всего. Вторая часть – этот способность создавать гениальное. Что главнее для нее? Возможно ли такое? – подумала она и испугалась. Две нити – и обе разные, несовместимые, не сплетающиеся в клубок ее представлений, ожиданий, надежд и грез. Ведь совсем недавно, особенно после того, как она увидела работы князя, ей казалось, будто все сошлось – связались сами собой эти два оборванных куска именно одной нити – князь-человек и князь-художник-гений – все в одном. И теперь, если одна из нитей оборвалась, то выдержит ли ее чувство к князю это неожиданное изменение? Достаточно ли ей лишь человек-талант или человек-полугений? И может ли она допустить, что Адольф Ильич нечестен как мастер, а всего лишь подражатель или даже вор стиля, и тем более не гений, а она заблудилась, поверив в эту бутафорию гениальности. А она-то сама кто? Имеет ли право требовать такого совершенства для себя, даже если будет любить тайно, безответно? А уж тем более надеяться на взаимность… Не проще ли быть как все – любить в человеке одно человеческое, ибо ты и сама человек и не более. И таким же человеком для тебя мог бы остаться князь. А все остальное не должно мешать любви, если речь идет о гениальности, талантливости и прочем. Увы, Софи не могла пока еще сама себе ответить ни на один из этих вопросов.

– Что-то не так? Вы испугались? – разбудил ее хозяин. – Я понимаю. Обезьяна какая-то мерзкая. Действительно, разве ж в наших лесах… А скажите, Софья Александровна, пока я не забыл спросить, батюшка ваш сам лично порет колхозничков своих за провинности, или человечек специальный припасен для такого пикантного дельца? Мне ведь положено знать, а я, видите ли, новичок-с в этих делах. Тут ведь не просто любопытство… И чем, кстати, – вожжами, прутиком или плеточкой специальной?

– Простите, вы уверены, что не знаете, чья это работа? – не слушая, перебила председателя Софи.

– Помилуйте, не знаю и знать не хочу. Вы же видите…

– И что, эту картину вы тоже в сарай?

– Куда же еще, не в Красном же уголке ей висеть, народ пугать.

– Отдайте ее мне.

– То есть как? Я, право, не знаю… Зачем вам? Извольте, конечно, но я думал все же попытаться вернуть было бы разумней, тем более… Вот квитанция.

– Сделайте милость, я вам заплачу… Сколько скажете.

Трифон Степанович покраснел, замялся, но сообразив, что если он хочет добиться расположения гостьи, то лучше всего держаться подальше от темы денег, не видеть и не брать из рук Софьи Александровны никаких ассигнаций, ни серебра, ни меди. Мало ли что. Женщина эта так хороша собой, и они могли бы… Хотя он ее почти не знает, чем она живет, чем дышит, согласится ли она променять городскую жизнь на эту, что полюбилась ему. Неожиданно председатель понял все. Ему нельзя было про художников так вот сгоряча… Притвориться надо было понимающим и знающим или молчать да поддакивать. Но как? Ведь это у него и было самым больным местом души? Его жену увел художник! После развода Трифон Степанович не мог допустить даже слабенькой мысли встать на защиту хоть одного в мире художника или похвалить чьи-либо работы. Даже простой маляр, обрызганный красками, держащий кисть в руке и красящий забор, напоминал ему о душевных незаживающих ранах. Эта проблема давно уже пребывала на таком уровне, что ее мог бы объяснить лишь опытный специалист по душевным болезням или какой-нибудь психолог-аналитик, но не Софи, которая не могла понять и простить председателю такой ярости по отношению к тому, что ей самой наоборот дорого, близко и понятно.

– Впрочем, если вас это устраивает, – произнесла с холодной интонацией Софи, – я могу вернуть эту работу тому, кто ее прислал – думаю это не трудно – и вам не придется оплачивать счет. И лавочник не будет иметь к вам никаких претензий, ибо я куплю у него эту работу сразу по прибытию в Санкт-Петербург.