Тасе Мишель не позвонил. Про скомканный бумажный листочек с номером телефона он как-то быстро позабыл, хотя посещение театра и сама встреча с девушкой все еще держалась в памяти и стереть оттуда это событие было бы весьма непросто. Тут примешались и разговоры с князем перед спектаклем и во время антракта, и странные видения в ложе, когда Мишелю было не по себе. Да и сама девушка, ее странное и молниеносное перевоплощение из одного состояния в другое – это тоже оставило немалую долю впечатлений от того четверга, проведенного по воле папеньки иначе, чем он привык за последние несколько месяцев там у Софи. Михаил Петрович не мог сплести в своей душе эти три нити – ужас перед строгой и идейной девушкой при первой встрече, позже то странное успокаивающее ощущение от ее рук и от нее самой и, наконец, привкус психиатрии от игры в какие-то там фанты, что посылала Тася ему непонятно ради чего. К тому времени, когда он успел встретиться на телеграфе с отъезжающей в деревню Софи, произошли новые события, опять же связанные с его новой знакомой Тасей.

Через несколько дней папеньке позвонили. На проводе был тот самый Иван Федосеич, дядя Таси, он же старый приятель Петра Саввовича, отца Мишеля. Приятелем он как таковым, возможно, никогда и не был, это было условно и преувеличено для приподнятия своего собственного статуса среди прочих знакомых и в глазах членов семьи. Поэтому неудивительно, что папенька, услышав знакомый голос, встал по стойке смирно, и на щеках его появилась багрово-пятнистая краснота, а на лбу тускло заблестела испарина. Он лихорадочно соображал, что значил этот звонок. Так стоял он с телефонной трубкой в руках, боясь шевельнуться и отогнать назойливую муху, севшую на переносицу. Ведь это ж они сами, Иван Федосеич, звонят, чего сроду никогда не было. Видать, дело крайней потребности. И с чего бы это такая честь выдалась нижестоящему чиновнику? Никогда ранее этот партийный вельможа папеньку Мишеля к своей особе близко не подпускал без особой надобности, да и вообще не снисходил до того, чтобы сам обратиться к кому-либо ниже своего ранга, тем более самолично появиться в присутственном месте. Все просьбы, распоряжения и приказы отдавались через своего личного обер-секретаря. Даже идея развлечь племянницу – и то была случайность, стечение обстоятельств. Вряд ли о Петре Саввовиче вспомнилось бы, ежели он случайно не подвернулся б Ивану Федосеевичу под руку, когда сынок, кузен Таси, отказался везти развлекаться усталую с дороги родственницу, а ему самому и вовсе не было охоты отвлекаться на такого рода пустяки, как посещение опер. Узнав знакомый голос, Петр Саввович прежде всего не мог определиться, радоваться ли этому событию или тут кроится нечто сверхнеприятное, поэтому, вскочив с мягкого прюнелевого кресла, так неестественно напрягся. Иван Федосеич, однако, начал небрежно и полушутя, чуть издалека, мол, мы старики заняты истинным делом, а эта нынешняя молодежь что-то уж совсем не в ту сторону стала бросать взгляды. Ей бы вперед смотреть, учиться партийному ремеслу, да уважать начатое отцами и дедами дело, продолжать строить правильное общество, готовиться к заоблачному светлому будущему, ан нет, оне все туда же. Отрываются от священных партийных писаний, даже романы и стихи любовные тайком почитывают, мысли их блуждают по романтическим опасным лабиринтам, а выйти им помочь – сам заблудишься, навредишь еще часом молодой несозревшей психике. Того глядишь, какому-нибудь древнему Христу-богу вместо Ленина надумают поклоняться. Страшно подумать. Но, слава Ильичу, тут проблемы иного характера. И как тут быть? Тем более не свой ребенок, а племянница. С сынком своим Максимкой он быстро бы разобрался, выпорол бы, да к счастью надобности нет, у того рассудок оказался на редкость здоровым, супругу-то вон какую отхватил себе в соратники, хоть и не красавицу и не молодую, да зато настоящее партийное сокровище в третьем поколении. А тут племянница, хрупкая, как ваза, голос не повысишь. Знаем, знаем, и твой парнишка тоже тянется к работе нашей, может и не плохой малый, пусть и не активен, как говорят. Однако, ведь помниться, насчет сынка твоего мы и не договаривались. Вроде ты, Петр Саввович, сам брался барышню нашу сопроводить на представленье, а что ж это получилось? Али стерлось с памяти, о чем речь шла тогда? И что ж это за опера такая? Без Ленина что ли в главной роли? Как же это не сумели разобраться загодя, прозевали, не продумали. Может я не предупредил. Но ладно уж. Так что ж это он, твой малый, голову-то девчонке попутал, а ей учиться надобноть. Не для того в театры-то ее давеча отправляли, чтобы голову затуманить так. И что ж это за молниеносность такая безумная – раз, два и признание в любви. Какая еще такая любовь? Разберись-ка, мил человек Петр Саввович, поговори-ка с сынком да отрапортуй о происходящем. Уж коль признался парнишка в лямурах, так не исчезай, брат, появись, а там посмотрим, кто таков, достоин аль нет. А то несмышленая девичья голова плачет да по ночам не спит, не до конспектов ужо. Супруга и то намучилась с нею, не знает каких капель давать. К доктору уж посылали. Да он болезни никакой не нашел. Любовный червь, говорит, гложет молодое комсомольское тело.

После звонка Петр Саввович прежде всего напился воды из графина и вытер полотенцем влагу со своего вспотевшего лица. Он так и не понял, радоваться ли некоторой появившейся возможности породниться с родственниками самого Ивана Федосеича, или Иван Федосеич не собирается допустить этого и требует устроить баню сынку, который кашу эту заварил, пусть мол разгребает, а потом и не показывайся боле. Опять же без укора к самому Петру Саввовичу ведь не обошлось, не придется ли самому держать ответ за произошедшее? Папенька Мишеля понимал свою вину и перед сыном. Ведь было это все, были задние мысли, сладкая мечта по поводу возможного развития событий после знакомства сына с племянницей своего партийного кумира в желательном направлении. Но чтобы так – объясниться в любви и разбить сердце этой московской девице с первого раза, не выходя из ложи – тут действительно произошел некий явный и неожиданный перебор. Вроде сынок на такого не похож, не тянет на шибко темпераментного. Тут ведь можно навредить так, что Иван Федосеич шутливый тон свой быстро поменяет на гнев, и тогда держись, брат, бросай службу и карьеру да отправляйся от греха подальше в одно из своих колхозных имений и сынка не забудь прихватить с глаз прочь.

В тот же вечер состоялся разговор между отцом и сыном в той же, что и в тот известные четверг, гостиной и за тем же столом, под гроздью той же люстры. И на столе стояли все те же самые предметы – и самовар, и сушки, и бутылка. Только на этот раз это была особая крепкая вишневая наливка, изготовленная в колхозном поместье Петра Саввовича по старинным шушенским рецептам. Не давеча как вчера была она прислана с оказией самим управляющим колхоза в количестве двенадцати бутылок. Начатый было серьезный тон папеньки был прерван вопросительным недоразумением. О каком-либо объяснении в любви, как покаялся Мишель, не было и намека в разговорах с Тасей. Петр Саввович свой гнев и страх сменил на облегченный вздох. Действительно, ежели так оно и было, то проблемы с их стороны не должно быть. Видно барышня попалась впечатлительная и влюбчивая. Пусть помается, может что-нибудь потом хорошее и выйдет из этого. А сынок потихоньку созреет и поймет все выгоды и преимущества такого союза. Оставив Мишеля в сильном недоумении, Петр Саввович занялся другими делами и лишь на следующий день дал отчет о разговоре с сыном Ивану Федосеичу, встретившись с ним лично в перерыве партсзаседания. С явным оттенком раздражения, но, к счастью для Петра Саввовича не повышая голоса, чтобы не дать обратить на себя внимание окружающих, Иван Федосеич зашипел, словно гусь:

– Вы, милостивый государь, потрудились бы повнимательней разобраться с сынком вашим. Может он на словах, вслух то есть, и не сказал ничего такого, да только вы не побеспокоились поинтересоваться, а не велась ли между молодыми людьми иного типа беседа, не затрагивающая ни коим образом голосовых связок. Например, переписка какая, и не написал ли сынок ваш на бумаге каких-либо легкомысленных вещей, вроде объяснения в так называемой любви, и этими написанными словами совратил с истинного пути невинную, но слабую и незрелую по амурным делам барышню. К вашему сведению, мне попал в руки листок бумаги с такими вот откровенностями. Расшифрованную копию беседы этой письменной я могу вам показать. Ладно, – чуть поостыв, продолжил Иван Федосеич, не глядя на застывшего в ужасе собеседника, – уж не будем пока наказывать и миловать кого-либо. Нам бы надо девицу успокоить. Боюсь, только сам виновник и может в этом помочь. Пусть зайдет, а там поглядим, что и как.

Когда Мишель увидел доказательства своего признания в любви Тасе, прочитав законспектированный расшифрованный текст беседы, написанный на розовом листке бумаги без всяких сокращений и точек аккуратным, почти детским почерком девушки, он почувствовал прилив тошноты и ужаса. Прежде всего Михаил Петрович никак не мог сообразить, было это или не было на самом деле, действительно ли это им самим написанные слова, ведь находился же он тогда в каком-то бреду и мог написать все что угодно. Однако, постепенно он начал припоминать суть игры в фанты и попытался объяснить папеньке причины недоразумения, кое как разобравшись сам. Папенька из объяснения мало что понял, но грозно приказал пойти и успокоить барышню. О каком-либо недоразумении не должно быть и речи, а иначе, ежели хрупкой и чувствительной барышне отворот-поворот сходу дать, то это что же будет-то? Девица в истерику еще пуще прежнего впадет, Иван Федосеич взбесится, и тут полетит все в пропасть – и карьера отца, и сына его.

Михаила Петровича приняла тетка Таси – супруга Ивана Федосеича, женщина средних лет, весьма дородная, если не сказать поперек себя толще. Звалась она Антониной Андреевной. Причем, к удивлению Мишеля, хозяйка приняла его весьма радушно. Видимо она знавала и понимала мужчин иначе, чем ее супруг или племянница, имея некий свой личный опыт, и поныне окруженная поклонниками. Этим, видимо, и объяснялось это неожиданное для Мишеля, который ожидал приема посуровей, снисхождение. Кавалеры вокруг Антонины Андреевны действительно пока еще порхали, как мотыльки вокруг лампы, но скорее всего этих смельчаков интересовали чины и возможности ее мужа – знатного партийного служащего, стоящего двумя рангами выше папеньки Мишеля. Достоинствами же она была наделена, как считала и была уверена, пожизненно. В отличие от многих других занятых людей, у этой женщины было слишком много времени для изучения самой себя, верней своего отражения, которое как будто и не собиралось стареть. В ее будуаре только одних зеркал можно было бы насчитать с дюжину. А прочих предметов, бонбоньерок, коробочек с пудрой, баночек и флакончиков с мазями, помадами, белилами, жидкостями и всякой чепухой было и вовсе не счесть. Глядя часами на свое отражение в течение многих лет, хозяйка будуара не замечала того естественного и постепенного рокового изменения, происходящего с любой женщиной да и с нашим братом мужчиной, когда человеку уже за сорок. Ни лишних пудов, ни обвисших щек, ни полноты шеи глаза ее не желали замечать. Если и что-то тревожило ее, то с помощью пудры и прочих хитростей, она возвращала себе восторженное настроение и уверенность. Впрочем и зрение шло ей навстречу, ослабляя способность видеть морщины и прочие уязвимые места, бросающиеся в глаза посторонним, особенно молодым людям. Так часто мы не улавливаем момента отхода поезда со станции, когда он начинает двигаться медленно и без всякого толчка, и лишь спохватившись и взглянув в окно, мы удивляемся, что там уже давно мелькают здания и деревья. А потом, чуть позже, начинается ощущаться и стук колес и покачивание вагона. А те кто стоят на перроне, со стороны видят это движение гораздо отчетливее и замечают раньше нас с вами, сидящих в купе.

Она оглядела Мишеля с той самой необоснованной снисходительностью, которой никто от нее и не требовал бы, особенно супруг Иван Федосеевич, с улыбкой, не лишенной даже некой томности и лукавого кокетства. В иной ситуации все это можно было бы соотнести к так называемому флирту, впрочем ненужному Мишелю ни сейчас, ни в другое время. Вряд ли он обратил бы свое внимания на все эти уловки, манеры и внешние атрибуты, которыми Антонина Андреевна хотела произвести впечатление на молодого человека, встреть он ее случайно где-нибудь в Ялте на променаде, романтически скучающую и жаждущую приключений. Сама-то она была уверена в обратном, ибо считала себя еще вполне привлекательной, стыдливо избегая употреблять про себя более яркие эпитеты. «О, эти желторотые, юные, беспомощные, никем не пригретые… Знаем, знаем, как вы мечтаете попасть в объятья таких вот как я – зрелых, опытных и хищных пантер», – думала Антонина Андреевна, подобрав подходящее сравнение из фауны и усмехаясь про себя. Хотя можно было бы для таких аллегорий посоветовать ей подыскать и более подходящих зверей – ведь есть же в природе и медведи, и слоны, и гиппопотамы. Впрочем, зачем бродить по джунглями – и среди домашних животных найдутся не менее подходящие.

Антонина Андреевна встретила Мишеля окутанная яркими газовыми кусками ткани, поверх которых вдобавок ко всему было надето нечто вроде тальмы из шелка или фуляра. Считается, что полноты в таких балахонах никто не приметит. Она специально шелестела тканью, сама придумав, что эти шуршащие звуки сражают мужчин наповал. Ее пухлые пальчики сверкали от крема и дорогих перстней, и она, нисколько не сомневаясь, решительно протянула Мишелю свою ручку для поцелуя. Самого хозяина, к счастью для Мишеля, не было, что было вполне объяснимо его занятостью. Впрочем, Иван Федосеевич занят сегодня был тем, что играл в спортлото в своем клубе, куда, естественно, жен своих брать не принято. По той причине, видимо, и скучающая супруга немного отвлеклась от серьезного дела, ради которого был вызван сюда Мишель, на секунду позабыв, к кому, собственно, пожаловал господин Звягинцев младший. Нужно было спасать здоровье племянницы Тасеньки, а не думать о своих забавах.

– Ах вот вы у нас какой – знаменитый сердцеед, Казанова, покоритель молодых дев, – искусственно рассмеялась Антонина Андреевна, элегантно поправив отлетевший в сторону локон, специально пристроенный ею скрывать бородавочку на левой щеке неподалеку от уха. Хотя не так уж и катастрофична была эта мелкая дерматологическая неприятность, ибо подобные вещи с помощью черного карандашика фабрики Сакко и Ванцетти легко превращаются в более приемлемые – пигментные кожные образования.

– Ну, расскажите же мне, расскажите скучающей невеже, чем же таким острым и терпким можно заставить женское сердце забиться в конвульсиях от тоски и безысходности, – поинтересовалась хозяйка, взяв Мишеля за пуговицу сюртука? – Ой, да ведь с вами даже мне, старушке, опасно находиться так близко. Не ровен час, заразиться можно тем же недугом… Не приведи партия, – будто спохватившись произнесла она на всякий случай. – А ведь дети же, совсем еще дети… Кошемар, кошемар. Натурально кошемар… – будто сама себе, но вслух, добавила со вздохом она, неопределенно улыбнулась, перевела взгляд в сторону, пожала плечами и кокетливо покачала головой, подчеркивая свое удивление.

Мишель заставил себя попытаться дружелюбно и более внимательно взглянуть на мясистое, напудренное и нарумяненное лицо женщины, украшенное жирно напомаженными губами, изображающими улыбку. Он невольно разглядел все возможные следы отечественной косметической продукции и даже канцелярской, скользнул взглядом по покрытому газом стану женщины, ощутил приторный запах духов «Наденька» и чуть не отшатнулся. Слава Владлену, этого оскорбления он не нанес хозяйке дома, а остального, что отразилось на его лице, она не заметила. Прошлой ночью Мишель не мог заснуть, боялся скандала, упреков, какого-то давления, а тут начинается опять что-то такое, чего его психическое здоровье не может выдержать. Но что делать, надо спасать и себя, и папеньку. К великому счастью Антонина Андреевна с некоторым сожалением и сама, наконец, поняла, что ее роль вовсе не в том, чтобы флиртовать с молодым телеграфистом, и попыталась каким-то образом перестроиться. Снизив степень улыбчивости и необоснованной дружелюбности, она вздохнула и произнесла более сдержанным тоном:

– Ну-с, я вам доверяю бедное неопытное сердце своей племянницы. Идите, успокойте дитя, а я распоряжусь насчет чая.

Мишель уныло последовал за шелковой колыхающейся массой по просторному коридору, увешенному портретами в золотых рамах – Ленина и святых партийных апостолов, и вскоре оказался в небольшой комнатке, где в углу на застеленной кровати под небольшим расшестием Ильича сидела, поджав под себя ноги, Тася и держала на коленах книгу. Двери за Мишелем захлопнулись – Антонина Андреевна решила оставить молодых людей наедине. Попыталась, однако, подслушать, прислонив ухо к двери, но ничего не услышала. Фыркнув, она отказалась от этой идеи и удалилась.

Девушка неглижировала факт появления предмета ее любви. Она повела себя так, будто не услыхала хлопанья дверей и прочего шума и продолжала всматриваться в страницу, держа взгляд на одной и той же строке в одном и том же месте. Возможно, она видела лишь одну букву или вообще ничего не замечала – ни напечатанных слов, ни самой книги. Михаил Петрович, затрудняясь и не зная как себя вести, некоторое время молча стоял, затем тихонько кашлянул и сделал один осторожный шаг, чуть приблизившись к девушке. Тася вздрогнула и тотчас сделала вид, что Мишель тут уже давно в комнате, она это знает, и как будто уже состоялся какой-то важный разговор, все прояснилось, а теперь лишь так – обычное времяпровождение молодых людей в гостях у того или другого – можно говорить, можно молчать.

– Вот… Где же это было? Это интересно. Я хотела вам прочитать. Была же закладка. Нет, я решительно не понимаю, куда она запропастилась…

– Таисия Николаевна, я бы хотел… То есть я…

– Подождите, – нашла она какую-то страницу, – и здесь вот тоже очень важно: «он был звезден Карлом Звездителем и сразу же вслед за Своим звездением был увлечен к девочкам в город Иваново на искушение». Но я не то хотела вам прочитать. Так вы не видели моей розовой закладки? Она выпала, должно быть, из книги. Может быть вы нашли?

– Я… Я, право, не знаю, то есть не видел никакой закладки.

– Ну посмотрите-же, где-то она должна быть. Может быть на полу? Загляните же под кровать. Или мне прислугу попросить? Или вы хотите, чтобы я сама…

– Нет, не надо, не трудитесь. Я сейчас, я мигом…

Мишель опустился на пол, согнулся и сунул голову под кровать, но ничего похожего на закладку там не увидел. Когда он попытался подняться на ноги, Тася не дала ему выпрямиться, потянула за край одежды и посадила на кровать рядом с собой. Она дотронулась рукой до его головы, пощупала лоб, будто померяла температуру и стала тихонько гладить по волосам. Михаил Петрович снова почувствовал некую волну тепла и электричества, исходящих из ее пальцев и замер, боясь потерять появившееся знакомое чувство легкости и какого-то особого счастливого умиротворения.

– Милый, добрый, усталый… Я ждала тебя, а ты… Где ж ты был так долго? Нет, не отвечай, не надо. Зачем все это, право? Ведь ты пришел, ведь ты теперь здесь, сидишь рядом, я чувствую твое тепло и слышу, как стучит твое сердце. Не будет больше ни гроз, ни сырых и длинных ночей, ни холодного серого дождя без просвета.

Она что-то еще мило и грустно шептала ему на ухо, какой-то тихий, непонятный, но чудесно успокаивающий вздор. Мишель вскоре совсем расслабился, слезы появились на его глазах, в теле возникла дрожь. Чуть позже, уже не пытаясь сдерживать себя, он тихо заплакал, а через минуту зарыдал по-настоящему, очутившись в объятьях Таси. С каждым всплеском, с каждой судоргой тела ему становилось все легче и легче. Через несколько минут он успокоился и уснул. Голова его осталась лежать на коленах Таси. Руки девушки продолжали нежно гладить ему волосы. Она тихонько стала напевать Симбирскую колыбельную:

Уснув, Мишель увидел двух рыбаков, сидящих в грязной таверне, прозванной народом «Галилеем», и пьющих дешевое горьковатое пиво. Название свое таверна получила от имени барменши Гали, ибо она была мужеподобна и иной раз своей силой могла сравняться с мужчиной, с легкостью выталкивая за порог буйных подвыпивших посетителей. Рыбаки были спокойны, но опечалены, ибо к пиву они не могли заказать никакой закуски – даже корочки ржаного хлеба. Что уж было мечтать о рыбе или раках. Они и на рыбалке были давеча, да без толку. Вот и пиво, откровенно говоря, было тоже не ахти – слабо, не брало. Звали их Зиновьев и Каменев. Мишель смотрел на рыбаков-неудачников откуда-то со стороны, как вдруг неожиданно исчезла отстраненность, и он почувствовал себя одним из этих двух посетителей, хотя не понял кем. Будто просто вошел в чье-то тело и слился с ним. Тотчас он сам на себе, всем своим нутром, ощутил тоску, неудовлетворенность, безысходность, скуку и то самое непреодолимое желание найти какой-то способ порадоваться – закусить по-человечески. Но с пустым пивом достигнуть идеального равновесия и чувства глубокого удовлетворения было невозможно. Неожиданно бродяги ощутили на себе пристальный взгляд со стороны. Какой-то лысый бородач, сидящий за соседним столом, следил за ними и по-отечески улыбался, только как-то хитровато, и улыбка эта и взгляд были исполнены и понимания и желания помочь и чего-то еще – какого-то пестрого светлого сгустка великих таинств и знаний, неведомых простым смертным. Рядом с ним на столе стояла кружка с пивом, а чуть поодаль покоилась черная кепка.

– Что, товарищи, – забавно картавя поинтересовался сосед, – закусочки не нашлось, я так понимаю? Архиужасное состояние?

– Да, вот, уважаемый незнакомец, как видите, страдаем помаленьку, – ответил Мишель голосом то ли Зиновьева, то ли Каменева.

– Сочувствую. Пгескверно. А вы вот что… Вы под кепочку вот эту вот загляните, не потрудитесь, – посоветовал незнакомец.

Бродяги переглянулись, покачали недоверчиво головами, но однако ж сдвинулись с места и кепочку приподняли. Тотчас словно яркий свет вспыхнул в темной таверне, озарив ее до потолка, и музыка как будто пролилась с неба и наполнила волшебными звуками помещение, ибо под кепкой странного посетителя оказалась она самая – серебристая с золотым брюшком вобла, и не одна, а целые три жирные рыбки.

– А как насчет подкгепить? – подмигнул удивительный человек.

Зиновьев и Каменев насторожились, не веря еще, правильно ли они поняли незнакомца, и о чем же это идет речь. Спаситель же, не ожидая согласия, оглянулся по сторонам и тихонько отворил ворот черного пиджачка так, чтобы бродяги увидели внутренний его карман. Сомнений не было. В кармане был стеклянный сосуд с прозрачной жидкостью. О, какой же это был чудесный живительный бальзам! Вместе с ним темноватое пиво приобрело более светлый оттенок и засветилось в мистическом свете янтарными оттенками, обрело волшебный вкус и сказочный аромат. В этом сне Мишель стал свидетелем одного из чудес, описанных соратниками спасителя. Это был счастливый и радостный цветной сон. Так Ильич накормил рыбой оставшихся без улова рыбаков. Позже он видел продолжение: вся троица, выйдя из таверны, пошла на Васильевский остров, чтобы выйти к морю. Спаситель обещал, что в тот день море им будет по колено. Все трое ходили целых сорок пять минут по воде и пели Интернационал.