Жаркие июльские дни, увы, не могут продолжаться до бесконечности. В лучшем случае они автоматически переходят в августовские жаркие дни. Ну, а август в этих местах – месяц ненадежный. Однако, зачем забегать вперед, когда июль был все еще в разгаре, погода баловала щедро, и слава богу, это блаженство подзатянулось. И хрен с ней – с теорией вероятности, согласно которой уже подошло время климатических перемен. Мол, быть непременно грозе или сильному дождю. А они, тучи и даже простые облака, противореча всему, не появляются на горизонте и все, хоть ты тресни. Туркмения какая-то, да и только.

Который день градусник, чуть криво прибитый к стене аэропорта города Новодянска, зашкаливал днем почти до тридцати. Диспетчер то и дело выбегал на улицу и, щуря глаза, всматривался в термометр. Возвращаясь в диспетчерскую ворчал, мол, неужели так трудно переставить эту штуковину в такое место, чтобы нормально можно было обозревать ее из окна. Отвертка, два шурупа – и все дела. Но отчасти он был доволен. Пусть жара, духота в помещении – переживем. Зато такая ясная солнечная погода избавит от проблем. Самолеты будут вылетать вовремя, а нервные пассажиры не станут донимать вопросами и невыполнимыми требованиями.

Асфальт перегрелся так, что от испарений над его поверхностью образовалась явно заметная дрожащая полоса искривленного воздушного пространства. Самолет ТУ-104, тарахтя и вздрагивая на неровностях, потихоньку перемещался на взлетную полосу. Вот, наконец, он, словно стрела арбалета перед выстрелом, принял правильное положение и замер в самом начале длинной бетонной дорожки, дожидаясь разрешения на взлет. Командир экипажа Савельев не отрывал взгляда от диспетчерской и двумя пальцами почесывал недавно выбритый чуть синеватый подбородок. «Шипр» слегка раздражал кожу и вызывал зуд. Наконец в открытом окне здания показалась загорелая рука диспетчера. Ладонь, висевшая пальцами вниз, сделала ленивое движения, будто отогнала муху прочь, и скрылась. Тотчас машина загудела, чуть задрожала и двинулась по взлетной полосе, пытаясь набрать скорость.

– Стойте, стойте! Подождите! – раздался чей-то пронзительный голос. Из здания аэропорта выбежал пухлый, похожий на артиста Леонова, человечек в бежевом помятом костюме, шляпе и с портфелем. На крик в окне диспетчерской тотчас показалась голова того же дежурного. Пережевывая какую-то закуску и держа в руке железную кружку, он с усмешкой бросил взгляд на бегущего гражданина, покачал головой и опять скрылся. Опоздавший бежал, как только мог, семеня коротковатыми ножками. Мешал живот и широкие штанины брюк. Одышка одолевала с первых секунд этого забега. Лицо мужчины покрылось крупными каплями пота. Красные щеки тряслись от бега. Похожий на полосатую худую рыбину галстук сдвинулся в сторону, а ворот мятой и мокрой рубашки расстегнулся сам собой. На ходу бегущий содрал с головы свою летнюю шляпу, чтобы не слетела и чтобы удобнее было при беге. Тотчас он стал размахивать ею, словно белой тряпкой или флагом, как это делают изменники родины, пытающиеся перебежать на вражескую сторону. Портфель бегущего, набитый бог знает чем, весил не один килограмм. Ручка его с одной стороны была кое-как прикреплена черной изоляционной лентой, так что ношу бежавшему приходилось на всякий случай держать под мышкой, подхватив, как папку, снизу.

– Подождите, ради бога, – умолял он задыхавшимся голосом. – Я вас прошу, остановитесь. Мне очень, очень нужно…

Командир не хотел было задерживать взлет, но увидев в зеркало заднего вида всю эту забавную картину – портфель, шляпа в воздухе, смешная неспортивная фигура, семенящая за самолетом, – сжалился и остановил машину.

– Катя, – обратился он к стюардессе через приоткрытую дверь кабины, – да пусти ты этого непутевого, пускай себе летит. Не оставаться же человеку ночевать в этом душном захолустье.

Чем-то напоминавшая Мерлин Монро стюардесса по имени Катя несколько неохотно отстегнулась от своего места и пошла выполнять задание командира. Не огрызнулась лишь потому, что была несколько неравнодушна к сравнительно молодому и подтянутому Савельеву. Она открыла дверь и сбросила вниз специальную портативную лестницу. Догнав самолет, опоздавший гражданин с трудом влез в салон. Это было сложно и тоже выглядело комично, ибо руки его были заняты шляпой и портфелем. Шляпа нашла в конце концов свое место, а вот с портфелем пришлось повозиться. Однако человечек этот вскоре оказался внутри лайнера в соседнем с кабиной пилотов помещении, что было отделено от салона занавеской. Он тотчас достал из кармана мятый носовой платок и принялся обтирать мокрые видимые части своего тела, лоб, лысоватую голову и толстую короткую шею.

– Век вам буду благодарен. Вы даже не знаете, как меня выручили. Я уж думал, все… Не улететь мне, хоть пешком иди, хоть подводу нанимай. Простите, а куда самолетик ваш того…, в смысле направляется? Не в Дубровское ли случайно?

– Не-е, мы в эти… как их… в Хельсинки летим, – чуть призадумавшись ответил командир лайнера, сидя в полоборота на своем рабочем сиденьи.

– Ах вот оно что… А далеко это от…

– Да ладно, отец, ты садись, разберемся по дороге, – усмехнувшись прервал нового пассажира Савельев. – Садись вот сюда на откидное сиденье. Тут у нас кухонька небольшая. Катюша хозяйничает. А то в салоне все места уже того, сам видишь. Билет-то хоть купил?

– Видите ли, я бы и приобрел, но только буквально прибыл… Даже на расписание взглянуть не успел. Я ведь здесь в командировке, занят был. Но я готов… Я же не задарма, – похлопал он себя по левой части груди, где, очевидно во внутреннем кармане пиджака, помимо сердца находилось портмоне с деньгами.

– Тьфу ты, ну что с ними сделаешь. Нас ведь проверяют, сам знаешь, и все такое. Ладно, поехали. Дай-ка, Василий, чуток назад, а то не разогнаться.

Второй пилот и помощник капитана воздушного лайнера Василий быстренько прошелся опытными пальцами по кнопкам и выключателям пульта управления, подергал рычаги и, взявшись за штурвал, осторожно дал задний ход почти до исходной позиции. Далее все прошло без заминки. Самолет-таки разогнался и поднялся в воздух. Развернувшись над окраинами Наводянска, лайнер пошел на северо-запад и стал постепенно набирать высоту.

Когда напряжение спало, а ремни безопасности были ослаблены и отцеплены, наступило некоторое оживление сзади в салоне. Стюардесса Катя пошла выполнять свои обязанности. Опоздавший не сдвинулся с места. Он получил стаканчик с минералкой и все еще держал мокрый носовой платок в руках, не совсем оправившись от непривычного бега. Грудь и живот его по-прежнему вздымались с повышенной частотой, слишком медленно возвращаясь в обычный ритм. Вытянув шею и чуть нагнувшись вперед, пассажир поглядывал в кабинку пилотов, все еще открытую, смотрел через спины летчиков на приборы и сквозь иллюминатор видел в основном какую-то синеву.

– Так куда тебя, папаша, доставить-то или ты в эти… как их… в Хельсинки с нами летишь, – не меняя насмешливого тона обратился снова к пассажиру Савельев.

– Ну что вы, что ж мне там делать? Я ведь из Затюкина сам.

– А сюда тебя чего занесло?

– Видите-ли, я работаю на затюкинском местном молокозаводе. Так, кой-каким начальником. То есть заместителем… Вот в командировку в Новодянск послали. Сломался у нас этот… прибор один, надо было разобраться. У них тут в Наводянске завод приборостроительный, мы с ними на связи, чуть что. Ломается техника то и дело. Новую надо заказывать. Вот деньги на случай выделили. Прибор-то исправили, слава богу. Тут он у меня в портфеле рядом с документами. Тяжелый, хоть совсем небольшой приборчик-то… Малюсенький. Так что все мое командировочное влезло сюда же – бельишко, полотенце, бритва. «Харьков» у меня… А то с чемоданом я вас и не догнал бы.

– Затюкино, говоришь? Ну, слушай, это какой же крюк придется сделать. Тут одной бутылкой не обойдешься. Вон, видишь, Василий сидит. Ему ведь тоже надо. Правда, Василек? – подмигнул напарнику Савельев.

– Да, далековато. И Катя-то наша, что она скажет?

– Точно, Катька-то, она строгая, – еще больше оживился Савельев. – Она у нас, мужик, все равно что начальник самый главный. Только коньяк признает. И шампанское. Так что смотри…

– Понял, понял. Все будет. То есть у меня, вот тут, с собой, – снова ударил себя по груди толстяк. – Или сейчас хотите? Я ведь не против… А то потом, по приезде, может?

– Давай, давай сейчас. Пока начальство не видит, – чуть более настороженно и серьезно поспешил согласиться командир, переглянувшись с помощником.

Толстяк, не поняв кого из начальства имели ввиду пилоты – стюардессу или кого-нибудь другого, неохотно полез во внутренний карман пиджака и, не вынимая пока ничего наружу, стал отсчитывать какие-то рубли, скрывая содержимое краем пиджака. Наконец, кое-как отстегнувшись от кресла, он втиснулся в кабинку управления и протянул Савельеву две бумажки, на всякий случай пряча за спиной свой видавший виды бумажник.

– Ну, брат, ты чего это? Я ж тебе объяснял. Добавил бы еще одну. Знали б, не останавливались бы зря, – изобразил недовольство Савельев. Глаза его, правда, выражали наоборот почти радость и предвкушение чего-то прекрасного и доброго, вроде выпивки с напарником после рейса, с приглашением девиц. Умственно он набросал план предстоящего застолья, предварительно рассчитав, что Катька, сможет согласиться и еще вызвать подругу для Васи. – У вас ведь там в Затюкине не аэродром, а поле какое-то. Для кукурузников – понятно. А мы – Ту-104, – продолжил он.

Пассажир, видимо, был готов к дополнительным затратам. Однако он сделал вид, что должен тщательно подсчитать свои оставшиеся финансовые возможности, и что они вот-вот на пределе. После нескольких секунд раздумий, он, наконец, медленно и нерешительно достал еще одну купюру.

– Мне б для отчета билетик или справочку…

– Ладно, отдыхай, напишем. И доставим, куда надо, – якобы не совсем еще уверенный в достижении компромисса проворчал командир и лениво принял грязную красную бумажку. Незаметно он подмигнул Василию, а напарник в ответ на это тоже чуть улыбнулся губами так, чтобы пассажир не увидел.

Некоторое время сидели молча. Пассажир побаивался полета, вздрагивал и посматривал на реакцию пилотов при каждом неровном движении самолета на турбулентных волнах. Иногда то капитан, то его помощник Василий переговаривались по рации с какими-то диспетчерами, и после одного такого разговора командир снова обратился к чуть побледневшему пассажиру:

– Слышь, того… Придется тебе с нами в эти… в Хельсинки сначала. Спешим. А на обратном – доставим, точно. Это недолго, почти сразу назад поедем. Спать будешь дома.

– Ну как же так… Что ж делать-то? Может на парашютике как-нибудь спустите?

– На парашютике… Во дает! Вася, ты слышал? – повернул голову к напарнику Савельев. – Я же сказал, не на линии этот твой Урюпинск, в стороне.

– Затюкино, – тихо и чуть обиженно исправил пассажир.

– Вот, тем более. Заедем потом, не боись. Из этих… из Хельсинок гоним почти пустой самолет в Латушинск, а там – родина, все свои ребята, нет проблем, можно и подзадержаться. Зовут-то тебя как?

– Степаном… Степан Ильич… Пилька

– Чо? Какая пилька?

– Пилька – фамилия такая. Редкая. Ударение на ка.

– Ну ты даешь. Надо же…

– А вас, простите…, – деликатно поинтересовался командированный.

– А я как Ленин – Володя. Это по имени. А по отчеству, как Хрущев – Сергеич. А вот этот товарищ – это Вася. Ему отчество не обязательно. Вася и все.

– Ну да, мы тоже безотцовщиной не страдали в детстве. Иванович я, между прочим, – вставил Вася.

– А, точно, точно, Василий Иваныч. Я и забыл. Это же Чапаев самый настоящий. Усы вот только нынче сбрил. Это тот товарищ, который сначала в Урале утонул, потом воскрес и вот теперь, видишь, по небу болтается, Анку с Петькой ищет, – удачно пошутил Васин шеф и некоторое время сам очень громко смеялся. Остальные улыбались. В том числе и появившаяся снова Катя-стюардесса.

– Слышь, Катька, – продолжил командир, успокоившись и обратив внимания на стюардессу, – подойди сюда. Ну?

– Чего вам, Владимир Сергеич?

– Иди, иди сюда. Садись на мое место, власть меняется.

– Ну что вы опять придумали-то. У меня своих дел по горло. Я сегодня одна, Валя вон на больничном.

– Садись, садись. Я приказываю, – искусственно повысил тон Савельев, лукаво и незаметно подмигнув пассажиру Пилька. – А я пока схожу в одно место. Уединиться мне надо. Подумать.

– Ну и сходите. Вон у вас помощник, пусть он и рулит.

– Ты чо, это приказ. Может у меня почки болят, выйти надо. А Васю одного нельзя оставлять, он с припадками. Иногда вырубается.

– Ну чего вы пугаете-то?

– Никто не пугает. Правду говорю. А вообще-то мне надо на крыло выйти, гайку одну подкрутить. Слышишь стучит? Разболталась, надо починить. А про нужду я наврал.

– Правда что ли? Да ну, врете вы все, – чуть поразмыслив догадалась Катя, что ее слегка разыгрывают.

На Степана Ильича весь этот спектакль не произвел должного впечатления. На веселье его никак не тянуло. Слишком тяготили мысли о дальнейшем развитии событий – как он доберется домой к жене и дочке, попадет ли утром на работу. Не случится ли чего непредвиденного и так далее. Савельев же, наблюдая смущение девушки, смеялся опять от души.

То и дело чуть поодаль за полуоткрытой занавеской появлялись любопытные пассажиры, ищущие не в том месте туалет. Некоторые пытались заглянуть на эту сторону салона, где все еще было оживление, шел разговор, раздавался смех.

Неожиданно самолет начало трясти. Все побежали на свои места. Савельев перестал смеяться, стал шарить глазами по приборам, подозвал стюардессу и негромко дал ей какую-то команду. Она тотчас вышла из кабины и закрыла за собой дверь. Пилька насторожился и прижал к груди свой драгоценный портфель. Его лицо заметно побледнело. Он хотел спросить у девушки, что происходит. Но она опередила его и сказала:

– Ничего, сидите спокойно, не расстегивайтесь только. Ничего страшного, бывает. Зона плохой погоды, гроза и прочие дела.

Оставив Степана Ильича одного, она поспешила в салон, чтобы убедиться, что все пассажиры на местах и проследить, чтобы они все до одного были пристегнуты ремнями безопасности. Самолет, однако, затрясло так, что ей самой пришлось сесть на свое место и пристегнуться. Неожиданно стало темно и загрохотало все вокруг, затем за иллюминаторами одна за другой стали возникать вспышки. Свет в салоне потух. Тряска началась жуткая. Всех охватил ужас. Стали раздаваться крики. Стюардесса Катя потеряла весь интерес к своим обязанностям и сжалась в комок, изнутри которого слышны были какие-то завывания и слова, вроде «мама, мамочка, господи, что же это». Сидящий на другом откидном стульчике Пилька еще больше вцепился в свой портфель, будто от этого зависела дальнейшая судьба лайнера и его собственная. Его охватила дрожь. Что происходило за дверью, ведущей в кабину пилотов, было непонятно. Сильный толчок сорвал все, что не было зафиксировано. Множество вещей резко перелетело в одном направлении, по пути ударяясь о затылки пассажиров. Казалось, что ТУ-104 налетел на невидимую стену. И вдруг все стихло. Не слышно было двигателей. Не ощущалось движения. Странно, но самолет как будто даже не пытался снизить высоту. Какая-то буря еще бушевала за пределами лайнера. Но вот наконец немного стихло, и за иллюминаторами показалось белое пространство, в салоне стало светлей. Похоже, что самолет находился в облаке. Все замерло. Не было слышно больше криков и стонов в салоне. Пилоты не появлялись. Катя приоткрыла осторожно глаза и осмотрелась. Наконец, она увидела пассажира Пилька, и ей снова стало страшно. Тот, вылупив свои глаза, неподвижно смотрел на нее. Лицо его было перекошено судоргой. Он не мог произнести ни слова. Катя решилась оторваться от сиденья, встала и пробормотала что-то оцепеневшему Пилька. Она не знала, что ему сказать, поэтому процитировала первую попавшуюся фразу, которую помнила со школы: «Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный» так, чтобы пассажир не расслышал ее смысла. Но Степан Ильич почему-то кивнул головой и слегка расслабился, а лицо его распрямилось. Вместо того, чтобы постучаться к командиру лайнера и узнать в чем дело, стюардесса в первую очередь выскочила в салон и увидела, что с пассажирами произошло нечто странное. Видно было, что никто не пострадал, все живы, но находились в некотором трансе. Они не видели и не слышали. Они даже слегка двигались, но замедленно, сидя на своих местах. Катя попыталась растормошить некоторых, но это не удалось. Убедившись, что этот массовый транс накрыл всех в салоне и что, к счастью, никто не умер, она возвратилась обратно. Всем своим телом она дрожала, зуб на зуб не попадал. Странно, но в отличие от остальных пассажиров, Пилька проявлял все признаки наличия сознания и даже был способен говорить и задавать вопросы:

– Вы простите, когда мы обратно отправляемся? Мне бы сегодня успеть… Мне в Затюкино надо.

– Подождите вы, мы ведь, кажется, не долетели вовсе и не приземлились.

– Как это не приземлились, простите? Ведь… Я, право, не понимаю. Действительно так? Летим еще? А звук мотора где и вообще…

– Ах, мне сейчас не до вас. Успокойтесь и сидите пока на месте. Скоро все прояснится.

Не успела Катя постучать в кабину пилотов, как дверь сама распахнулась, и в проеме возникла фигура Савельева. Он медленно вращал головой и оглядывал пространство. Было видно, что приборы за его спиной не работали, лампочки не светились и не было слышно никаких радиосигналов.

– Василия надо бы цветами обложить, чтобы дух не пошел, – не своим голосом произнес он наконец.

– Что вы такое говорите? Он же шевелится, не видите что ли? – испуганным шепотом поспешила оборвать его стюардесса.

– Вы так находите? Ну что ж, я вас поздравляю. Не всем это удается. Тем более времена такие наступили… Значит все не так уж плохо, как хотелось бы… Единственная проблема это то, что мне очень нужно… Как бы вам объяснить? Надеюсь, это не покажется вам странным, но, видите ли, я яиц хочу всмятку. Смертельно хочу. Именно сейчас, сию минуту. Тепленькие чтобы были, беленькие. Да, пока их на всех не хватает. Это мы должны признать. Но если все мы возьмемся и перевыполним план… Что с вами, Катенька? Вы бледны, как мел, как яичная скорлупа. Лучше скажите, что вы посоветуете? Или нет, забудьте. Я ничего не сказал. Все – пустое. Я чуток вздремну, а вы начинайте. Присоединюсь потом. Да, вздрем это полезно. Это надо делать периодически, чтобы страсть утихомирить. Есть еще один способ – надавить на глазные яблоки и задержать дыхание. Секунд на десять, не больше. Пальцами надавить, лучше средними.

– А скажите, Владимир Сергеевич, – нисколько не удивляясь поведению командира спросил Пилька, – как там насчет Затюкина? Вы обещали. Я ведь заплатил, рассчитался как бы… Вот билетик только – его бы тоже. Вы обещали…

– Затюкино, Затюкино… Ах да, то самое Затюкино. Милое Затюкино. Тихий райский городок на берегу реки. Так вы говорите, прибор у вас в портфеле? Это мило, очень мило. А, позвольте полюбопытствовать, давно ли он с вами, аппаратик этот?

– Да вот, выдали после ремонта буквально за час до полета.

– Ах так-то оно… Ну что ж, любопытно. А знайте ли вы, молодой… то есть уважаемый наш пассажир, что… А впрочем, это мне померещилось. Но на аппаратик хотелось бы взглянуть, если вы не против. Нет, не сейчас, чуть позже. Все-таки надо бы вздремнуть немного, – зевнув произнес капитан, попятился назад к своему креслу и рухнул в него, уснув во время падения. Похоже, что это был обычный глубокий сон. Второй же пилот не спал, а был, кажется, в том же зомбиоподобном состоянии, что и пассажиры.

– Господи, что же будет-то, – прошептала Катя, прижав ладони к щекам. Она выскочила в салон, пробежалась по нему и снова убедилась, что пассажиры, будто подводные водоросли, все так же прикреплены к своим креслам. Они покачивались, словно от потоков воды, но не могли оторваться от кресел, пристегнутые ремнями. Глаза их были приоткрыты, зрачки расширены. Какие-то гримасы, похожие на псевдоулыбки новорожденных, то и дело появлялись на их лицах. Губы некоторых иногда делали и иные движения. Но это были скорее какие-то рефлексы, вряд ли попытка произнести что-либо. Никто пока не подавал иных признаков жизни. Слава богу, экскрементами еще не запахло. Быть может эти функции не были нарушены, и у всех все находилось в тонусе. Вдруг Катя увидела в иллюминатор, что часть облака как будто рассеялась. Она протиснулась поближе к окну между спинкой кресла и коленками находящегося в трансе пассажира и заметила, что самолет лежит на чем-то серебристом и плоском. Размеров и формы этой платформы не было видно из-за облака, которым все было окружено. Далее где-то вдруг промелькнул кусочек перспективы и скрылся. Это дало понять, что до земли далеко, самолет находился высоко в облаках, как будто спрятан. Катя посмотрела на свои золотые часики – они не тикали. Попыталась завести – не помогло. Попробовала перевести стрелки и ужаснулась – они сами собой мгновенно возвращались на 14.00. Проверила часы некоторых пассажиров: у всех то же самое – часы стояли на одном месте и показывали 14.00.

– Я насчет Затюкина не совсем разобрался, – начал было Пилька, как только девушка вернулась. Полусумасшедший ее внешний вид на Степана Ильича не подействовал должным образом. А Катя была никакая – бледная и заплаканная, кусающая губы и прижимающая кулачки к своей груди. Она не ответила пассажиру и села на свое место, ничего не предпринимая. Не получив ответа, Пилька понял, наконец, что Катя нуждается в помощи.

– Позвольте вам предложить валерьяночки. У меня с собой. Я ведь иной раз сам нуждаюсь. Работа нервная, ответственная. Вот принял сам только недавно, пока вы прогуливались. Если не поможет, есть еще кое-что. Пожалуйста, – сказал он, доставая из портфеля пузырек и отстегиваясь. Он сам нашел в шкафчике пластмассовый стаканчик, налил из крана водички, накапал нужное количество успокаивающего и подал Кате. Она взглянула на Пилька, затем на стакан, поднесенный к ее лицу и взялась за него. Смотрела некоторое время на жидкость, как будто это чистый спирт, а затем, вздохнув, выпила все до дна. Степан Ильич все еще стоял и с заботливой улыбкой смотрел на стюардессу, а когда она вернула ему стакан, он облегченно вздохнул и еще сильнее заулыбался.

– Ну вот, а теперь я по теме опять… Затюкино я имею ввиду…

– Слушайте, вы меня затюкали своим Затюкиным. Не видите, что происходит?

– Да, вроде как что-то необычное, остановились пока. Но мне надо бы сегодня успеть…

– Может это военные? Летчики… Какая-нибудь секретная небесная база. Но почему никто не идет? – не слушая пассажира произнесла Катя, постепенно успокаиваясь.

– Видать ждут указаний свыше… То есть сниже… То есть снизу. С земли.

– Вот уж точно свыше. Ладно, надо что-то делать. Пусть Владимир Сергеич спит. А то он какой-то… необычный, неузнаваемый. Пойдемте, попробуем выйти на улицу. Не могу же я одна в этом во всем разбираться. Вы все-таки мужчина, – добавила она, увидев, что Пилька нерешителен.

– Можно ведь и подождать, – ответил он осторожно, но, увидев требовательный и настойчивый взгляд Кати, поднялся и поплелся с ней к выходу, оставив, наконец, свой драгоценный портфель.

Вместе они открыли дверь и выглянули наружу. Было прохладно и сыро, а в остальном все напоминало турецкую баню, где в клубах пара что-то можно разглядеть, но весьма неотчетливо. По этой причине на проклятом западе придуманы такие баньки общие – и для мужчин, и для женщин. Но у Кати и Степана Ильича никаких особых ассоциаций не возникло – не до этого было. Тем более ни тот, ни другой в турецкой бане никогда не купался. Спустив лестницу вниз, Катя перекрестилась (начиная с середины лба и кончая комсомольским значком на левой груди) и нерешительно встала на первую ступеньку. Пилька остался у входа, замерев.

– Нет, вам обязательно нужно пойти со мной, – скомандовала она, и Степан Ильич неохотно зашевелился. Пришлось и ему спуститься вниз.

Вскоре оба они оказались на поверхности, представлявшей собой металл серебристого с необычным оттенком цвета. В пределах видимости пока нельзя было рассмотреть иных каких-нибудь элементов этой платформы. Не было даже никаких швов. Наши новоиспеченные исследователи решили отойти от передней части самолета в сторону и, пройдя пару десятков метров заметили, что плоскость уже перестала быть горизонтальной, и появился спуск. Так как поверхность не была скользкой, то они смогли достичь почти края платформы, за которым, очевидно, ничего уже не было. Совсем к обрыву подойти ни тот, ни другой не решался. И вообще приходилось двигаться осторожно, мелкими шагами. Облако, представляющее здесь густой туман, скрывало все, что было впереди. Видимость была ограничена несколькими метрами пространства, но даже свою руку нельзя было рассмотреть как следует.

– Давайте пройдем вдоль края, может быть что-нибудь найдем или кого-нибудь встретим, – предложила Катя. Пилька снова согласился, хотя и без энтузиазма. Он всю жизнь исполнял второстепенные роли, а последнее время был тоже только заместителем начальника и продолжал играть туже роль и здесь, не смотря на то, что был старше своей спутницы лет на десять-пятнадцать. Кроме того он трусил, хоть и пытался это скрывать.

Лишь только через 20–30 метров пути они обнаружили нечто похожее на иллюминатор. Правда, вместо стекла это круглое образование размером с семейный кухонный стол было покрыто чем-то твердым матовым неизвестного происхождения. Поверхность круга не возвышалась и не была ниже плоскости, а являлась как бы ее продолжением, кроме цвета и материала ничем иным не выделяясь. Далее с одинаковой частотой попадались точно такие же иллюминаторы, если они являлись именно таковыми, а также небольшие металлические антенны, и, наконец, показался приличных размеров квадрат – возможно люк, тоже наглухо закрытый и так же, как иллюминаторы, не выделяющийся от платформы, еле заметный, особенно в этом тумане. Никакой ручки не было. Края плотно соприкасались с корпусом платформы, так что даже бритвенное лезвие не могло бы проникнуть внутрь. Люк был заметен только тем, что немного отличался по цвету и по форме напоминал дверь. Степан Ильич нагнулся и постучал костяшками пальцев по поверхности. Люк не открылся. Он еще раз попробовал это проделать каблуком своего скороходовского ботинка, сняв его на время, но и это не помогло. Решили идти дальше. Вскоре, помимо круглых иллюминаторов, попалась еще пара мелких люков, но размером лишь с небольшую дверцу. Все эти элементы находились приблизительно в 10 метрах от края этой висящей в небе штуковины. Вдруг в гуще тумана внутри платформы что-то показалось и исчезло. Катя и Пилька немедленно направились туда. К своему удивлению они скоро выяснили, что предмет этот был ничем иным, как хвостовой частью их самолета ТУ-104. Вернувшись и пройдя весь остальной путь вдоль края платформы, они убедились, что прошли по кругу, то есть вернулись на прежнее место и без особого труда нашли снова свой самолет, его переднюю часть, откуда начали свой путь.

– Значит эта штуковина круглая, – догадалась Катя.

– И плоская, – сообразил тоже Пилька. – Как та… тарелка…

– Что? Тарелка? О, господи! Вы думаете, что это тарелка?

– То есть, как тарелка? Я ничего такого не сказал. Я сказал, по форме напоминает тарелочку.

– Еще скажите летающую. Все меня пугают, только и знают, – обиделась Катя.

– Простите, я не хотел. Только что мы будем делать дальше?

– Как что, вернемся в самолет. Ой, кажется что-то не так. Ведь я лестницу отодвинула в сторону, чтобы пассажиры не полезли наружу, если кто-нибудь очнется. Кто-то вошел, вам не кажется? Поднимитесь, посмотрите. Может это вообще не наши, а какие-нибудь американские шпионы. Что тогда делать будем? – прошептала стюардесса.

– Видите-ли, Катенька, у меня нет навыков сопротивления, я не совсем уверен, как надо вести себя, если что. И оружия никакого с собой. То есть у меня его вообще нет, – замялся Пилька, тоже понизив голос.

– Хотите сказать, что оно есть у меня? Полезайте, я вам приказываю. Тем более я в юбке. Еще подсматривать будете. Только войдите тихонечко, незаметно, проясните ситуацию и сразу обратно. Я подожду. Расскажите потом, что там происходит.

Через пару минут Степан Ильич вернулся и был крайне взволнован.

– Ну, говорите, – с нетерпением спросила его Катя.

– Люди там в белых халатах. Мордочки какие-то странные, зеленые, как брезент. И маленькие что-то уж больно. Корейцы какие-то, что ли. Кажись двое их.

– Глупый вы, они же, наверно, в противогазах. Военные это, точно. Сами же говорите – зеленые. А маленькие – так это как на подводных лодках. Туда длинных не берут, только коротышек. И на этом объекте для экономии пространства такие же служат. Думаю, они офицеры все-таки, вряд ли солдаты, – добавила Катя, томно улыбнувшись.

Степан Ильич по привычке не стал спорить с начальством, но остался в некотором замешательстве. Сам себе нашептывал что-то, вроде «или может японцы, или эти, как в цирке – лилипуты, что ли. Нет таких в армии. Не должно быть».

– Чем вы там не довольны? Радоваться надо. Наши, не наши, а может спасут все-таки. Вернут потом на Родину. Не военное же время сейчас. А они вас видели?

– Кажется, нет. Я мельком посмотрел. Они там с пассажирами заняты, каким-то прибором лечат или проверяют.

– А, тогда все в порядке. Нечего бояться, если они без пистолетов.

Первому снова пришлось забираться по лестнице Степану Ильичу. Забравшись внутрь, он подождал у входа стюардессу, и только после этого они вместе осторожно вошли в салон, на всякий случай держа свои руки на виду, но не поднимая их над головой, будто сдаются в плен.

Те двое, о которых сообщил Пилька Кате, выглядели так, что она сразу отбросила свои предположения насчет противогазов. Парочка эта действительно была какая-то зеленокожая и странная. Внешне больше напоминали новорожденных, чем взрослых. Но это были их собственные лица, не маски и не противогазы. Черты были мелкие, а вернее часть головы и того, и другого несколько выражены и слегка напоминали груши. Были большими и странной формы также глаза – рыбьи какие-то. Носы еле-ели просматривались – какое-то курносое недоразумение. Рты палочкой, как на детском рисунке «Точка, точка, запятая, ротик рожица кривая». Впрочем все остальное тоже напоминало тот же самый рисунок. Оба приятеля действительно оказались коротышками, не более полутора метров росту, хилые на вид. У большеголового под белой шапочкой с красным крестом не висло ни пряди волос – видимо их не было, как будто после радиации. У другого что-то торчало. Косичками это можно было бы назвать, но были они с каким-то очень сложным сплетением. Белые, странного покроя и из необычной ткани халаты скрывали туловища. Зато кисти рук были отчетливо видны и представляли собой нечто, напоминающее лягушачью переднюю лапку – тонкие, как будто полупрозрачные, зеленоватые. И вообще сходство с лягушкой было очевидным. Кате показалось, что и пальцев-то было всего 4, а не пять. На тоненькие ножки были надеты под цвет кожи зеленые тапочки. У одного более-менее простые, у другого более изящные, как будто чем-то блестящим слегка украшенные. На груди у того и у другого висели небольшие одинаковые приборы с лампочками, которые хаотично мигали. Вся эта картина была моментальным впечатлением, и долго рассматривать этих типов в первую секунду не было возможности, ибо они отреагировали на появление стюардессы и пассажира странным образом. Сначала вздрогнули и замерли, глядя на вошедших. Они были явно ошарашены и в некотором замешательстве, и даже посмотрели как-то странно друг на друга. Наконец, выйдя из оцепенения, оба они принялись по-птичьи щебетать, будто обвиняя друг друга в чем-то неучтенном, недосмотренном. Вдруг, как будто договорившись о чем-то, они разом остановились, повернулись к вошедшим, и их палочки-рты изобразили подобие улыбок. Один, у которого, кстати, голова была заметно крупнее, тотчас вежливо обратился к ним и стал лепетать на своем птичьем языке непонятно что. Приятель с косичками толкнул его локтем и тот тотчас прервал свою странную речь, засуетился, что-то включил на приборе и поморщился, так как раздался неприятный треск, которого, судя по реакции не должно было быть. Он тут же, видимо мудреный опытом, ударил кулачком по прибору, тряхнул его, и треск пропал. Тотчас коротышка стал снова обращаться к Кате и Степану Ильичу:

– Шпрехен зи дойч? – как будто из динамика раздался где-то в воздухе его гнусавенький голосишко.

– Чего? Не-е-е, – ответил Пилька, догадавшись чуть с опозданием о смысле вопроса и вспомнив, что есть такая страна ГДР.

– Найн. Руссиш, – гордо уточнила более опытная стюардесса Катя (это почти все, что она знала по-немецки) и подумала, что типы эти, возможно, из ФРГ.

– Я, я, – обрадовался зеленый коротышка, поднял тонкий свой указательный палец левой руки вверх, а пальцем правой руки переключил какую-то кнопку. – Мы потом по-русски, – раздалось в салоне. – Мы плех говорить русски.

– Нэмнозка, – подтвердил его приятель более тонким бархатным голоском и хихикнул.

– Аппарата плахай, плех работать. Скоро научиться, а пока плех.

– Вы тозе дозны без сознательность быть. Мы не понимайт, почему сознательность есть у вас, – объяснил свою реакцию хихикающий карлик с косичками.

– А вы, собственно, кто такие будете и что вообще происходит? Где это мы? – Недоверчиво и с некоторым вызовом задала вопрос Катя.

– Да, где это мы? – Повторил за ней Степан Ильич и тоже попытался изобразить из себя Зою Космодемьянскую.

– Не бойсись, не бойсись, – попытался успокоить первый карлик. Мы сю… сюсе…

– Усеные, – помог приятель. – Оттуда, – он снова захихикал и показал пальцем на небо (то есть в космос). Пока нельзя контакт. Другой планет. Космонаутту. Мы космонаутту.

– Господи, и правда летающая тарелка, – прошептала Катя, но на самом деле пока нисколько в это не поверила.

– Вы меня, товарищи, извините, – обратился Пилька к коротышкам. – Я, конечно, понимаю. У вас свои тут дела, приказ и так далее. Но я тоже по заданию, в командировке и должен попасть в Затюкино. Ждут меня там. Иван Сидорыч, знаете ли, у нас тоже ой-е-ей – из бывших военных, пунктуальность любит. Так что, я вас прошу, посодействуйте, будьте добры. Затюкино – знаете, наверно. Там молокозавод известный…

– Оставьте вы свое Затюкино, – прошипела на него Катя. – Неужели не видите, что это самые настоящие инопланетяне. Ведите себя достойно, а то что они про нас подумают.

– Какие такие ино… То есть как? Я ведь член партии, вы меня не вмешивайте в это. Да и сами-то… Стыдно. Бога нет, а вы тут… Какие еще инопланетяне.

– Я что, ангелы, сказала? – возмутилась Катя. – Тоже мне – атеист нашелся, член партии. Как будто я не комсомолка. Причем здесь бог? Вы что, думаете, партия инопланетян не признает? Да еще как признает. Сам Циалковский предвидел…

– Не понимайт… Мы не понимайт про Затюкинд, – прервал перепалку один из коротышек.

– Не обращайте, товарищи, внимания. Сейчас не это главное. Мы, жители нашей планеты, то есть Земли, рады приветствовать вас, пришельцев из космоса, – перешла на другой радостный и торжественный тон стюардесса, выпячив грудь, особенно левую, на которой красовался комсомольский значок.

Степан Ильич проглотил слюну и достал помятый и еще не высохший свой носовой платок. Его лоб опять стал влажным.

– Не знаю, я ведь никаких инструкций на этот счет не получал, – с сомнением в голосе проворчал он и стал пытаться перестраиваться, вспомнив, что действительно был такой коммунист Циолковский, и что-то он, кажется, сказал насчет встречи с иными цивилизациями.

– Оченна приятно, – почти в унисон ответили взаимностью инопланетяне и изобразили свои дурацкие улыбки. Видимо мимические мышцы лица у них выражены были весьма и весьма слабо. Кроме того отсутствие таких мягких и сочных губ, таких как, например, у Кати, тоже было невосполнимой потерей эволюционного развития их инопланетной расы, пусть хоть трижды рационального. Но что-то даже симпатичное просматривалось в этих экзотических чертах – неуловимое, необычное-волшебное, притягивающее. Кате больше всего понравился первый коротышка, а Степан Ильич отметил про себя, что больше доверяет второму – более улыбчивому и доброму. Он надеялся, что с ним легче будет договориться насчет возвращения в родное Затюкино. Коротышки явно излучали какую-то розовую приятную ауру, и это началось ощущаться все сильнее и сильнее. Такое бывает и у некоторых земных людей. Внешние достоинства или недостатки отступают на задний план, и человека к человеку влечет нечто иное, невидимое. И если бы, к примеру, такая вот излучательница этой теплой энергии позорно провалилась бы на экзамене, то у какого-нибудь профессора, ощутившего на себе эти волны, не поднялась бы рука поставить плохую оценку, и он нашел бы способ поставить ей в зачетку трояк. Такие примеры – непонятные, необъяснимые – можно встретить не так уж редко и в любых других сферах нашей земной жизни. Коротышки же излучали волны посильней, чем любой землянин, и наши представители голубой планеты постепенно это стали на себе ощущать. И у того и у другого сделалось на душе как-то особенно хорошо, спокойно, уютно, что-то внутри тела приятно защекотало и поплыло. И ничего подобного, например, алкогольному опьянению. Трезвость в голове ясная.

– Ой, самое главное забыла, – воскликнула Катя, перейдя от официальной торжественной части церемонии к более свободной и раскованной. – Надо же представиться. Меня Катей зовут. А это… Это наш пассажир… Как вас?

– Степан Ильич… Пилька Степан Ильич. Фамилия такая, уж извините, редко встречающаяся. Ударение на ка. Не еврейская, между прочим, нет. Так что… У меня в роду вообще одни только рабочие и колхозники. И отец Илья Николаич тоже членом партии был.

– А вас, товарищи, как по имени-отчеству? – перебила Пилька Катя.

– Моя зовут…, – далее раздался какой-то короткий птичий щебет.

– А моя…, – второй инопланетянин с косичками тоже представился, используя свой инопланетянный язык.

– Простите, а по-русски нельзя? – поинтересовался Степан Ильич.

– А, тотьна, тотьна. Вы не понимайт, – обрадовался почему-то опять коротышка с большой головой. – Тогда моя это Петя. А эта Надя.

– Ах, так вы женщина, с восторгом и интересом воскликнул Пилька, для которого Затюкино вдруг передвинулось куда-то на второй план. – Очень приятно. Рады познакомиться. Надо же… Я ведь сразу и не подумал… Да, очень приятно.

Гуманоид Надя томно скривила улыбку и сделала какое-то загадочное неземное движение глазами. При этом цвет их (желтоватый) на секунду вдруг блеснул неким лазурно-непонятным оттенком. Ее напарник Петя, очевидно, этим даром не владел, однако, вовсю старался подражать очаровательной улыбающейся стюардессе Кате. Он тоже старательно пытался изобразить вежливую улыбку, не отрывая при этом своих рыбьих глаз от белокурой прически стюардессы, на которую она не пожалела ни сил, ни времени, ни перекиси водорода и вот – добилась того, что произвела впечатление даже на представителя иной космической цивилизации.

– Надо бы как-то отметить, – осенило вдруг заместителя директора молокозавода. – Принято у нас так. Традиция. У меня там в портфеле осталось… Сейчас, я мигом.

Пока Степан Ильич ходил к своему портфелю за бутылкой, в которой от 750 мл коньяку еще оставалось пол-литра (недостающее было распито с одним из начальников Новодянского приборостроительного завода), Катя успела поближе подобраться к пришельцам, чтобы они почувствовали запах ее новых импортных духов польского производства. Гуманоиды что-то между собой чирикали. Видно не совсем были уверены, как им надо поступать. Но было видно, что и им тоже было интересно и приятно это незапланированное знакомство.

– Да, надо же какая неожиданная встреча, – не зная как заполнить паузу, начала Катя. – А вы случайно не семейная пара? Муж и жена, то есть.

– Гуманоиды переглянулись, чуть удивившись вопросу. Петя тотчас обратился к прибору, а затем на лице его цвета плащ-палатка что-то прояснилось, и он опять обрадовался.

– Ни-и-и-е-е-е-е-е, – заржал он тотчас как жеребенок и почти засмеялся. – Ка… ка…

– Калега, калега, – подсказала Надя, тряхнув два раза косичками.

– Понятно, коллеги. Врачи, наверно? У вас вон белые халаты.

– Усеные и враси тоза, – подтвердил Петя.

– И космонаутту, – добавила Надя.

– Понятно, – сказала Катя, а про себя подумала: «отправить женщину на другую планету вдвоем с посторонним мужиком – соображают, что делают?».

Все это происходило в проходе между сиденьями. Все так же сидели и покачивались все 70 пассажиров-зомби, на которых наши друзья уже перестали обращать внимание (привыкли). Надо было найти какое-нибудь удобное другое место, и Катя предложила перейти в более просторную часть салона – промежуток между 4-м и 5-м рядами. Как опытная хозяйка, она быстро соорудила импровизированную мебель, найдя подходящие предметы – ящики, чемоданы и т. п.

Когда Пилька вернулся, то в бутылке, за которой он ходил, было уже не пол-литра, а грамм на сто меньше. Загадочно улыбаясь влажными губами, он раздал всем по стаканчику, проследив, чтобы никому кроме него не достался тот, на дне которого уже поблескивала капля буроватой жидкости (это не была валерианка). Затем зубами он снял белую полиэтиленовую пробку и, не вынимая ее изо рта, тут же галантно налил немного женщинам (прежде всего Наде), а затем Пете и только в последнюю очередь себе. Гуманоиды посмотрели на жидкость, понюхали на расстоянии, насторожились, стали серьезными и переглянулись. Пощебетали немного между собой, как будто споря, после чего Петя вдруг махнул мелкой своей ручонкой и обиженно замолчал. Надя покачала головой, пожала плечами и тоже перестала щебетать, чуть-чуть как будто нахмурившись.

– Не мозно нам, – сказала она. – Сильны лекарства.

– Ну что вы, мы же по чуть-чуть, – не согласился с этим доводом Степан Ильич. – Я ведь и сам много не могу – так иногда, по праздникам. У меня печень, знаете-ли, шалит иной раз.

Он был слегка возбужден то ли этой необычной встречей, то ли чем-то иным, чего ему явно не доставало (хотя бы еще каких-нибудь 100 грамм).

Надя, наконец, сдалась и сказала:

– Только тсуть-тсуть.

– Тсуть-тсуть, тсуть-тсуть, – обрадовался и оживился Петя.

– Ну и прекрасно. Тогда за встречу двух цивилизаций. Прошу поднять бокалы, – интеллигентно воскликнул Пилька и первым поднял стаканчик.

– Ой, у нас же нечем закусить. Я сейчас, – спохватилась Катя.

– Нет, нет, – остановил ее Степан Ильич властным движением свободной от стакана руки. – После первой не закусывают. Успеете еще.

Наконец все выпили. Инопланетяне, конечно, только «тсуть-тсуть». Наши – до дна. Катя поморщилась для приличия, а Петя с Надей аж подскочили от неожиданности и некоторое время приходили в себя, вращая глазами и ловя ртами воздух. Однако через минуту оба были в порядке и даже более того – слегка окосели. Петя заулыбался, обнажая белую пластинку под которой подразумевались зубы. До коньяка такая широкая земная улыбка у него не очень получалась. А теперь – ничего, прогресс. Надя не переставала хихикать, и косички ее все время дергались в разных направлениях. В ней просыпалась женственность. Она даже легонько и шутливо похлопала по плечу своего соседа Пилька изящной зеленой ладошкой (пальцев все-таки было пять, успела сосчитать Катя). Степан Ильич ощущал приятные флюиды во всем теле и, кажется, начинал меняться на глазах, постепенно освобождаясь от скучной и бюрократической роли заместителя директора и становясь раскованным, смелым, свободным и открытым, что бывало с ним последнее время все реже и реже. Раскрасневшаяся Катя опять попыталась встать, но Пилька снова посадил ее.

– По нашей древней русской традиции, – перешел он ко второму тосту, незаметно всем подбавив жидкости, – после второй пьют на бру… брунден… брундершафт. Вот.

– А! Я, я, я, гут, натюрлихь, – воскликнул с восторгом гуманоид Петя, но тотчас смутился, задумался и спросил более тихим голосом: – Русски традиц?

– Именно, именно. Германия тут не причем. Наши это придумали. А, вы насчет названия? Так это… Это вы плюньте, это так. Так вот. Показываю. Внимание! Наденька, нужна ваша помощь. Возьмите стаканчик, так. Ручку сюда, так. Сцепились два звена. А теперь пьем…. Вот так… Нет, нет, подождите. Теперь по сценарию положено еще и поцелукаться.

Тотчас Степан Ильич нагнул свою пряную башку поближе к Наденьке и чмокнул ее в плоские прохладные губки. Надя слегка обалдела, но вовсе не отпрянула. Глаза ее снова заискрились лазурными цветами. Она села на место и прижала свои тонкие зеленоватые пальчики к губам, будто стараясь что-то не растерять. Пилька крякнул тихонько и сделал пальцами такое движение, будто бы подкрутил ус, хотя усов у него вообще не было, например, таких как у Буденого или у упомянутого уже Василия Ивановича Чапаева. Тут же он спохватился, вспомнил свою роль и заставил выпить на брудершафт также нерешительных Катю и Петю. При этом Петя, набравшись храбрости, попытался, взяв пример с Пилька, подобрался к лицу Кати и сделал чмокательное движение своими полускованными губами, и ему показалось, что эффект удался. Видимо он даже получил от этого удовольствие, возможно не испытанное никем из его соотечественников ранее (не считая Нади). Стюардесса Катя томно потупила глаза и скромно села на свое место, опустив ресницы и расправляя складки на синей юбочке. У Пети особых ресниц не просматривалось, глаза он не закрывал, и вообще стал пялиться, на Катеньку совсем уж не стесняясь. Надя между тем стянула с головы свою рабочую шапочку с красным крестиком (странное и не объяснимое совпадение символа их инопланетного здравоохранения и нашего земного) и всем на обозрение появились еще чуть ли не дюжина таких же косичек, как те две, что уже полюбились Степану Ильичу и ради которых он позабыл про Затюкино, про то, что его ждут на работе и дома. При виде этой чудной внеземной прически, он побледнел, а на его глазах появился хрустальный блеск – слезы восторга вот-вот готовы были вылезти наружу. Вдобавок Наденька тряхнула этими антеннами так, что они зазвенели как колокольчики. Катя тут же заволновалась, ревниво стрельнула глазами на Петю, но того привычная эта экзотика видимо никак не тронула. Она тотчас успокоилась, но решила на всякий случай отвлечь всех присутствующих от этого амурного спонтанного развития событий. Петя, кстати, тоже решил снять шапку, но у него под ней растительности было не больше, чем, например, у Кекконена – президента страны, куда самолет ТУ-104 должен был приземлиться, да пока вот не получилось.

– Так вы, значит, прилетели и прячетесь здесь в облаке, чтобы никто с земли не увидел? – перешла на другую тему прозорливая Катя, теребя пальчиками левой руки комсомольский значок.

– Прихосится, – ответила Надя.

– Низзя контактов пока, – добавил Петя, радостно улыбаясь. – Сру… сру…

– Инсрукция, – помогла Наденька.

– Ага, нас, землян, значит, проверяете, как мы устроены, и все ли у нас на месте. Поэтому и самолет наш захватили. Вот вы какие… Надеемся отпустите потом? Так?

– Оченна так, – с радостью ответил Петя.

– Все-таки хотелось бы побольше узнать, распросить. Ведь не каждый день встречаемся с иностранц… то есть с представителями иных миров, – Почему, кстати, все они, – Катя обвела рукой салон, – в таком странном состоянии, а мы вот с этим товарищем – не поддались гипнозу?

– Мы сами не понимайт, отсенна не понимайт, – сказала серьезно Надя, тряхнув всеми косичками и разведя руки в стороны.

– Позвольте, Наденька, ручку вашу поцеловать? Вы – прелесть, – не обращая внимание на умные вопросы Кати, воскликнул пьяненький Степан Ильич, поймав Надину тонкую ручонку на лету. – В наше время ведь редко встретишь такую женщину…

– Подождите, товарищ Пилька, не мешайте, – тихонько поставила его на место Катя. – У нас серьезный разговор.

– Оченна сурьезный, – подтвердил Петя, внимательно следя за движением Катиных рук. Он решил повторить жест Степана Ильича, если та вдруг тоже начнет размахивать руками.

– А вы случайно не с Марса прилетели? – продолжила стюардесса.

– Ни-и-и-и-е-е-е-е, – опять заржал он. – Марсу холедно.

– Оченна холедно, – подтвердила Надя. – Наса планетта другое места, далеко. Проксима Центавра – наса солнца. Там наса планетта номера семь. Халосий оченна планетта. Теплы.

– А такой сметаны, как у нас в Затюкино, у вас там все равно нет. Нигде не умеют делать, только у нас, – чуть с юмором поддержал разговор Степан Ильич, но тут же продолжил серьезней. – А масло-то какое мы производим. У нас техника – где еще такую найдете. Вы бы поинтересовались, может быть вам пригодится. Нам ведь не жалко поделиться опытом. Не военные же мы, гражданский у нас объект. Ведь смотрите, производственная мощность нашего завода позволяет перерабатывать до двух тысяч тонн молока в год. У нас один только сепаратор выдает 3000 литров в час. Да у нас, я вам скажу по секрету, паровой мешалочный пастеризатор с производительностью в 1200 литров в час. А поворотно-поршневой насос, подумайте только, – 3000 литров в час. Ну как? Усекли, какой уровень? Поэтому план перевыполняем постоянно. Правительство нас поощряет. А совсем недавно, представляете, приехал к нам на «Чайке»…

– Да подождите вы со своей маслобойней. Это успеется, – прервала его Катя. – Нет у них там с питанием проблем, их другое интересует. Правда ведь? Что я хотела спросить? А, вспомнила. Вот, от вас добираться к нам – это, говорят, 100 лет лететь надо. Действительно так?

– Ни-и-и-и-е-е-е-е, – обрадовался вопросу Петя. – Засем лететь. Мозно зе просто…

Тут Надя вдруг ударила Петю локтем в плечо, и он осекся.

– Этта нельзя вам знать, – сказала она. – Слиском рано. Опасно.

– А когда можно будет? – спросила Катя, обратившись к Наде.

– Когда коммунизьма будет у вас, тогда мозна. Пока нет комму-низьма.

– Зато у нас социализм, – поспешил всем напомнить гордо Пилька. – А коммунизм мы обязательно построим к двухтысячному году. А может и раньше. И всю Африку обеспечим молоком, сметаной и остальными продуктами. Голодных не будет. Программу-то читали?

– А зачем вам нужно нас обследовать? Что в нас такого особенного? – продолжила Катя.

– Нада знать, патамуста вы от нас произвели. Мы раньса на Земля зыли, холосий оченна планетта бил.

– Оченна холосий бил четверг обитания, – вставил Петя.

– Среда обитания, – поправила Надя. – Потом холедно стало. Насяльники планетта делали собрание и решать спасать. Запретили эка… экологически чистый энергий. Стали таки как у вас масины ездить, бензин использовать, уголь, заводы всяки. Но узе не помогло. Холедно бил, все уехать на нас новий теплый планет, – сделала интересное и, можно сказать, сенсационное признание Надя. – Но один тселовек остался, не захотел уехать. Никого не било, скусьно, холедно. Так он потом с обезьянкой стал зить – плехо было один на планетта. А потом у них появились дети – таки люди нэмнозка как ви, толко волосатый тсуть-тсуть. Потом оченна многа их стало. Не боятся холед и всяки трудности.

– Музсину Адамом звали, а обезьянка – Ева, – добавил с удовольствием Петя. Дети нэмноска похоз и на таки тселовеки как мы, и на обезьянков.

– А теперь стали больсе как вы, – добавила Надя.

– Эфа… эфа… палюция… – пробормотал Петя.

– Эфалюция, – подсказала Надя.

– Вот это да! Это что-то новое. Так значит мы произошли и от вас и от обезьян? – сообразила Катя, с трудом вспоминая учение Дарвина про какие-то эволюционные процессы.

– Оченна правильна, – подтвердила Надя.

– Ав каком возрасте у вас люди на пенсию выходят? – спросил Степан Ильич, некоторое время размышлявший, о чем полезном можно было бы узнать у пришельцев из космоса.

– Господи, нет у них там пенсий, – ответила за гуманоидов Катя, очевидно так считая. У них там все бесплатно – хочешь работай, хочешь отдыхай. Коммунизм.

Надя и Петя тактично промолчали.

– Нет, все-таки мы должны кое в чем разобраться, – продолжил Пилька. – Вот смотрю я на Надежду… Простите как вас по отчеству? А впрочем – Наденька. Лучше Наденька. Зачем молодой красивой девушке торопиться встать взрослой? Зачем ей нужны противные эти длинные, как паровозы, взрослые имена? Да я и сам, ваш покорный слуга, честно говоря устал быть взрослым дядей, начальником… то есть заместителем… главой семьи… Хочется, знаете ли чего-нибудь этакого свежего, давно подзабытого… Ну, это ладно… Ответственность давит, знаете ли. Возраст давит. Полнота вот появилась – тоже давит. А раньше бегал как козочка.

– Как козел, – уточнила Катя.

– Ну что вы, Катенька, позорите меня перед нашими молодыми гостями. Вот Надя, например… Чиста, как… изумруд. Вся жизнь впереди, все самое лучшее. Вам ведь, Надюша, не больше двадцати будет? Я угадал?

– Моя дивяностаа сетыре будет.

– То есть как? Я не совсем понял… Двадцать четыре, что ли, вы имеете ввиду? Я бы, право, не дал. Двадцать – да, согласен, хоть и с трудом…

– Ни-и-и-и-е-е-е-е, – обрадовался ошибке Пилька Петя и подкорректировал: – дивяноста сетыре с половинкай. А моя узе сто два будет.

Обалдевший Степан Ильич замолчал и задумался, не доведя свою мысль до нужной кондиции.

– Да, бывает же такое. Вот это прогресс, – сказала с восхищением Катя. Зависть просто берет. Нашим женщинам такие бы возможности. Да и мужчинам не мешало бы выглядеть поприличней на склоне лет. А давно ли вы здесь у нас… ну дежурите, что ли, работаете, наблюдаете за нами?

– Давно ли в командировке? – подсказал с удовольствием Степан Ильич.

– Я, я, ферштейн. Когда дойчн зольдатн… Ой, потом по-русски… Когда немецки зольдаты начинать война – тогда мы прибыть сюда, – ответил Петя. – Теперь война – нэт, но атомный бомба есть, тозе плех. Оченна плех.

– Мы долзны следить, – добавила Надя. – И грязный стала наса… теперь васа планетта, испортиться оченна. Хотя мозет нагреется снова.

– Ну, это на западе. А наше правительство следит очень строго и против войны выступает тоже, – заметила с патриотическим оттенком в голосе Катя, на что Надя тактично никак не отреагировала – не опровергнула и не подтвердила.

– Хотят ли русские войны, – вдруг тихонько, но выразительно и с чувством запел Степан Ильич, почти не привирая мелодию. При этом он глядел на пустую коньячную бутылку, как будто это были ноты, и махал в такт рукой, то есть сам себе дирижируя.

Надины глаза широко раскрылись и снова заиграли лазурными искорками. Она, кажется, тут же забыла про атомную бомбу и про все экологические проблемы своей бывшей обетованной планеты. И про свой преклонный возраст – тоже. Хотя в нашей старенькой вселенной все относительно. Отчасти такие вещи можно объяснить размером планеты номер семь – нынешнего места проживания бывших землян, и длиной ее орбиты, протяженностью оборота во круг звезды Проксима Центавра и т. п., что соответственно может вызывать значительные различия в понятиях, связанных с возрастом у них там и здесь на нашем голубом шарике, крутящемся по-прежнему вокруг звезды по имени Солнце. Но о таких астрономических тонкостях нынешние хозяева Земли, то есть ее представители – стюардесса самолета ТУ-104 Катя и случайный пассажир Пилька, в тот момент и не помышляли. Тем более сейчас, когда в салоне воздушного лайнера звучала такая замечательная патриотическая песня.

Когда Степан Ильич закончил, Катя стала хлопать в ладоши. Петя с Надей переглянулись и тоже стали аплодировать по-земному, после чего Наденька, не выдержала, приподнялась и, не стесняясь совершенно, поцеловала Пилька прямо в губы. Видимо метод Брудершафта очень хорошо был усвоен ею в один прием и взят на вооружение. В голове Степана Ильича лишь на долю секунды пронеслась мысль, что целует его девяностолетняя старушенция, но скосив глаза на нежное и гладкое без единой морщинки зеленоватое лицо инопланетяночки, он снова пришел в умиление, голова его закружилась и даже захотелось почитать стихи. Правда, он помнил наизусть только отрывок стихотворения «Ленин и печник», а так же начало лермонтовского «Бородино». Ничего лирического в голову не пришло, поэтому пришлось отказаться от этой идеи. Пришельцы посовещались на своем родном языке, и, вдруг, Петя поднялся и начал птичьим своим голосом издавать какие-то непонятные раскатистые трели. Надя улыбалась и кивала, как будто в такт, хотя особого ритма не прослушивалось. Остальные тоже делали вид, что в восторге. К счастью, песня не затянулась, и Петя вскоре плюхнулся снова на свое место под хлопки всех трех слушателей. Он тут же вытянул свою лысую голову в сторону Кати, ожидая очевидно заслуженного поцелуя. Стюардесса поглядела по очереди на Пилька и на Наденьку и тоже чмокнула Петю в губы, поскольку никаких осуждающих или предупреждающих взглядов у остальных не заметила. Ну и легкий хмель делал свое хитрое дело.

Неожиданно что-то загромыхало впереди за занавеской. В салоне вдруг появилась фигура Савельева – командира лайнера. Он был без кителя и фуражки. Белая рубашка его была сильно помята, плохо заправлена в брюки, узел галстука расслаблен и напоминал веревку на шее самоубийцы. Волосы летчика стояли дыбом, лицо пылало, взгляд широких немигающих глаз отдавал явным безумием. В руках у него был пистолет Макарова.

– Что, суки, предатели, попались? – заорал он на весь салон самолета. (У Кати даже пронеслось в голове, что сейчас вот пассажиры от этого рева проснутся все сразу.) – Я вас всех, сволочи сраные, перестреляю, к стенке поставлю. Фашистам самолет наш продаете, гады? Не выйдет, господа реваншисты, не удастся вам заполучить нашу технику за просто так. Вася! Слышь? Вася, ты где? Просыпайся, драка будет! Самолет угоняют!

Вася, естественно, как и все тупо сидящие пассажиры, из транса не вышел и не пришел на помощь командиру. Петя же, между прочим, потихоньку дотронулся до своего прибора и переглянулся с Надей. Савельев тотчас как-то быстро побледнел, и гнев на его лице сменился грустным и усталым выражением:

– Ну как же можно так, ребята? Нельзя же этак вот… Без моего на то согласия… Без моего одобрения… Без моего личного благословения… Без моей доброй и снисходительной улыбки… Господи, ну как с вами поступить, шалопаи вы этакие? Шалунишки. Детский сад да и только. А надежды-то глупой и наивной сколько в глазах. Ну что с вами делать? Вы же мне как родные. Небось ждете моего благословения? Ну что ж, я благословляю вас дети мои. Ибо церковь отлучена от государства, священников я здесь не наблюдаю, поэтому имею полное право благословлять, отпускать грехи и принимать их обратно, петь псалмы, отпевать, подпевать, запевать, пить, есть, спать, отправлять естественные надобности. И неестественные тоже… Но не на посту. Это категорически запрещено. Сдайте, сдайте врагу этот чертов смертоносный металлолом. Пусть алюминиевых тарелок понаделают, ложек, вилок. Пускай подавятся, пусть жрут… Да, да, пусть обжираются. А мы… То есть, я… Я бы тоже поел кашки, например. Или вот что… Знаете ли, смертельно хочется пирогов с кашей. Именно с кашей, а не капустой. Читал недавно о них. Это такое дореволюционное лакомство, нам оно не знакомо. Купцы любили такие пироги. У нас купечество, кстати, запрещено. Но отчего-то хочется… А отчего – не пойму. А ежели смертельно хочется, то смерть только и спасет. Это мое последнее слово. Ах, нет еще. Передайте нотариусу, что комнату на Дзержинской я завещаю своей сестре Тамаре.

Тут неожиданно Савельев сунул дуло пистолета в рот. Катя вскрикнула, но Надя сделала успокаивающий жест рукой и глазами, намекнув, что ситуация под контролем, ничего страшного. Тут же, однако, самоубийца вдруг передумал, вынул ствол из ротовой полости и весело добавил:

– Катька, не боись. Вам с Васькой сеструха выдаст по двадцать пять рублей. С книжки моей пусть снимет, – сказал он, снова сунул ствол себе в рот и тут же, не задумываясь, нажал на курок. Выстрела действительно не произошло – пистолет дал осечку. Командир, однако, рухнул, будто сраженный пулей, но не упал на пол, а повис в проходе в воздухе. Петя с Надей тут же встали с места и деловито поспешили к висящему в горизонтальном положении Савельеву. Он, очевидно, на сей раз не спал, а пребывал в том же трансе, что и пассажиры. Удивленные Катя и Степан Ильич тоже побежали за своими зелеными друзьями. Гуманоиды подошли к висящим ногам командира и подтолкнули вперед. Тело Савельева головой вперед плавно полетело обратно в переднюю часть самолета в сторону кабины. В предбаннике, однако, Савельев вдруг вздрогнул и стал как будто просыпаться, зашевелил руками и ногами, как перевернутый на спину таракан. Петя и Надя переглянулись, но продолжили путь и каким-то странным образом и без всяких затруднений воодрузили командира на свое рабочее кресло, после чего он уже не подавал никаких признаков прихода в сознания. Тотчас они вернулись на рабочее место Катеньки и стали осматривать его, щебеча на своем птичьем языке. Наконец, они обнаружили стоящий у откидного сиденья портфель Степана Ильича.

– Это мое, – поспешил объявиться хозяин портфеля. – Я ведь в данный момент как бы в командировке. У меня тут с собой самое необходимое – бельишко, полотенце, бритва электрическая «Харьков» – хорошая очень, удобная в дороге. Если, конечно, розетка с электричеством есть. А то ведь, знаете, бывает… Ну и это, прибор один с собой. Это по работе, я уже объяснял товарищам. А портфельчик этот у меня уже много лет. Так что вы не обращайте внимания, что маленько потрепан, и ручка вот еле-еле держится. Но я привык к нему. Раньше в баню с ним ходил и даже веник с собой брал – он почти весь помещался сюда, прутики только снаружи. Теперь вот у нас, слава богу, квартирка своя имеется. Хоть и малогабаритная, но со всеми удобствами. Даже горячая вода есть. Бывают отключают, правда. Но не часто. Так что в баню я уже не хожу, редко когда.

Инопланетяне переглянулись друг с другом и о чем-то коротко посовещались.

– Прибора, прибора? Какая прибора? – спросил Петя.

– Да я, признаться, и объяснить не умею. У нас главный инженер лучше эту технику знает. Ему надо было ехать на завод, да вот, извиняюсь, понос у товарища начался, пришлось мне заменить его. Хотя я сам вообще-то больше по административной части. Но если вас интересуют подробности, он у тещи отдыхал в выходные и водички попил из деревенского колодца, а оттуда потом в тот же день кошку дохлую кто-то выловил ведром. Так вот Григорий Тимофеич, самолично увидев трупик, то ли отравился на этой почве, то ли просто по линии впечатлительности, так сказать, заболел расстройством. Неприятно, то есть, сознавать, что водички не совсем качественной наглотался… Ну, вы же сами понимаете…

– А мозна? – спросила Надя.

– Вам, Наденька, все, что прикажете. То есть что можно? Портфельчик?

– Приборсик смотреть.

– Ах приборчик? Я не совсем уверен, имею ли я право…

– Да что вы дурите тут всем мозги, – вмешалась Катя. – Вы что там у себя на молокозаводе военную технику производите? Молочно-оборонная промышленность какая-нибудь? Невелика потеря для родины, если дурная ваша никому не нужная хреновина попадет в соседнюю галактику. Пусть смотрят, пусть фотографируют. Может пригодится.

Преодолев чувство сомнения, Степан Ильич решился-таки на подвиг. Без согласования со своим начальником он нехотя вытащил из портфеля и вручил гуманоидам газетный сверток, внутри которого находился аппаратик непонятного предназначения, но, очевидно, весьма важный в процессах переработки коровьего молока и дальнейшего производства различных молочных продуктов от сливочного масла и сметаны до такого популярного у детей и взрослых лакомства как мороженое. Развернув старый номер «Правды», Надя и Петя с большим интересом углубились в изучение прибора, рассматривали со всех сторон, щупали зелеными пальцами и подносили свои нагрудные аппараты. Не забыли они обследовать и саму обертку – газету «Правду». Вряд ли преднамеренно, скорее всего случайно, завод-производитель родил на свет аппарат, способный помимо предназначенных функций выполнять иные – незапланированные. Жаль, что изобретатель этого блока так и не узнал, что за уникальное творение он создал. О, если бы ему рассказать, что его аппаратом заинтересуются представители других звездных систем. Но за свое изобретение не ведающий, что сотворил, инженер получил в свое время весьма скромную сумму – 380 рублей (старыми деньгами). Деньги он, кстати, сразу пропил.

Неожиданно наблюдавшие за таинством гуманоидов Степан Ильич и Катя к своему крайнему удивлению увидели на руках у Пети второй точно такой же прибор, который появился из пустоты. Свой же аппарат Пилька получил обратно. Осталось только завернуть его снова в газету и уложить в портфель. Петя убрал руки, и аппарат-копия остался висеть в воздухе. Неожиданно висящий аппарат вдруг каким-то волшебным образом оказался завернутым в газету «Известия». Гуманоидам что-то не понравилось, они покачали головами, произошло какое-то движение, всплеск, и газета «Известия» вдруг стала газетой «Труд». Затем точно так же появилась «Советская Россия», и, наконец, все-таки все вернулось к первоначальному варианту – газете «Правда». И тут только пришельцы обрадовались, заверещали и успокоились. Надя поднесла к висящему прибору свой нагрудный аппаратик, и тотчас изумленные земляне увидели, что завернутый в газету аппарат стал уменьшаться в размерах и, вдруг, превратившись сначала в светящуюся точку, исчез без всяких следов. Степан Ильич на всякий случай проверил свой портфель – не украли ли чего. Но все было на месте – и аппарат и даже личные вещи Пилька, включая электрическую бритву «Харьков», и даже пустая бутылка из под коньяка. Гуманоиды некоторое время еще как-то облегченно перебрасывались друг с другом птичьими своими фразами, а затем повернулись к стоящим рядом нашим землянам.

– Оченна понятно. Эта халосый стутька, зэр гут. Мы теперь знай, сто делай, – с радостью, наконец, сообщил о результа тах тестирования Петя своим земным приятелям.

Он хотел что-то еще добавить, но тут вдруг неожиданно оба нагрудных прибора Пети и Нади синхронно заговорили одним и тем же незнакомым птичьим голосом. О чем шла речь, землянам, было непонятно. Однако гуманоиды слушали очень внимательно и серьезно. Что-то по очереди они отвечали. Затем связь прекратилась.

– Насяльника званил из дома, – сообщила грустно Надя. – Ругался нэмнозка. Нельзя было контакт с вами. Оченно опасно. Но мы зе не знать про приборсик.

– А вы, Наденька, не берите к сердцу. Вы завтра с утра цветочки свежие на стол, вазочку с конфетками, полотенчико чистенькое к рукомойничку – он и успокоится быстро, начальник ваш, – оживился Степан Ильич, очевидно хорошо изучивший на своей шкуре, что значит быть в подчинении у сурового босса и как надо поступать в таких случаях. – Ну надо же… Такую женщину – и обидеть. И за что? Позвольте вас обнять в знак утешения.

– Насяльник и моя обидеть, – поспешил уточнить Петя и тотчас метнулся, почти прыгнул прямиком на мягкую грудь Кати в успокаивающие ее объятья.

Это нежное взаимное изливание чувств пришлось прервать к великому сожалению и той, и другой стороны. Опять зазвучал знакомый странный птичий голос того самого начальника Нади и Пети, который только что их обидел своими несправедливыми претензиями. После переговоров оба гуманоида еще пуще расстроились.

– Плахай новасти, – сказала Надя. – Вам нельзя больса бить сознательность. Скора самалета снова летать и толка патом все опять сознательность. Мы пойдем другой места, другая самолета. А вы ничего не помнить потом.

– А наса будет вас помнить. Всегда будет, – добавил Петя, все еще следя за движением мягкой груди Кати, которая дышала глубже и чаще обычного, полная различных эмоций и ранее неизведанных чувств.

– Ну что ж так? Это как-то несправедливо, – воскликнул Степан Ильич. – Мы ведь могли бы и того, продолжать… Поддерживать связь. Где-нибудь в другом месте, например. У меня есть в Затюкино один знакомый. Он все по командировкам ездит. Так у него квартира иной раз…

– Ни-и-и-е-е-е-е, – заржал Петя, чему-то радуясь. – Этта нельзя. Хотеть – мозна, делать – нельзя. Насяльник узнать – все, кранты.

– Какие кранты? Ой, а вы нас так и не сводили на свою тарелку, – вспомнила вдруг Катя, позабыв про кранты. – То есть на этот… на ваш спутник, станцию то есть.

– Эта тоза нельзя, – с сожалением сказала Надя, но вдруг замешкалась и переглянулась с Петей. Они быстро перебросились парой птичьих фраз и, наконец, Петя сказал:

– Мозна толка сени тсуть-тсуть.

– Какие сени? – опять не поняла Катя.

– Плихозая, – поправила Петю Надя. – Толка тсуть-тсуть плихозая мозна быть.

– Тогда пойдемте, нам интересно, – оживилась Катя

– А может мы тут с Наденькой побудем немножко, а вы сходите? – предложил Степан Ильич. – А то я что-то устал сегодня, столько дел было.

Когда выяснилось, что Наде все-равно надо вернуться на свою космическую станцию-тарелку, Пилька почему-то расхотелось быть усталым и оставаться на борту ТУ-104, и он отправился со всеми. Может быть тоже приспичило одним глазком увидеть, что там происходит и как все выглядит. А может ему просто хотелось быть поближе к 94-летней Наденьке.

Вся компания вскоре оказалась как раз у того главного люка, который был уже знаком двум нашим землянам. Надя и Петя объяснили, что необходимо встать на его середину. Когда все четверо оказались в правильном месте, люк вдруг стал как будто растворяться и наши друзья как-то неожиданно обнаружили себя в просторном помещении. Тотчас начались чудеса. Трудно было определить, комната это или нечто иное, не имеющее стен и границ и чему в нашем земном физическом мире нет определения. То есть они как бы были – белые стены, потолки и одновременно отсутствовали, а то вдруг вместо белых казались черными. Понимай как хочешь. Был свет, и в то же время света как бы не существовало. Но и мраком или чернотой это тоже не назовешь. Были семь цветов радуги, и одновременно эти цвета были такими, каких и не существует в мире солнечного света. Мелькали какие-то предметы вокруг, и в то же время их нельзя было увидеть или потрогать. И было потрясающее чувство иного измерения, во всем теле ощущался особый необъяснимый восторг. Свой собственный мир, оставленный за пределами этого внеземного космического корабля, вдруг вспоминался каким-то плоским и черно-белым, неудобным, неуютным, бессмысленным. Здесь же все начинало приобретать некие правильные выпуклые формы, не имеющие аналогии с нашим глупым трехмерным пространством. Ничего не понимавшим Кате и Степану Ильичу все одновременно становилось понятным и не требовало объяснений. Они стояли пораженные этим и не задавали никаких вопросов. Не было надобности. Надя и Петя все еще были рядом, но их как бы не было. Кажется, они говорили на своем языке, но никакого языкового или иного барьера вдруг не стало, он растворился, как будто был кем-то создан искусственно. Было такое чувство, что невозможно еще даже несколько секунд все это выдержать, хотелось вернуться обратно в привычный мир, но в то же время мысль о том, что придется уйти, казалась абсурдной, чуть ли несовместимой с жизнью.

В какой-то момент Катя и Пилька почувствовали в себе странные и неожиданные способности. Появилось такое ощущение, что все по плечу, что откуда-то вдруг появились навыки и талант рисовать, сочинять музыку, писать стихи и делать многое другое. Если бы были холсты, кисти и краски, то сейчас, сию минуту они смогли бы создать шедевры, достойные лучших музеев мира. Было бы перо и бумага – родились бы гениальные поэтические творения. Кажется, дай нотную бумагу или возьми какой-нибудь инструмент в руки, и тотчас появились бы прекраснейшие музыкальные творения. Надя и Петя, кажется, с интересом смотрели на реакцию гостей, сами, видимо, привыкшие к различным измерениям пространства и воспринимающие все как вариант состояния нормы, как люди, смотрящие иногда то черно-белые фильмы, то цветные. Но вот, наконец, не предложив гостям ни кофе, ни чаю, они молча как-то дали понять, что пришло время для расставания. И в этот же миг, не смотря на все законы иных измерений, вроде того, что досталось познать Кате и Степану Ильичу, нахлынула-таки на наших гостей какая-то чудесная волна грусти и любви, знакомая по тому – земному привычному миру. Это было странное и сильное чувство, заполнившее, каждый нерв и сосуд, каждую клеточку их несовершенных земных тел. Видно что-то подобное испытывали и зеленые коротышки, которые в этом родном для них пространстве нашим землянам казались и красавцами-великанами и смешными карликами одновременно. А какими им виделись гости-земляне – нам не доступно знать. Но и они – Петя с Надей тоже были опечалены минутой расставанья. Это было понятно без всяких объяснений и догадок. Дарились друг другу прощальные поцелуи и объятья, а может их не было вовсе – понимай как хочешь.

И непонятно, что произошло дальше, но Катю и Степана Ильича какой-то непонятной и неведомой силой вдруг вернуло на своих места в ТУ-104. Было 14.00. Не смотря на эйфорию и ощущение безумного счастья, смертельно хотелось спать. Но… Их сознание, кажется, не отключилось совсем, на все 100 %. Хотя это должно было произойти, по какой-то стандартной схеме, принятой у пришельцев, которые обязаны были предупреждать возможные контакты или исправлять последствия нечаянно произошедших случайных встреч с землянами. Вот и сейчас осуществлялось все то, что должно было восстановить прерванный полет. Как-то сам собой возвращался к нулевой точке весь тот порядок, что был на борту самолета до встречи с этим странным облаком, случайно или нет, оказавшимся на пути летящего лайнера. Невидимые ножницы вырезали тот остановленный кусочек времени, за который произошло столько многого. Склеивались обрезанные части, шов исчезал, и все возвращалось на свои места. Никто не должен был ничего помнить и знать – ни стюардесса Катя, ни пассажир Пилька, ни командир Савельев, никто из остальных находящихся на борту ТУ-104 и, значит, этот славный эпизод случайной встречи землян и космических гостей также должен быть стерт из памяти. И все же почему-то наши герои не впали в транс, просто уснули. Это не было отключением сознания, в отличие от остальных, а просто глубокий сладкий сон. Кто знает, возможно маленький металлический прибор в портфеле Степана Ильича все еще обладал какими-то не предусмотренными изобретателем-рационализатором сверхестественными функциями. Или Надя с Петей чего-то не доглядели (случайно, преднамеренно?). Конечно такой неестественно глубокий сон тоже сделал свое дело, и проснувшиеся Катя и Пилька не сразу поняли, было ли все это странным сновидением или пережилось наяву. А разбудил их громкий и насмешливый голос командира лайнера Савельева:

– Катюха, ты чо на работе дрыхнешь? Смотри у меня. Небось всю ночь вчера провожалась с каким-нибудь шустрым фраером. Нет бы меня в кино или куда-нибудь на танцы пригласила. Тут, бляха-муха, так растрясло машину, что даже мы с Васей перепугавши были, а ей, гляди, хоть бы что, понимааш ли. Слава богу проехали эту грозу страшную, все путем теперь. Проясняется. Давай, иди, народ успокаивай, короче.

Командирские часы Савельева показывали время 14.05. Самолет летел, обгоняя редкие полупрозрачные облака. Катя посмотрела на очнувшегося тоже Пилька и попыталась понять, что выражает его лицо. Степан Ильич, при виде командира почему-то уже не вспомнил про свое Затюкино. Он сидел с глупым и счастливым лицом, улыбаясь своему только что увиденному сну. Чуть стряхнув остатки странного видения, он вдруг что-то вспомнил и полез к себе в портфель. Помимо всего прочего неожиданно обнаружилась початая бутылка коньяка, в которой было около пол-литра содержимого. Долго и с разочарованием смотрел Степан Ильич на нее, чесал макушку головы, пожимал плечами и не мог ничего объяснить сам себе. Улыбка сошла с лица. Катя, вставая с места, тоже мельком увидела этот предмет его сомнений, и в ее глазах появилась та же тень недоумения. Она еле-еле взяла себя в руки и отправилась выполнять свои обязанности в салон самолета. Она все носилась туда-сюда по салону, а Степан Ильич все хотел найти возможность поговорить с ней, разобраться во всем. Где тут правда, где сон? Или все это на его плечах, в его усталой несуразной голове? Но всякий раз, когда такая возможность на минутку предоставлялась, он вдруг сомневался, боясь, что выйдет глупость, Катя тут совершенно ни при чем. Ведь не могут же люди видеть одновременно одни и те же сны. Если, конечно, это был сон… Катя тоже терзалась подобными сомнениями. Вот и вышло, что они не пообщались больше – ни до Хельсинки, ни позже, когда самолет поздно вечером возвращался домой и по пути на две минуты остановился на паршивом затюкинском аэродроме, высадив растерянного и притихшего Степана Ильича. Перед выходом за борт самолета, он все же успел бросить на Катю последний свой взгляд, полный отчаяния и недоумения. Она же ответила ему каким-то непонятным и странным выражением лица, и не попрощалась вовсе. Выйдя за пределы ТУ-104 в сумерки ночного Затюкино, Степан Ильич вдруг ощутил приступ одиночества. Ведь Катя – единственный свидетель того, что довелось ему испытать, а теперь он и ее потерял. Уже на земле, он вдруг понял, что означал взгляд стюардессы. Улетел в неизвестном направлении единственный шанс хоть как-то вернуть, задержать, сохранить в себе остатки того пережитого дня. Так шел он по неровному полю, пока не вляпался в относительно свежую коровью лепешку. Тут ему стало совсем плохо, и он разрыдался, как хрупкая женщина. Впереди была скучная семейная жизнь в тесной хрущевской квартирке, смертельно надоевшая работа на молокозаводе, усталость, однообразие. Но зато осталась тайна – сладкая, чудесная, светлая – она грела, поддерживая зеленоватый огонь этой тихо горящей в сердце лампадки.

Катя, вернувшись из рейса, на следующий же день уволилась с работы. Последний свой полет она хотела запомнить на всю оставшуюся жизнь таким, каким он был – с временной остановкой в глубинах странного облака. Со всем этим неповторимым чудесным видением, со всеми удивительными и неописуемыми ощущениями и переживаниями. Пусть это был просто необыкновенный сон, пусть не сон и не явь, а что-то еще, но правда это то, что ей посчастливилось однажды проснуться кем-то иным, редким в этом мире существом, причастным к тайнам, о которых нельзя было поведать никому, даже лучшей и надежной подруге.

В хорошие дни, когда на затюкинском пустом синем небе вдруг появлялось случайное одинокое и странное облако, Степан Ильич становился сам не свой. Он бросал все, работу, семейные дела, выбегал на улицу на открытое место и начинал долго-долго махать своим мятым носовым платком куда-то туда – в небо, радостно щебеча что-то себе под нос. Местные жители постепенно привыкли к новому сумасшедшему.

Где-то далеко от Затюкино в другом городе жила женщина, страдающая подобным непонятным психиатрическим недугом.

Ницца (аэропорт) – Хельсинки

Август-сентябрь 2009