Заметив, что Толю сказки и истории сильно увлекли, а также отвлекли, ибо на лице бандита появилась тень сентиментальности, Джума с облегчением вздохнул и проглотил накопившуюся слюну. Однако секунду спустя Толик как будто снова очнулся, глянул на часы, буркнул что-то вроде «ой, бля» и потянулся к паяльнику. Провод паяльника был лишен вилки, лишь два оголенных и оттопыренных проводка торчали в стороны. Осторожно, будто крысу за хвост, Толя взялся за грязный шнур и медленно приблизил прибор к раздолбанной электрической розетке, все еще думая о чем-то и видимо находясь под впечатлением услышанного. Сердце у Джумы снова участило свои сокращения, опять появилось напряжение в нижней части живота и промежности. Собравшись с силами и глубоко вздохнув, он закатил глаза к плохо побеленному потолку и замедленно стал рассказывать очередную историю. Толя тотчас снова заинтересовался и отложил свое опасное орудие до лучших времен.

– Да будет вечен и счастлив президент наш, пусть разлетится весть о мудрости и величии его по всем уголкам вселенной, пусть каждая звезда пожелает отдаться власти его и правлению. Да будет местопребыванием его Канарские острова.

Рассказывают, в древние времена жил и правил в стране некий генеральный секретарь. Звали его Иосиф. Он был облачен в костюм разума, успешно повелевал своей страной, расширяя во все стороны света бока своих владений, боролся с врагами народа и пользовался огромным уважением у царей всех стран мира. Грозен и мудр был этот правитель, но не было ни одного жители страны, который не был бы готов пожертвовать жизнью своих детей, жен, мужей, отцов и матерей, и всем самым дорогим и сокровенным, чтобы хоть мельком увидеть стопы сапог своего повелителя. И если бы собрать за одним столом всех лучших поэтов мира, то не смогли бы они вместе придумать любовной поэмы ярче описывающей самое что ни на есть возвышенное чувство между юношей и девушкой, чем то неописуемое нежнейшее чувство, заполнявшее души народов огромной страны к своему любимому повелителю. Даже рабы – узники лагерей, рыдали по ночам после лесоповала от любви к нему, мечтая о том, чтобы отдать во имя его последние капли своей жизни и молясь о его здоровье.

Слухи о несметных богатствах генерального секретаря заставляли дрожать от зависти самых богатых властелинов из соседних и дальних стран. Его дворцу удивился бы любой царь, считающий себя самым богатым самодержцем мира до тех пор, пока не увидел бы своими глазами тысячную долю тех несметных сокровищ, которыми окружал себя великий Иосиф. Самым искусным математикам-программистам не удалось бы сосчитать количество лампочек Ильича на потолках дворцовых палат. Воде кремлевского туалета могли позавидовать самые чистые и холодные родники необитаемых горных долин, а воздух в залах был чист и прозрачен как божественный эфир. Крепость Кремль, окружавшая эту обитель, могла бы выдержать натиски любых врагов с их самым мощным оружием, какое только можно было найти на всем свете. Высота стен крепости и кремлевских башен мешала плыть облакам по небу. А звезды на башнях вставали в один ряд со звездами небесными. Их рубиновый свет был виден из самых дальних уголков страны и даже с вражеских территорий.

Но несмотря на все свои богатства Иосиф был самым скромным из всех живущих на белом свете. О, не было на свете такого нищего, который был бы менее требователен к жизни и неприхотливей, чем этот генсек. Если бы Иосиф лишился своих сокровищ, то с радостью мог бы довольствоваться самым ничтожным – набедренной повязкой из крапивы, вместо крыши ему достаточно было бы дождевой тучи, а корки заплесненного черного хлеба хватило бы ему для пропитания на многие месяцы.

Справедлив был и мудр в своих решениях сей достойный правитель. И не сыскать было на земле в те времена ни одного юриста или политика, способного решать спорные дела как целых народов, так и отдельных граждан государства с таким благородством и справедливостью это делал генеральный секретарь Иосиф. Лучшие умы вселенной чувствовали себя униженными глупцами, познав бесконечную широту и бездонную глубину ума и мудрости этого правителя. Добавим к этому не только блестящее красноречие, но при необходимости и великое умение всего лишь одним словом-щитом осадить миллионы заумных пуль-фраз выпущенных пулеметчиками-учеными самых лучших НИИ и университетов.

Но нет у самолета радости полета, если лишили его крыльев. Увы, жизнь генсека была омрачена потерей спутницы жизни, и он часами оплакивал свою тяжелую утрату в свободное от работы время. Наручники печали снова и снова сковывали запястья его души, а кожа лица покрывалась татуировкой скорби. Когда ночь бросала на кремлевский дворец свою черную кепку, генеральный секретарь часто доставал из недр письменного стола портрет женщины – своей супруги, пребывавшей ныне по ту сторону железных ворот ограды лагеря жизни где-то в бункере небытия. Слезы орошали фотокарточку словно тропический ливень после затянувшейся засухи, когда вспоминал он сладостные, как мякоть пионерских конфет, ее губы и мягкие, как ватное одеяло, ее ласкающие руки. О, не было на свете цветка ярче и красочней, чем этот лик на черно-белом фотографическом портрете. Душевые горя, лившие потоки на кафель щек его мудрого и скорбного лица, могли затопить целые города и селения. Песок сна засыпал глаза генсеку лишь тогда, когда вилка рассвета уже вынимала помидор солнца из банки утра. Тысячи мокрых носовых платков горя находила кастелянша его дворца утром на полу у смятого тоской и бессонницей одра. Сколько раз корил себя генсек за то, что случайно оставил своего заряженного пулей железного изменника на тумбочке рядом с ложем возлюбленной супруги, которая окутанная черным покрывалом заблуждения приняла этот предмет за флакон с благовониями «Красная Москва».

К счастью до своего ухода супруга подарила Иосифу сына и дочь, которые не дали отцу опорожнить до дна всю бутыль печали. Генсек гордился успехами подрастающего как ореховый куст и мужающего сына и лелеял лучший цветок своего сада – маленькую дочь, поливая хрупкие эти растения из лейки воспитания водой любви и заботы. Так шли годы, посеянные зерна превращались в растения, украшающие сад. Вот уже сын Василий перерос своего отца и стал настоящим взрослым юношей, читал Ленина и овладевал военными науками. От красоты этого благородного юноши блекла луна и проступало пятнами солнце, деревья снимали свои шапки листвы, когда Василий проходил по аллеям кремлевского дворцового сада, а розы краснели и смущенно опускали свои бутоны вниз. Его стану позавидовал бы самый стройный кипарис Артека, а походка была ровнее, чем полет плывущего по небу дирижабля. Натренированные мышцы тела могли соперничать с крепостью камней и самых дорогих и твердых сплавов металлов. Ни один трамвай не смог бы догнать быстроногого и резвого юношу. Лицо его было прекрасным, словно лик божества, а кожа лица нежнее и мягче, чем у любой самой красивой девушки планеты.

В той же стране в некотором отдаленном селении жил и работал один достойный муж, член партии и ветеран труда, сделавший множество угодных деяний генсеку и его государству, выполняя работы по заготовке леса. Звали его Петрович. Портрет этого трудолюбивого и законопослушного жителя украшал лучшее место районной доски почета, а доска эта плакала от счастья, что является доской, а не камнем, кирпичом или другим стройматериалом, ибо те были лишены счастья использоваться для такой миссии – держать на себе портреты самых достойных мужей. Немало зимних шапок поменяла голова времени на легкие тюбетейки лета с той черной поры, когда овдовел этот муж. Ушедшая в страну небытия супруга его оставила на попечение маленькую дочь, которую как редкий цветок растил и лелеял Петрович все эти годы. Ни одна в мире мать-женщина не смогла бы сравниться с этим человеком в вопросах воспитания дочери, как ни одна простая дачница не могла бы поставить результаты своего труда рядом с плодами выращенными профессиональным садовником в искусно и по-научному оборудованной оранжерее. Петрович вырастил прекрасное растение – дочь достойную своего отца. Звали эту розу Галя. Не достигнув совершеннолетия, она уже была стройнее и изящней любой самой знаменитой актрисы кинематографа со стажем. Ее гармоничным и безупречным формам позавидовали бы все красавицы мира. Ее красоту можно было сравнить лишь с красотой молодой Крупской. Нежными устами девушки можно было бы реанимировать мертвых вплоть до сорокового дня, а глазами расплавлять на расстоянии металл в мартеновских печах. Когда эта юная дева шла по тропинкам селения, на следах ее стоп тотчас вырастали самые яркие и красивые цветы. Миллионы влюбленных соловьев слетались по ночам к ее дому и дрались за каждую ветвь березки, что стояла возле окна ее спальни в полисаднике. О, даже боги заслушивались чудесным и стройным хоровым пением этих поющих ночных страдальцев, облепивших каждую веточку древа, понимая их душевную тоску.

Увы, приходит время, когда воздушный шарик детства и отрочества теряет легкий дым невесомости и перестает парить над землей, опускаясь на ее поверхность, словно птица, отяжелевшая и уставшая от перелета через океан. Нет в мире судеб таких дорог жизни, что лишены перекрестков, поворотов, подъемов и спусков. И на камни и на ямы попадает колесо велосипеда судьбы. Приходит время – и куклы, фантики, цветные стеколышки приходится менять на орудия труда или каменья науки. Вот и для Гали пришла пора принятия решений о выборе дальнейшего пути. Закрыта последняя школьная тетрадь. О, как были удивлены небесные светила, когда увидели результаты школьных госэкзаменов этой девушки. Многие ВУЗы страны приняли бы эту талантливую абитуриентку сразу на последний курс и даже в аспирантуру. Но достойная своих принципов и полученного от отца воспитания эта благопристойная дева отбросила самые заманчивые предложения ректоров всех высших учебных заведений страны и выбрала для своего дальнейшего пути районное кулинарное профучилище. Боже, как скорбили ученые мужи, не получившие ответов на свои просьбы и мольбы, как они били свои ученые чела о рабочие столы и учебно-наглядные пособия, но все надежды их были пусты и напрасны. Петрович с великой радостью принял решение Гали, посвятившей себя искусству приготовления яств и напитков для трудящихся мужей и их жен, посещавших рабочие столовые и кулинарии.

Но вот наступило время, когда трамвай образования, сделав несколько остановок в пути, добрался до своей конечной остановки. Лампочка солнца ослепляла светом радости комнату дня, когда девушке торжественно был вручен диплом повара. Птицы пели радостные гимны, люди, узнавшие о событии, им подпевали и передавали благую весть дальше. Не было в мире уголка, куда бы не залетела весточка об успехах Гали. Шашлычница-наука приготовила божественное блюдо, в котором мясо знания было нанизано на шомпола терпения и зажарено на углях прилежности и старания. Гараж образования был построен и готов для принятия автомобиля труда, а прожектор разума ярко освещал это просторное помещение. Люди веселились и танцевали. Музыканты играли на своих инструментах трое суток без сна и перерыва. Яства и напитки удивляли собравшихся гостей своей изысканностью, ароматами и вкусовыми качествами, с которыми не могли бы сравниться блюда самых дорогих ресторанов и закусочных. Не трудно было догадаться, что все эти закуски были приготовлены виновницей торжества. Улыбка на лице Гали не скрывала счастья. И смущением и радостью были исполнены мартеновские печи горящих ее глаз. А люди не могли оторвать своих взоров-пластырей от совершенной и редкой ее красоты, перед которой все семь чудес света готовы были спуститься со своих пьедесталов почета на самые нижние ступени. Но более всех был горд и счастлив Петрович, взрастивший виновницу торжества. Душа его трепетала от радости за дочь, как алый шелк транспаранта.

Когда лоток праздненств и торжеств раздал все свои гостинцы, наступила пора идти использовать полученные знания и навыки на деле. Судьба-диспетчер снарядила в путь-дорогу вновьиспеченную повариху в некий провинциальный городок, славящийся своим сельхозремонтным предприятием.

Облаченная в скромные одежды и не имеющая дорогих украшений, Галина прибыла на свое первое испытание – в рабочую столовую завода, где трудящиеся меняли свои лохмотья усталости и голода на спецовки сытости и трудоактивности. Тетива лука ее подготовки была натянута до отказа и готова была выпустить стрелу профессионального и примерного труда в мишень обслуживания производства. Но случилось так, что по ошибке нерадивого начальника в тот же город и на ту же кухню производственной столовой была уже прислана и назначена на должность главного повара некая женщина, не отличавшаяся особым талантом и способностями в деле приготовления яств. Звали ее Раиса Сергеевна. В то же время и по тем же причинам столовая не получила в объятья своих потребностей угольщика и истопника тех печей, на которых готовились яства и горячие напитки, а также с помощью которых поддерживалась благоприятная для помещений температура. Очки рассеянности того чиновника не дали глазам увидеть и правильно оценить расстановку шахмат-кадров на доске потребностей обслуживания работников предприятия. Вновь прибывшую работницу Раиса Сергеевна сразу невзлюбила за красоту и старание, а также за ее способности в делах приготовления яств. Кисть зависти красила самыми кровавыми красками щеки завистливой Раисы Сергеевны, когда она слышала похвалы трудящихся, отведавших лакомств, приготовленных золотыми руками Галины. О, как страдали боги, что не пищею земною питались, и как они мечтали сойти с небес на землю, чтобы тоже насладиться ароматами и тонкими вкусовыми качествами этих бесценных блюд, выставленных на прилавке заводской столовой. Ароматы щей, солянок, биточек с макаронами и подливой, а также испарения от свежесваренного компота из сухофруктов поднимались до звезд и вызывали слезы ностальгии о своей прежней жизни у ангелов небесных. Облака приостанавливались над крышей заводской столовой, чтобы успеть хоть краешком впитать в себя эти божественные ароматы и унести с собой. Завистливая и коварная Раиса Сергеевна, облачившись в фартук лжи, решила выдавать эти яства за свои, срывала все бутоны хвальбы и восхищения и складывала их в корзину своих заслуг. Когда у трудящихся наступал священный час отдыха и подкрепления организма, она всячески старалась удалить Галину из поля зрения посетителей столовой, ссылаясь на то, что угля не хватает для растопки печей. Так помимо приготовления яств девушке приходилось дополнительно выполнять тяжелую работу истопника и угольщика. Одежды ее терпения едва не расходились по швам. Но она старательно выполняла эти поручения и не смела жаловаться на судьбу. К началу раздачи блюд она покрывалась до неузнаваемости черной мантией угля, а посетители трапезного заведения, увидев Галину в таком виде, брезгливо отворачивались и прятали тень недовольства на своих лицах. О, как выигрывала в глазах посетителей столовой Раиса Сергеевна, появляясь в белых своих одеяниях. Сколько всяческих диковинок получала она в подарок от обманутых поклонников ее мнимых кулинарных способностей. А несчастной Гале приходилось быть в тени, выбирая тихие и невидимые места пребывания у кастрюль и котлов на кухне или в царстве угля – в сарае. Никто не мог предположить, что секрет приготовления блюд таится именно под этой черной вуалью несправедливого дополнительного труда. О, как коварна эта черная ширма, своим зловещим видом уводящая людей прочь в страну заблуждения. Увы, не нашлось такого проницательного и мудрого мужа среди посетителей столовой, который позволил бы глазам не видеть черных одежд лжи, а чувствовать индикатором сердца сигналы истиной доброты и скромности, таланта и душевной красоты.

Между тем в стенах Кремля в своем дворце генсек Иосиф, надев нарукавники труда, успешно правил державой, и время от времени в его чаше дел оставалось место для приема странников и ходоков из разных уголков своих владений. Он любил курить с ними трубку общения и таким образом узнавал о жизни своих подопечных, об их делах, заслугах и проблемах в самых далеких от Кремля поселениях. Гости частенько дарили Иосифу различные диковинки и драгоценные камни, а также угощали особыми редкими винами, лакомствами земли и моря, приносили яства и продукты из разных частей широкой страны – свежую рыбу и раков, мясо и колбасу, а также заранее приготовленные блюда, уложенные на подносах. Случалось, продуктов было так много, что генсек оставлял их для трапезы следующего дня.

Однажды приняв множество посланников дальних районов государства и проводив их, щедро наградив подарками, он через несколько часов почувствовал, как солитер усталости и голода проник в его тело, не давая покоя и лишая работоспособности. На столе его обители было разложено множество сладостей, напитков, сотни блюд с яствами. Отведав всех даров понемногу, Иосиф вдруг остановился на одном блюде, вкус и аромат которого поразил его своей изысканностью и тонкостью. В изумлении и растерянности застыл генсек над биточками с макаронами. Ассигнация покоя была похищена из портмоне его душевного равновесия. Маяк прозорливости и индикатор интуиции генсека подавали верные сигналы того, что за этими блюдами стоит душа прекрасной девы – благородной и чистой. И никто еще не посмел оторвать ни одной доски от забора ее целомудрия, никто не сорвал со стана ее яблони сладостные плоды. Никогда еще велосипед ее морали не съезжал с тропы нравственности на шоссе разврата.

– Боже, – в восторге и отчаянии воскликнул Иосиф, – как найти тот портсигар, из которого вышли на свет эти божественные папиросы чревоугодия? Как теперь догнать и вернуть того странника, который оставил это блюдо здесь? Моя память отказывается служить мне, ибо я не могу вспомнить даже лика того человека, что принес эту кулинарную диковинку. Он, возможно, давно уже ужален змеей пути и недоступен, затерявшись в лабиринтах дорог моей огромной державы. Ведь он наверняка знает имя той волшебницы, создавшей это чудо? Я готов отдать сотни своих рубинов и алмазов и даже пожаловать жилище, из окна которого можно было бы созерцать мавзолей Ленина тому, кто найдет мне номер телефонного аппарата этого кулинара. Позову-ка я на помощь своего помощника дядю Лаврика.

Правая рука и верный, преданный слуга Иосифа дядя Лаврик вошел в генсекретарские покои, упал и облобызал паркет возле ног Иосифа, не смея притронуться линзами своего пенсне к кончикам сапог генсека и лишь позволив себе ощутить ноздрями нежный аромат их кожи и черного гуталина. Это был надежный помощник, и не было вернее скамейки в сквере преданности вождя.

– О, мой повелитель, – произнес он, возвратив себе вертикальное положение, – ты звал меня, и я пришел, чтобы повиноваться. Чем я могу услужить? Какие идеи кипят в кастрюле планов твоих, шевеля и приподнимая крышку ожидания паром готовности, скажи же, повелитель мой? Позволь твоему верному слуге переложить эти сваренные плоды-идеи на блюдо воплощения их в жизнь.

Дядя Лаврик снова поклонился и стал ждать, когда из уст скво-решника генсека вылетит птица распоряжения. Генсек тотчас поведал дяде Лаврику свои печали, добавив в конце:

– Попугай преданности никогда не слетит с плеча моей первой любви. На почетной доске моей памяти останется висеть лишь одна фотография. Нет в моем сердце потребности снова пройтись в парке культуры наслаждения по газону любви. Но клетка моего желания открыта для птицы, что принесла бы счастье моему сыну, который достоин не только самой красивой на земле избранницы, но и той, что была бы умелой и ловкой хозяйкой и могла бы готовить такие чудеса кулинарии, как это яство, вкус которого я только что испробовал.

Лаврик опустил вниз тяжелые веки и задумался. Очаг его мыслей сильнее и сильнее разгорался хворостом мыслей, который не переводился в чаще его мудрости. Наконец его шоры открылись. Они были исполнены светом мудрой идеи, и свет этот, преломленный стеклами линз, радужной надеждой осветлил обитель его повелителя и вождя. Генсек приготовился внимательно выслушать советы помощника.

– О, великий и мудрый генсек, мой повелитель и покровитель! Скромный совет слуги не достоин и капли океана твоего безбрежного ума, и ты не волен прислушиваться к моим жалким и ничтожным мыслям. Но я готов выложить все картофелины-идеи из чугуна моего опыта, – медленно произнес помощник генсека, но вдруг осекся, ибо тормоза его нерешительности стали приостанавливать дрезину речи.

– Говори же, я слушаю тебя, Лаврик, – поторопил его Иосиф, выпустив из рук руль терпения.

– Повинуюсь. О, ты знаешь, муравьи НКВД могли бы осмотреть каждую травинку всех стогов на всех полях твоей страны и нашли бы непременно искомую иглу. Однако аист альтернативы, кажется, несет мне иного младенца-идею. Спешу осветить лик этого ангела. Вот что, прикажи собрать всесоюзный съезд кулинаров-умельцев. Пусть регионы пошлют только самых лучших и незаменимых. Возглавь съезд, а в помощники возьми Василия, отрока любимого своего и благородного юношу.

Иосиф подымил трубкой размышления и наконец сказал свое слово:

– Пусть так и будет. А для муравьев НКВД хватит и других дел.

Не успел из плейера утра выйти диск-солнце, как все радиоточки страны объявили о предстоящем событии. Даже в самых дальних владениях генсека Иосифа днем и ночью работников столовых, ресторанов и закусочных кусали комары желания, клопы надежды и слепни тщеславия. Каждый надеялся попасть на съезд кулинаров, показать свое искусство, воочию увидеть самого генсека и его сына – благородного юношу Василия. Сладость этой мечты многим вызывала диабет величия, не оправданного ни талантом, ни заслугами. Веревка страсти захватила шею и Раисе Сергеевне. О, как она представляла свое внешнее превосходство над другими делегатами, опьянев от предвкушения, словно милиционер, принявший волшебный жезл от начальника. Бельмо забывчивости не давало ей замечать ту единственную, что была достойна чести отправиться на съезд, ибо самим богом отмечена была печатью кулинарного таланта. Когда время съезда замаячило парусом на волнах моря календаря, Раиса Сергеевна, открыв косметичку хитростей, стала придумывать, как обмануть посетителей столовой, которые во время ее отсутствия могли бы увидеть обратную сторону луны-правды, оставшись на попечении Галины. Ведь честная девушка могла бы предстать перед ними совершенно в другом свете. И нельзя было бы тогда спрятать ее в угольном сарае, покрыть черной пылью или держать у плиты в закрытых помещениях кухни. Опьяненная портвейном лжи и обкуренная марихуаной коварства, Раиса Сергеевна на время своего отсутствия решила устроить санитарный день. О том, чтобы послать на съезд Галину не могло быть и речи. Но и оставлять ее вместо себя она не могла решиться, ибо сорвалась бы вниз занавеска истины, и все увидели бы, кто в театре теней на самом деле тень, а кто настоящий актер. Бедная и несчастная Галина лишь в мечтах могла представить себя среди делегатов съезда, сидящей в зале или с трибуны рассказывающей об особых методиках приготовления солянок и борщей, аплодирующей мудрым речам и наставлениям Иосифа и имеющей возможность воочию увидеть красоту благородного юноши Василия. Коварная Раиса Сергеевна дала задание девушке подмести, убрать от пыли и отмыть каждый уголок, каждый сантиметр столовой, почистить до блеска кинжала все кастрюли и сковородки, убрать золу из всех печей, наточить ножи, вилки, помыть кружки и тарелки, наколоть дров и угля и многое другое. О, даже самые великие математики не смогли бы сосчитать количество заданий, которые злая женщина оставила на долю нежной и хрупкой своей подопечной. Не было сил присесть. Девушка в поте лица начала выполнять поручения уже в тот же вечер, когда Раиса Сергеевна отправилась на съезд. Она плакала, но пыталась отвлечься, вспоминая и напевая самые лучшие песни, какие слышала в детстве от любимого отца. Работа спорилась. Время от времени краем подола она стирала увлажненную слезами и потом сажу со своих нежных щек.

Было поздно. Боец-вечер уже проигрывал сражение и готовился сложить свой меч, признать поражение и поцеловать край черного плаща всадника-ночи. Галина все еще и не помышляла о сне, продолжая выполнять несправедливые поручения Раисы Сергеевны, как вдруг кто-то осторожно постучал в окно столовой ребрышком мелкой монетки.

– Кто ты, ночной гость? – осторожным и испуганным голосом спросила девушка, не открывая двери. – У нас закрыто и я не имею права пускать посторонних – ни своих, ни чужих.

– О, не пугайся, дитя мое. Я не сделаю тебе ничего плохого. Открой, прошу тебя. Дай мне только согреться, отдохнуть и утолить жажду, – произнес за дверью пришелец, заметно окая.

Видя через окошко, что незнакомец – благородный и честный муж, возраст которого мог бы соперничать с возрастом многих древ, посаженных дедами и прадедами, Галина отворила дверь столовой и впустила ночного пришельца. Сусеки памяти девушки еще хранили в своих мешках зерна школьных знаний, и Галине лицо усатого человека показалось знакомым.

– Алексей Максимович, – представился вошедший, снял шапку и низко поклонился девушке, выражая тем самым благодарность и уважение хозяйке, не задвинувшей заслонки доверия пред его лицом и не побоявшейся в столь поздний час открыть незнакомому человеку запор двери. – Возможно ты узнаешь меня, но удивляешься моему только что названному имени. Тут нет ошибки, ибо есть такое понятие как псевдоним. Ты знаешь также, что похожий на меня человек своим писанием услаждает свободный досуг Иосифа – да будь он вечно жив – и всех его подопечных, жителей страны и даже рабов-зеков. Теперь я вижу по твоим прекрасным, но грустным глазам, что ты узнаешь во мне Максима Нижненовгородцева. Да, дитя мое, ты права. Так оно и есть, это я – тот самый, знакомый по учебникам и газетным фотографиям писатель Максим Нижненовгородцев. Вот и усы – моя главная после плодов творчества визитная карточка. Я вижу, как ты умна и проницательна, это написано в твоих живых глазах, невинных и доверчивых.

– Нижненовгородцев? – и в страхе и в восторге воскликнула девушка, пала ниц и расцеловала плитку пола возле ног пришельца, не смея поднять своих шор.

– Встань, дитя мое, – мягко сказал гость и помог Галине подняться на ноги. Он достал из кармана пальто благоухающий свежестью носовой платок и вытер черную влагу с лица девушки. – Ах вот ты какая красивая и нежная. Черная вуаль сажи не дала мне сразу разглядеть твое лицо. Лишь по глазам я об этом догадался, – добавил с улыбкой писатель онемевшей от счастья девушке. – Ты, конечно, ждешь рассказа о том, каким образом судьба-ракетка забросила сей тяжелый шарик так далеко в ваш городок? Видишь ли, милая моя… Дела творчества и положение требуют моего участия во многих мероприятиях. Ветер моих обязанностей быстр как метеор. Он шелестит листья дел-деревьев и в ближних, и в дальних точках владений Иосифа. Не буду рассказывать, где почтовый голубь сел на мое плечо, чтобы передать весточку от генсека. От электричества спешки зашкалили амперметры моих возможностей. Но надо было возвращаться к делам государства, ибо и мне отведена в них соответствующая роль. Такова воля Иосифа нашего – да будет счастием и радостью светиться его душа. Увы, аэроплан, на котором я летел, чтобы попасть на съезд мастеров приготовления яств, совершил вынужденную посадку за городом неподалеку отсюда на опушке лесной чащи. Путь был очень труден, а в зобе птицы уже не осталось ни одного зернышка-горючего. Не донесут крылья такого грузного и тяжелого пассажира как я до конечной точки пути, где ждет меня великий наш генсек Иосиф. И вот мы здесь, вынуждены остановить полет. Позволь мне позвать сюда и пилота летающей машины Ч. Калова. Ему тоже необходимо обогреть свои члены и расслабиться после напряженного воздушного пути.

– О да, конечно, где же он прячется, этот достойный муж? Но вот что… Быть может сгодится тот лишний керосин, который я сэкономила, научившись растапливать печи лучиной? Возьмите вот тот сосуд, хотя не знаю, хватит ли этого зерна для нужд вашей механической птицы.

– О, какая ты смышленая, добрая и заботливая девушка. Сейчас пойду и передам добрую весть пилоту, позову его сюда.

Когда писатель привел второго пришельца, девушка Галя успела привести себя в порядок и нимало удивила гостей своей красотой и опрятностью. Пилот с радостью принял сосуд с керосином. Увы этого количества все еще не было достаточно, чтобы крылья птицы выдержали тяжесть грузного пассажира. Не придумав больше ничего, гости присели, чтобы отдохнуть и набраться сил. Быстрые и расторопные руки Галины за одно мгновение наделали множество разнообразных яств и разложили на стол перед гостями. Отведав всех закусок, гости подивились их волшебным вкусовым качествам и божественным ароматам. А когда трапеза была закончена, девушка, чуть краснея, поставила на стол перед гостями два разных блюда с десертом. Прежде чем лебедки удивления приподняли дуги бровей пришельцев, Галина поспешила раскрыть гостям секрет этого недоразумения.

– О, благородные мужи, надеюсь вы простите мое самовольное решение представить на ваш суд эти два разных как полюса аккумулятора десертных блюда. В плодах моего поведения нет ни одного червя неравенства. Вот этот сладкий кисель я приготовила пилоту, а вот это, другое… Это вам, Алексей Максимович – оно очень горькое. Ведь это не секрет, и об этом многие знают, что сердце вашего желудка омыто любовью ко всему горькому. Только горькая пища может заменить вам десерт ибо вы не любите сладостей жизни. Они пишущему человеку ни к чему. Сладкое мешает познать нужды и страдания несправедливо угнетенных.

Услышав эти слова, Максим Нижненовгородцев, прослезился, встал из-за стола и хотел было низко поклониться столь мудрой, проницательной и находчивой девушке, но она попросила лишь скорее отведать ее горьких яств и мягким движением остановила душевный порыв гостя. С первым глотком этого особого кушанья светом удивления и восторга засветилось лицо писателя, а глаза закрылись от счастливого удовольствия изведать горечь лакомства, приготовленного юной девой. О, самые горькие лекарства, какие только существуют на свете, плакали бы горькими своими слезами, и этими же слезами со стыдом стерли бы тотчас свои имена из книги рекордов Гиннеса, если бы они познали всю горечь лакомства, которое специально приготовила Галина писателю Нижненовгородцеву. Немало удивлен был и пилот Ч. Калов, отведавший ароматного киселя. Сладкого этого вкуса нельзя было сравнить даже со сладостями первой ночи любви.

– Но как же ты, волшебница кулинарного искусства, и остаешься здесь? – воскликнули в недоумении и в один голос гости, как только трапеза была закончена. – Ведь твое место там на съезде, а не в этом хаосе среди уборки и угля.

Девушке пришлось открыть сейф правды и рассказать о том, какому несправедливому унижению она подверглась, попав под власть Раисы Сергеевны.

– Это надо исправить, пусть домовладелец-истина вернется в свою квартиру и выселит нечестно обосновавшегося жильца, – твердо сказал Алексей Максимович и стал тихо совещаться с пилотом.

Девушка же не теряла времени, быстро убрала со стола и помыла посуду. Наконец лицо писателя просветлело и он обратился к Галине.

– Вот что, дитя мое. Да, мы говорили, что крылья аэроплана не выдержат такого грузного пассажира как я. Но ведь твое хрупкое тело не тяжелее перышка птенца, и ты, конечно, долетишь до столицы. Ты должна быть на съезде и достойна этой чести. Я отдам тебе свой мандат и тебя пропустят. Увы, дитя мое, ты не сможешь поспеть к началу съезда. Помни также, что и задержаться у тебя нет возможности – вернуться придется сразу после заключительной речи Иосифа. Ч. Калов заправит самолет, и когда капюшон вечера накроет голову дня, он должен отправиться обратно за мной, а ты вернешься с ним. Сбрось кирпич ответственности с крыши своей совести, ибо я смогу найти тебе подмену. По завершению санитарного дня зажжется в этом заведении лампочка чистоты электричеством порядка. Тут неподалеку живет одна моя старинная знакомая, с которой я когда-то… Нет, это не так важно, но все обязательно устроится, ибо у этой женщины есть три дочери, славные и расторопные девушки, так что найдутся помощники.

– Но что же я надену на свое тело, нельзя же предстать перед самим Иосифом и делегатами в таком виде? Ведь мои одежды заражены бациллами износа и вирусами ветхости, – с тревогой в голосе воскликнула Галина, бросив взгляд на свое отражение в темном окне.

– О да, ты права, конечно, дитя мое. Надо что-то придумать. Постой-ка, милая. В яйце моих раздумий кажется стук – птенцу-идее не терпится вылупиться. Ч. Калов, – обратился писатель к пилоту, – ведь в твоем саквояже все еще лежат те дары, которые ты везешь своей возлюбленной жене из наших дальних странствий?

– Да, писатель, я везу ей одежды и благовония, а также редкостные диковинки.

– Не мог бы ты одолжить нашей заботливой хозяйке какой-нибудь наряд, подходящий для съезда?

– Слушая невольно вашу беседу, я и сам собирался открыть портсигар помощи и предложить папиросу решения, но мотоцикл ваших мыслей оказался более быстрым и успел опередить полет аэроплана моих идей.

В глаза девушки тотчас засветились фонари надежды. Лимонад счастливого предвкушения смешивался с кровью и разливался по сосудам кровообращения ее тайной мечты.

В огромном зале, где проходил съезд число ярко горящих электрических лампочек неизмеримо превышало количество всех светил, что обычно пестрят на небосводе глубокой темной ночью. Делегаты съезда мастеров приготовления яств один за другим выступали с трибуны, делились опытом и мастерством. Мудрый Иосиф восседал в роскошном троне на почетном месте. Рядом в ногах его расположился на небольшом шелковом коврике сын генсека – благородный юноша Василий. Марганцовка смущения окрасила его щеки в алый цвет, ибо молодой человек не привык пока еще к такому количеству народа. Одетая в роскошные одеяния и украшенная драгоценными камнями Анна Сергеевна заметно выделялась среди участников съезда и своим видом смущала неопытного юношу. Она, однако, еще не догадывалась, что внешность лишится своей почетной грамоты, когда предстоит на деле показать медаль своего мастерства.

И вот после многочисленных выступлений Иосиф дал знак дяде Лаврику, тотчас распахнулись двери и слуги внесли в зал, где заранее было приготовлено место, все необходимое – столы, различные сосуды, фарфоровые и глиняные блюда и чашки, кастрюли, сковородки, мясорубки, керосинки и прочие предметы, необходимые для приготовления яств и напитков. Было внесено также множество плодов земли и моря, необходимых для приготовления блюд. Участникам съезда предложили снять чехлы с чемоданов своих способностей и продемонстрировать Иосифу что могут сотворить их руки, опыт, знание и талант.

В тот момент, когда стали подниматься со своих мест участники съезда и ветер стремления вызвал движение в чаще тел, никто сразу не заметил, как появилась Галина. Лишь на долю секунды она позволила фотоаппарату своего желания снять фотографию восторга с сидящего на троне любимого генсека Иосифа и юноши необычайной красоты – благородного сына Василия. Но она тут же взяла себя в руки и, засучив рукава, устремилась к месту приготовления яств. Василий был удивлен появлению девы столь чистой и божественной красоты. Позабыв про Раису Сергеевну, он не мог теперь оторвать удивленных своих глаз от совершенства линий ее стана и прекрасных глаз, перед которыми все самые дорогие алмазы и изумруды казались блеклыми булыжниками брусчатки. Он не мог насладится чертами ее лица, которые любого скульптора или художника заставили бы разбить молотом все свои статуи и искромсать серпом лики своих полотен на мелкие части. Он также дивился ловкости ее рук, когда она колдовала над приготовлением блюд. Наряд девушки нельзя было сравнить с дорогими одеждами гордой и самодовольной Раисы Сергеевны. В нем не было золотых нитей и бисера, бриллиантовых пуговиц и золотых медальонов. Это был туалет, представляющий собой юбку защитного цвета, простую блузку серых тонов и сапоги, побывавшие уже на поле брани на ногах погибшего в сражении какого-то воина. Не понятно, как они держались на ногах такой тонкой и хрупкой девушки. Увы в саквояже пилота Ивана не нашлось туфелек и Галине пришлось обмотать свои ноги семью парами портянок, чтобы сапоги удержались на ее нежных и маленьких ступнях. Однако скромный этот наряд выглядел на стройном стволе этой березки так совершенно и ладно, что увидела бы эти одеяния самая капризная и требовательная к своему внешнему виду красавица, то она с радостью бы отдала все свои драгоценные наряды любому нищему, лишь бы заиметь хоть один предмет этого туалета. Глаза Раисы Сергеевны не скрывали злого свечения. Она не узнавала в девушке своей подчиненной, ибо привыкла к ее черной маске сажи. Было очевидно, что палка первенства елки состязания вот-вот достанется юной незнакомке – участнице съезда. Перед началом демонстрации искусства приготовления блюд, комар волнения больно ужалил Раису Сергеевну. Она никак не ожидала такого поворота событий и не была к этому готова. Однако коробка ее памяти хранила многое из того, что она видела, наблюдая уже не один месяц за таинствами приготовления яств своей подчиненной. Злая соперница приложила все усилия, чтобы ее лакомства имели должный вид и внешне напоминали яства приготовленные Галиной, хотя на все остальное у нее не было должных способностей. Видимо поэтому Иосиф выбрал для дегустации оба приготовленных блюда – и Галины, и Раисы Сергеевны.

Генсек подал знак, и тотчас появился один из его верных помощников, которого звали Мико Ян. О, Мико был преданнейший и надежнейший слуга, готовый услужить Иосифу в любую минуту и который был бы счастлив вывернуть лампочку благополучия из торшера своей службы и даже выключить счетчик своей жизни, если бы этого потребовал генсек. Иосиф приказал ему проверить на вкус блюда двух финалисток. Когда Мико Ян испробовал яства, приготовленные Раисой Сергеевной, его глаза расширились словно два полнолуния, чернила страдания брызнули на лицо, а змея кишечника стала биться и извиваться внутри корзины живота, словно ее укусила муха сумасшествия. Все вулканы планеты затихли бы и устыдились людей, если бы видели извержение желудка Мико Яна, которое вызвало кушанье Раисы Сергеевны. В смятении она вынуждена была отойти в сторону, с коварством и злостью в душе надеясь что блюдо опоздавшей незнакомки окажется еще более вредоносным и ядовитым, чем плоды ее творения. Но к этому моменту Иосиф уже знал, что оставшееся блюдо приготовлено той же рукой, что и то, принесенное когда-то странником. Это были те же божественные биточки с макаронами и подливой и тот же благовонный и ароматный напиток-компот из сухофруктов. Жестом он отклонил порывы своего ожившего от отравления помощника Мико Яна, который готов был взять пробу и от этого блюда. Генсек сам снизошел вниз с пьедестала, оставив свой трон, и пригласил с собой отведать яств девушки благородного сына своего Васю. Сидящие в зале следили за происходящим, заперев свое дыхание в камере страха ключом напряжения.

О, если бы все удовольствия, которые знает человечество, собрать воедино, то и этого не хватило бы, чтобы сравниться с тем наслаждением, которое испытали Иосиф и сын его блаженный Василий, вкусив яства и напитки Галины. Их лица излучали глубочайшее удовлетворение, а глаза сверкали познанием совершенства. Василий взглянул на девушку, подобную цветущему газону, и тотчас бурный поток керосина его сосудов устремился в горящую печь сердца, вызвав взрыв огня любви в его юной душе. Галина же не смогла снять пояс подчинения и поднять свой взор на благородного юношу, но и в ее душе разрасталась опухоль любви. Девушка и не заметила как оказалась в наручниках страсти. Мудрый Иосиф видя это состояние двух юных сердец поспешил отогнать муху смущения, призвав всех продолжить заседание, ибо уже на добрый час была отодвинута всеми ожидаемая завершающая речь генсека. Тотчас прозвенел будильник заключительного выступления Иосифа, и губы шума зашились иглой внимания с ниткой молчания. О, какие мудрые пчелы напутствия, похвалы и нарицания вылетали одна за другой из улья мудрости Иосифа. Этой речи мог бы позавидовать консилиум самых наимудрейших философов мира, если бы они совместными усилиями приготовили бы подобную речь. Зернами драгоценных знаний и наставлений наполнились сусеки жажды собравшихся на форум. Шум оваций мог бы заглушить шторма всех морей и океанов, когда Иосиф выпустил из клетки выступления последнюю канарейку красноречия. Однако пальто регламента еще висело на вешалке съезда, ибо предстояло наградить золотом поздравлений и осыпать драгоценными камнями грамот достойнейшего из лучших участников съезда. Но волны рукоплесканий еще шли и шли, и не видно было на горизонте оваций берега затишья. А дятел спешки все сильнее и сильнее стучал своим клювом в дупле тревоги Галины, ибо она должна была вовремя быть у трапа аэроплана, где ее поджидал уже Иван. Сердце ее упало в кастрюлю тревоги, когда на башнях кремлевской стены куранты полночи объявили о том, что спортсмен-время уже порвал ленту финиша ее пребывания на съезде. Люди же все еще стояли и, обкуренные ладаном восторга, не прекращали аплодировать речи Иосифа. Девушка, услышав куранты, решилась тотчас бежать со съезда, тем более, проглотив таблетку заблуждения, она была уверена что колодец регламента уже осушен. На ее беду рядом стоящий некий достойный и знатный муж, имеющий внушительный вес, придавил каблуком своей туфли подошву сапога девушки. Ослепленный фарами эйфории, он не замечал знаков Галины и ее попыток освободиться из этого плена. Увы пришлось оставить в этом капкане и крысу-сапог и портянку-мышь. Так и побежала она через лес участников съезда, и выбежав за пределы дворца и кремлевских стен едва успела ворваться в поджидавший ее автомобиль. Ч. Калов уже принял таблетку волнения, поджидая Галину, мотор его летающей машины боялся обвинения за тунеядство, а пропеллеры были укушены ядом мухи ЦеЦе. Но вот девушка появилась на взлетной полосе, а вскоре аэроплан уже уносил Галину обратно к месту ее проживания.

Когда выяснилось, что достойная награды девушка бесследно исчезла, стали проверять списки присутствующих делегатов. О, как встрепенулась, закричала и облетела весь зал птица удивления, когда выяснилось, что имени загадочной незнакомки нет в списках участников съезда. Никто не мог понять откуда появилась эта таинственная девушка, поразившая своей красотой и кулинарным талантом всех участников съезда. Сотни слуг успокаивали рыдающего Василия, стакан сердца которого был разбит на мелкие осколки. Слезы его стресса могли бы оросить все пустыни Африки и взрастить на этих территориях сады скорби и потери. Отец юноши Иосиф срочно вызвал всех своих наимудрейших советников, чтобы вместе с ними выпить чашу размышлений, осушив ее от вина проблем. Лишь глубокой ночью один из делегатов обнаружил потерю девушки – сапог и семь кусков материи, оставшиеся внутри сапога. Как честный и законопослушный гражданин, он объявил о своей находке одному из приближенных генсека, когда совещавшимся уже казалось, что последний из пельменей доводов и предположений был слеплен и брошен в кастрюлю безрезультатности. О находке рассказали Иосифу. О ней вскоре узнал и Василий. Тотчас огнетушитель надежды потушил пожар отчаяния в его душе. Однако угли нетерпения все еще разгорались в сердце юноши, грозя слиться с керосином любви. Но лужи слезы влюбленного уже подсыхали под солнцем радости, ибо дядя Лаврик сообщил юноше, что расческа его возможностей способна прочесать каждую волосинку державы и найти пропажу. Надушившись одеколоном обещаний, юноша немного успокоился.

Много страниц вырвала рука-время из календаря жизни с тех пор как воины Иосифа под руководством дяди Лаврика начали поиски пропавшей незнакомки, проходя по всем регионам державы и прочесывая каждый квадрат. А надо сказать, Иосиф и его советники приняли мудрое и верное решение. Они давали примерить имеющийся в их распоряжении сапог всем самым красивым работницам учреждений, где готовятся яства для добропорядочных граждан. Важным был также поиск оставшейся на ноге незнакомки пары. О, ни одна девушка, как ни старалась, пока не смогла вместить свою ногу в сапог Галины, намотав на стопу семь кусков материи сразу. Сын генсека благородный юноша Василий увядал на глазах, тоскуя по незнакомой девушке. Он не мог ни есть, ни пить. Иосиф смотрел на него, не скрывая своего беспокойства и тревоги.

И вот, наконец, воины Иосифа под руководством дяди Лаврика, прочесав всю страну, добрались до города, где проживала Галина, и вошли в здание столовой. С ними была собака Шарик, специально обученная и проглотившая ни одну кость мудрости в деле поиска пропавших предметов и людей. Здесь в столовой по-прежнему самую тяжелую и неблагодарную работу выполняла Галина, скрывая свою красоту под угольной вуалью непосильного труда, прячась за плитой на кухне или в сарае, а все лавры поощрений как и прежде доставались Раисе Сергеевне. Она тотчас признала сапог своей потерей. Но как ни старалась коварная эта женщина, ее стопа, обмотанная семью кусками материи так и не смогла поместиться в недрах этого предмета обуви. Перхотью злости осыпалось ее лицо, когда пришлось вернуть сапог. Но пружина хитрости еще не полностью раскрутилась и не остановила механизм лжи этой преступницы, ибо на вопрос, есть ли в заведении другие женщины, она дала ложный отрицательный ответ. Когда воины Иосифа поверили ей и уже собирались покинуть столовую, верная и мудрая собака Шарик, вдруг залилась беспокойным лаем и отказалась подчиниться – уйти прочь из помещения столовой. Она вырвалась из рук одного из воинов и ринулась через черный ход прямиком к сараю. Вскоре снова послышался ее оживленный лай. Переглянувшись, воины бросились на зов четвероногого друга. Увидев в глубине сарая чернеющее и испуганное лицо какой-то женщины в жалких лохмотьях, они расхохотались и хотели было увести собаку, думая что вряд ли генсек Иосиф и его благородный сын Василий ищут именно эту девушку. Однако подоспевший мудрый и проницательный дядя Лаврик не позволил форточке халатности остаться открытой и допустить в комнате поиска возможность сквозняка ошибки. Когда девушку привели в помещение столовой, коварная Раиса Сергеевна зло посмеялась, давая понять, что воины напрасно разбрасываются монетами из кошелька времени. Однако вскоре лед ужаса сковал озеро ее лица, когда подчиненная, намотав на стопу семь кусков материи, без всяких препятствий смогла надеть принесенную дядей Лавриком обувь. Раиса Сергеевна попыталась опротестовать это доказательство, посчитав его недостаточным и неубедительным, как вдруг собака Шарик снова вырвалась из рук одного из воинов и тотчас принесла из сарая спрятанную недостающую пару, внутри которой были также семь кусков материи. На лицах всех присутствующих появилась пудра озадаченности, а в глазах загорелись факелы изумления. Но дядя Лаврик, поймав на лету муху мудрости, быстро придумал решение. Приказав одному из воинов принести воды, он сам лично смыл с лица девушки маску разгадки. О, как тотчас засияло лицо Галины неповторимой божественной красотой, когда оно открылось всем присутствующим. Солнце остановило свой путь в изумлении, а луна появилась на небосклоне, не дожидаясь гудка черного паровоза ночи. Птицы побросали свои гнезда и слетелись к зданию столовой, распевая гимны радости и восторга. Ветер разогнал остатки туч и замер, не смея помешать торжественной минуте шелестом листьев на деревьях. Цветы стряхнули пыльцу и насекомых и, отвернувшись от солнца, обратили свои бутоны в сторону радужного света, засиявшего в окне столовой. Рабочие – посетители заведения – узнав о случившемся, выразили свой протест лживой и циничной Раисе Сергеевне перевыполнением плана на 200 процентов. Саму Раису Сергеевну, однако, не побили камнями и не расстреляли, ибо она сердечно раскаялась в содеянном, а Галина дала ей квитанцию прощения. О, с какой радостью целовала она ковер под ногами дяди Лаврика. Чайник ее благодарности не переставал кипеть на плитке восторга, ибо всего лишь десять лет лагерей было ей отпущено как плата за содеянное.

В тот же день аэроплан уносил на своих крыльях девушку Галину на встречу с Иосифом и его сыном блаженным Василием. Пир который устроил Иосиф в честь бракосочетания Василия и Галины затмил все праздники планеты своей красотой и роскошью. Небо рассыпало все свои звезды на землю от восхищения и зависти, когда смотрело сверху на это торжество и веселье, украшенное огнями и цветами. Но главной причиной всемирного этого события были сами виновники торжества – Василий и Галина. Боже, как рыдали народы всего мира, не имевшие возможности наблюдать эту церемонию и восхищаться красотой молодоженов. Как молили они небо, чтобы оно превратилось в зеркало и отразило хотя бы тысячную долю того, что происходило в Кремле. Никогда свет не рождал счастливее пары, чем Василий и Галина. Аура этого счастья была похожа на тысячу радуг, собранных воедино. Только боги знают, как счастлив был отец Галины Петрович, видя свою дочь в таком божественном убранстве и наблюдая, как не переставали падать на пол слезы ее радости, и как на лету они превращались в жемчужины и алмазы, раскатываясь по полу во все стороны света. Иосиф после многих лет воздержания, позволил себе распороть подушку сдержанности и выпустить пух радости наружу, заполнив им все залы дворца. Писатель Нижненовгородцев сжег повесть про свою мать, чтобы описать историю Галины и Василия в самых ярких красках, которыми можно было бы изобразить эти события на бумаге. Увы, его перо сломалось, ибо ни один художник или писатель не мог бы ярче и сильнее изобразить любовь двух молодых людей, чем это было на самом деле. От написанного сохранилась лишь фраза:

Джума закончил и приготовился к самому худшему. Но стрелки часов спешили на помощь. Толик медлил, думал о чем-то, глаза его блестели, он перестал быть похожим сам на себя и не смотрел больше на свой мутный циферблат. Внезапно он схватил паяльник, попавшийся ему на глаза и бросил в самый дальний угол.

– Ну почему ты, Джума, и все остальные, все время называете меня бандитом? Я как-никак теперь ваш непосредственный начальник, и вся ответственность в нашей мастерской лежит на мне – и за ремонт радиоаппаратуры, и за ваше безделье. Вот опять, работа не сделана, целый рабочий день потерян. Сколько надо было всего исправить и починить. Клиенты ждут. Где олово? Где канифоль? Почему транзисторы не заказали вовремя? Почему у паяльника вилка оторвана? Розетка эта раздолбанная – неужели трудно исправить? Ну что это в конце концов за бардак? И вечно ты своими историями отвлекаешь, лишь бы не работать. Ладно, все, закрываем лавочку. И чтобы завтра, Джума, молчал как рыба об лед. Делом надо заниматься, бляха-муха, а не басни рассказывать.

Хельсинки

Сентябрь 2010