– Ну, не скажите… У меня в коллекции и красные и синие стекляшки, но лучше молочных стеколышек, мне кажется, нету на белом свете. Вот… Что, заметили? Именно. Свет-то он действительно белый, самый важный из всех. А все эти краски – это так, потеха одна, забава.

– А вот и нет. Кровь-то, батенька, она какая? А-а-а… Молчите? То-то и оно – красная, вот какая. А слыхали ли вы, милостивый государь, про такое заболевание, как белокровие? Вот так-то вот дела обстоят, и знаете вы прекрасно, что за болячка это. Уж ежели кровь из красной превращается в белую, то это, простите, братец мой, чистый… чистая смерть.

– Нет уж, позвольте слегка возразить. Я, конечно, не расист, но все-таки… Вы догадываетесь о чем я? Так-то вот, голубчик. Белые люди все-таки считаются… Хотя, я сам-то возможно иного мнения, но однако ж… Нет, неудачный пример… Но вот врачи-то, белоснежные халаты, гигиена, чисто вымытая белая кожа…

– Да бросьте вы свою кожу, нормальный здоровый человек не такой уж белый, как вы мне тут расписали. И вообще, расистом-то я вас как раз бы и назвал. Не скроете. Что касается так называемой якобы белой расы… Согласитесь, у европейских, я бы сказал, людей разные оттенки на коже встречаются – от розового до голубоватого, даже пятна иной раз просматриваются, не говоря уж о веснушках. А белыми становятся только покойники, особенно если они умирают.

– Ну, это они временно белые, а в конечном итоге покрываются трупными пятнами – синюшными, как нос у пьющего, то есть, заметьте, нездорового человека. Так что это вовсе не признак здоровья или жизни вообще. Вот, смотрите, белое вино. Замечательный напиток. С рыбой особенно идет, как по маслу. Рыба, масло… Масло, рыба… Цвета… Нет, я молчу, чего уж там.

– Ага, говорите белое вино? Так-с, наливаем. Ну что, поняли? Вот, хоть на окно, хоть на лампочку, даже на фоне ваших белых, простите, стен. Ну, где тут белый цвет? Название одно.

– Ой, уж вы скажете тоже. Ну ведь не красное же.

– Ха-ха! Будто красное вино – хуже. Хотя я сам люблю пепси-колу… Подождите, вы мне тут о рыбке – щуки, карасики, окуни, плотва – коту это все праздник. И то иной раз фыркнет и отвернется. А, простите, какое место в ваших аргументах занимает красная рыба? Ну, что, попались?

– Ой-ой, будто она, ваша, так называемая, красная рыба, главнее осетрины. Креветками, к вашему сведению, ее откармливают, вот она и краснеет, как от стыда. Кстати, если человек перед обществом или законом честен, то зачем бы ему надобно краснеть. Или, скажем, температура поднимается из-за какого-нибудь заразного инфекционного заболевания… Ну да ладно, о здоровье мы уже… А, кстати, вернемся-ка к нашей родной истории, которая показала… что?

– Ну, что она показала, ваша история?

– И ваша, ваша тоже, сударь. Так вот… Красные все-же были неправы. Теперь вон белогвардейские песни вспоминают, записывают, исполняют по радио. Белогвардейскую армию, извиняюсь, давно уже не ругают, даже уважают очень.

– Ну сейчас-то время уже другое. Какие-там белые и красные. История изменчива, а вот природа – нет.

– То есть, что вы хотите сказать?

– А то и хочу сказать, что зиму сменяет весна, все цветет и благоухает, и все проклинают белую зиму вашу холоднющую. Влюбляются опять же, цветочки нюхают.

– А белый божий день, по вашей же природной аллегории, природа между прочим сменяет темной страшной ночью, когда на улицу и выйти-то нельзя без револьвера, прибьют тут же у подъезда. Решительно прибьют. Что касается весны и всяких там благоуханий, то я бы сказал, что экскременты у вас, извините, собачьи благоухают с первым же потеплением, вот что. Хоть нос ватой, белой кстати, затыкай. Вступить некуда, вечно вляпаешься. А снежок – это чистота, идиллия, стерильность своего рода. Идешь, под ногами поскрипывает, пар из ноздрей поднимается, как дым, тоже белый, заметьте. Ангелы белокрылые чудятся. Детишки на салазках катаются, полных белых женщин из снега лепят.

– Ой, идиллия. Будто слякотных дней не бывает зимой. А женщины-брюнетки все-таки, согласитесь, гораздо привлекательней белобрысых ваших баб.

– А вы, милостивый государь, потрудитесь свою малограмотную терминологию попытаться заменить всеобщепризнанной, книжной. Почему бы вам всех, как вы изволили выразиться, белобрысых особ мира сего не назвать блондинками, а так называемых баб – женщинами. Да блондинки это сливки слабой половины нашего общества. Не случайно люди кавказской национальности, а заодно и итальянцы с французами, бросают все и едут в северные страны, мечтая познакомиться с белокурыми красавицами нашими.

– Ваши красавицы брови свои поросячьи подводят углем и губы красят под цвет малины бог знает чем. Интересно почему бы это?

– Это их личное дело, плохой, может быть, вкус. Я бы их сметаной намазывал, был бы женщиной, или даже белилами какими-нибудь. Кстати, вы Белинского читали? Там у него…

– Не читал и не собираюсь. Лучше Кота в сапогах или Красную Шапочку перечитаю в десятый раз, чем прикоснусь к этой гнусности.

– Ну так что ж говорить с вами. Ваши пестрые мысли вас доведут до лампочки. Ладно уж, пойдемте, заседание вот-вот должно начаться.

Прокурор Беляев Константин Несторович и адвокат Цветков Захар Глебович на этот раз не стали драться, наносить друг другу чувствительных ударов кулаками и коленками, кататься по полу и плеваться, а почти мирно направились рука об руку в зал судебных разбирательств. На прокуроре висела ненавистная ему черная мантия, но зато на голове красовался белоснежный парик, который он всегда перед заседанием приводил в порядок специальной щеткой и напудривал особой белой пудрой. У адвоката Цветкова парик покрылся серой пылью и давно уже оставался таковым, то есть иным, чем первоначально было обусловлено соответствующими традициями судебной культуры во многих странах мира, хотя и далеко не во всех. Черная мантия, однако, была тщательно отутюжена им собственноручно. При этом он пользовался старинным методом увлажнения ткани, набирая из алюминиевой кружки в рот воду и раздувая ее равномерно по поверхности ткани. По шипению утюга он определял правильность или недостаточность дозы используемой воды. Оба приятеля были приблизительно одного возраста – люди взрослые, но еще вполне молодые. Оба были похожи друг на друга, как братья, темноволосые, с блестящими от идей глазами. Несколько отличались они друг от друга весом и телосложением. Прокурор был суховат и бледен, а адвокат более розовощек и круглолиц. Оба они имели уже немалый опыт работы ведения тех или иных дел. Вне судебных разбирательств свой досуг Беляев и Цветков, будучи неженатыми, часто проводили вместе. Пили сладкий лимонад, ели пирожные и конфеты, ходили в кино и посещали прочие интересные мероприятия. Однако частенько спорили и даже легонечко дрались, но обычно мирились прежде, чем расходились по домам.

В зале судебных разбирательств зрители и участники очередного процесса, в том числе секретарь и все двенадцать присяжных заседателей, появились загодя и от нечего делать шептались, кашляли, шуршали фантиками, разворачивая шоколадные конфеты и ириски. Незаметно вошли в зал, заняв свои места, и наши приятели. Зал немного затих, когда голубоглазый хорошенький милиционер ввел и посадил в большую клетку подсудимого. Виновником процесса был некто Царьков Владимир Евгеньевич – огромный, неуклюжий, лохматый и все время ухмыляющийся молодой человек. Он то поглядывал злыми глазенками на присутствующих в зале, то, забыв где находится, грыз свои ногти, останавливаясь лишь для того, чтобы внимательно осмотреть обкусанное место. Наконец появился судья. Вернее появилась… Это была привлекательная, молодая на вид женщина – черноглазая, худенькая и стройная, что было понятно, даже не смотря на просторную бесформенность черной мантии, скрывающей ее фигуру. Парик же не мог до конца схоронить прелести ее тщательно вымытых дорогим шампунем волос, блестящих, как медная проволока. Глаза ее горели и глядели в зал, но будто не видели того, что там происходило – ни преступников, ни стульев, ни ламп, ни зрителей, ни присяжных заседателей. Может быть она видела зрителей других – театральных, а вместо скучных плакатов на стенах представляла роскошные ложи аристократов, лорнирующих дам и их кавалеров, сидящих внизу в партере? Возможно. Она и раньше начинала заседание будто откуда-то сверху, не видя зала. Но приходилось спускаться на землю, оставляя романтические прогулки меж розовых и голубых облаков до окончания заседания. Звали судью Марья Ивановна. А фамилия ее была очень даже знаменитая – Ульянова. Оба наших героя – прокурор Беляев и адвокат Цветков не сводили своих восхищенных глаз с того места, где она восседала и ревниво перешептывались.

– А чтой-то вы, Константин Несторович, – произнес шепотом адвокат Захар Глебович, – забываете по сторонам оглядываться, уж больно ваш взгляд неподвижен как-то и не может оторваться от некой особы, как я гляжу.

– Вы имеете ввиду тот, графин, что стоит на столе и на который я ввиду некоторого ощущения жажды посматриваю? Так предмету сему, смею вас заверить, в женскую баню путь заказан, ежели представить, что совершилось превращение оного в существо человеческой природы. То есть это я намекаю вам на вашу ошибку в определении, так сказать, пола предмета, ибо давеча вы соизволили причислить простой стеклянный графин к женскому роду. А это весьма удивляет, учитывая уровень вашего образования. Однако ж я прекрасно осведомлен, что вы то сами как раз подобной физиологической потребности не испытываете, так как в моем присутствии выпили целую бутылку пепсиколы, буквально за две минуты до нашего с вами прибытия в сей зал. Так что ваш-то собственный взгляд, я убежден, направлен отнюдь не на этот же самый предмет, изготовленный умелым стекольщиком, а на некий другой, соседний с ним, имя которого пишется с большой буквы. И даже смею вас заверить, что этот предмет имеет отчество и знаменитую фамилию, что говорит об очевидной нестеклянной его природе. Я бы, пожалуй, коснулся снова темы различий мужского и женского лица в русскоязычной грамматике и отнес бы смело сей предмет к последнему роду.

– Экий вы находчивый у нас, скажите пожалуйста. Значит это не вы, а я – тот, который… Да знаете ли вы, милостивый государь, что помимо этих двух предметов в поле зрения попадает и кое-что еще, о чем вы по непонятным мне причинам соизволили умолчать. А ведь там на стене я отчетливо различаю некое насекомое. Да, да, именно там, между двух упомянутых мною и вами предметов. И я подозреваю, что существо это – комар. Именно его я и рассматривал только что с интересом. Возможно, не малярийный, но комар. Малярийные комары весьма редко появляются в наших широтах. А вот обычный комар – это очень даже распространенное явление. Не исключаю, что на африканском континенте дела обстоят с точной противоположностью, чем…

– Нет, вы батенька, не уходите в сторону. Вот, я же вам говорил, краснота на лице выдает ваши преступные мысли наружу, всем на обозрение.

– А ваше бледное от бессонных ночей лицо, господин прокурор, говорит мне о весьма странной реакции на существование в этом мире существ, простите за каламбур, противоположного, чем ваш лично, пола и, в частности, одного из них, весьма недалеко находящегося от вами вышеупомянутого, так называемого графина, которого я, кстати, даже не вижу, ввиду его прозрачности.

– Конечно, не видите, коли смотрите не туда. А что это вы меня толкаете коленкой, я ведь могу тоже и не под столом, а так, чтобы все увидели.

– Буду я еще драться, вот тоже придумали. Это я вам по поводу заседания – все, начинается.

Действительно, суд начал приступать к своей работе. Слово взяла Марья Ивановна:

– Нет, нет… Шумите, шумите… Не прекращайте, ради бога. Продолжайте. Странная реакция у меня вдруг произошла на этот ваш шум, гул, шелестение фольги и бумаги… Представьте, я вдруг отсюда со своей трибуны на мгновение ощутила всплески морских волн, и мятежное пение белых чаек. Не правда ли, удивительно? И даже лес, и ветер, несущийся по полям, заставляющий синие колокольчики раскачиваться и звенеть, как настоящие – серебряные или хрустальные, подтверждая свое право тоже называться колокольчиками. С другой стороны ваш шепот и шелестение – это просто обычный шум, мешающий нам с вами сосредоточиться, чтобы спокойно провести судебное заседание. Таков он закон, что одно и тоже явление может восприниматься по-разному. Кого-то шум морских волн расслабляет и радует, а кого-то ужасно раздражает. Действительно, однообразно стройным, чистым, прекрасным мир не может казаться каждому, везде и всегда. Каждое существо видит и воспринимает его по-своему, видит своими глазами, ощущает своей кожей. Одни на мир смотрят сверху, другие – снизу. С нами рядом живут не только цветы и птицы. Это сплошное переплетение противоположностей. Вот разноцветные, похожие на цветы, бабочки, вот умиляющие нас своим пением птицы, а вот черви и чудовища – и они тоже частичка нашего мира, и у них есть свое предназначение, свой интерес к жизни, свое место, роль. А мы-то кто? Мы не птицы, мы не цветы и, кажется, не чудовища. Странный вопрос, сложный ответ. И потом все мы внутри себя, то есть нашего человеческого общества, тоже такие разные. Мы плохие, и мы хорошие, то есть не похожие друг на друга, как, к примеру, чайки или облака. И грешим, и спасаемся. Сегодня добрые, завтра злые, умные и глупые, честные и хитрые. Эта планета страдает от наших безумных идей, жадности, непредсказуемости и противоречивости. Мы наносим ей раны, мы же и залечиваем иной раз их, не жалея своих сил и средств. Мир, природа и люди… Слиты ли мы с ней воедино, или существуем отдельно сами по себе, как шляпа на голове, или еще хуже – как инородное тело в глазу или червь-паразит на коже? А ведь и в каждом из нас внутри есть тоже свой собственный неповторимый, шитый и черными и белыми нитками, мир. И в нас самих есть и прекрасное, поддерживающее жизнь, и нечто разрушающее. Опять это переплетение. И наши с вами плохая и хорошая половины – это опять два отдельных, тоже переплетенных мира. Плюс и минус. И в каждом плюсе тоже есть свои минусы и плюсы, и в каждом минусе есть две противоположности. И нет этому ни начала, ни конца. Ибо, увы, не получится самой жизни только от хорошего, как не вспыхнет лампочка ярким светом только от одного электрода со знаком плюс. Что бы ни случилось в нас самих, какие бы мы ни совершили действия или поступки – во имя зла или спасения, все это не может быть только оправдано или только осуждено. Поэтому сидящего здесь, за этой решеткой мы не можем отдать на растерзание толпе. И господь не отдал бы его всего сатане, ибо это невозможно. Не может быть никто здесь живущий настолько черным и злым, как не может быть чистым ангелом, пока он человек и ходит по этой земле, ни в костюме разбойника, ни в монашеской рясе. Мы прежде должны понять его всего, его мир, все его тонкости, плюсы и минусы и только после этого решить степень виновности или невинности. А потому, прошу всех встать, суд идет.

Попросив тишины, Марья Ивановна, спустилась окончательно на землю и обратилась к виновнику:

– Ну что, Вова, доигрался? Приятно тебе в клетке-то, как тигр какой-то, сидеть? Что молчишь? Отвечай, когда с тобой судья разговаривает.

– А что, Мариванна, что я сделал-то? Подумаешь.

– Молчи, тебя никто не спрашивает. Смотри, вон мать плачет, не стыдно?

– Да я молчу, в тряпочку. Сами же спросивши были…

– Ладно, у нас ведь суд. Надо говорить «Ваша честь», а не Марья Ивановна.

– Ваша часть, какая еще часть? Военная, что ли?

– Ой, деревня… Значит, что там, по каким ты статьям у нас проходишь? У-у… Была б я твоей женой, ушла бы, точно.

Всем понравилась острота Марьи Ивановны, многие захохотали и даже раздались отдельные хлопки.

– Точно, ушла бы, – продолжала вдохновленная реакцией зала Марья Ивановна, – взяла бы вещички, наняла б грузовичок или лошадку с тележкой, и к бабушке в деревню. А ты после разбоя пришел бы в пустую квартиру, где ничегошеньки, только железная кровать с матрасом рваным да табуретка, да посуда грязная в раковине, да паутина по углам.

– Ну чего вы, Марья Ивановна, то есть ваша часть, привязавши-то? Судите, раз поймали.

– Цыц. Я свое слово потом скажу. Не я тут одна распоряжаюсь. Есть правила и регламент. Вон защитничек, надежда твоя, Цветков, а рядом с ним враг твой лютый, прокурор Беляев, ждут не дождутся своей очереди. А там свидетели-потерпевшие ерзают на своих стульях. А теперь, попрошу секретаря включить монитор. Как видите, здесь перечислены все преступления Царькова и статьи обвинения. Слепые есть? Хорошо. Зачитывать не буду. Попрошу выйти сюда на трибуну потерпевшую Сидорову Людмилу Григорьевну.

Кланяясь налево и направо, к трибуне просеменила женщина пенсионного возраста в белом платочке и примитивных с толстыми линзами очках. Уже на ходу, не добравшись до специально отведенного места, она начала тихонько причитать:

– Ирод! На женскую честь покусился…

– Подождите, бабуля, – прервала ее Марья Ивановна, – Поклянитесь сначала, что говорите правду. Вам что подходит, библия или уголовных кодекс? На ваш выбор.

– Да мне, дочка, хоть продовольственную программу КПСС дай, все равно одну правду скажу, выведу насильника этого на чистую воду. На женскую честь покусился…

– Ну ладно. Господь с вами. Говорите, в чем…

– Так иду я, значит, в ту пятницу это было, через сквер наш тенистый, ну, чтобы до дому-то с остановки побыстрей добраться. Надо было обойти, не соваться в потемки, а я сдуру… Торопилась я, правда, в уборную мне надо было поскорей… В общем, дочка, ваша честь, иду себе по дорожке, сумку с хлебом несу. И вдруг этот откудава ни возьмись, да такую рожу скорчил страшную, язык показал, глаза выкатил, что я завопила со страха прямо не своим голосом. Видать правильно сделала, а иначе изнасиловал бы, точно. Слава богу, отвалил. А перед этим кулаком даже вроде как помахал. И слова плохие говорил, матерые. Ей богу не вру. От страха теперь жизни нет, сплю плохо, желудок не работает, рожа окаянная мерещится. Из дома выйти боюсь. Сквер этот обхожу стороной. А у меня ведь ноги больные.

– А могли бы вы, бабуля написать здесь на бумажке слова эти нецензурные, которые вы услышали из уст обвиняемого?

– Дык, считай, неграмотная я, деточка, ваша честь. Только подписываться и умею. Раньше читать и писать могла – это в детстве, когда еще, помню, в пионерах ходила. Учили нас сирот беспризорных в детдоме, а теперь вроде и учить некому, да и писать письма-то тоже некому. Вот и позабыла я всю грамоту енту.

– Ну что ж, суд вынужден в порядке исключения разрешить потерпевшей представить в устной форме текст оскорбивших ее выражений, услышанных из уст обвиняемого. А перед этим прошу на время покинуть зал тех, кто не желал бы присутствовать при этой неприятной для всех нас процедуре. Возможно, есть беременные женщины…

Два-три человека, в основном, действительно, женщины покинули зал заседаний, а дежурная прикрыла дверь, поджидая, когда можно позволить пригласить этих людей обратно.

– Итак, мы вас слушаем, уважаемая Людмила Григорьевна.

– Говорить что ли? Вроде бы как боязно и стыдно. Ой тошнехоньки, до чего ж дожила. Ну, была не была… А сказал он вот чего: «гром и молнии», потом «тысяча чертей», еще это, самое главное… «фигу тебе с маслом». Вот.

Зал затих. Судья побледнела, но лицо ее не дрогнуло. Наконец присутствующие будто сделали выдох, по залу прошла легкая волна шума.

– Так, ежели у вас, бабуля, все, то есть ли у присутствующих здесь защитника и обвинителя вопросы к потерпевшей? Пожалуйста, Беляев Константин Несторович, обвинитель подозреваемого в преступлении, имеет что спросить.

Поднявшись со своего места прокурор подошел поближе к потерпевшей. Окинув своим сочувствующим взглядом старушку, Константин Несторович, на несколько секунд прикрыл ладонью глаза, шмыгнул носом и неожиданно упал на колени, будто во время службы в церкви, приклонив перед потерпевшей свою голову, лишь чуточку сместив ее набок, чтобы еще как-то пожирнее подчеркнуть скорбь, сожаление и заодно прося таким образом от лица всех добрых людей прощения за то горе, что пожилой женщине пришлось пережить. И без того расширенные линзами зрачки потерпевшей старушки стали шире еще раза в полтора, в результате чего глаза стали похожими на бычьи. Судья хотела было пресечь нежданный жест прокурора, приподнялась со своего места, но тот успел резво вскочить на ноги и сразу перешел к своему непосредственному делу, ради которого он учился и получал соответствующий опыт, обвиняя подобных сидящему в клетке и многих других, вовсе непохожих на этого преступников.

– Ваша честь. Глубокоуважаемые участники судебного разбирательства, присяжные заседатели, а также уважаемые присутствующие здесь гости. Я хотел бы поблагодарить свою матушку за то счастливое детство, что подарила она мне. За то, что ей были чужды современные веяния, когда она воспитывала меня, полностью отдаваясь своему материнскому долгу и инстинкту… Нет, нет, вы меня неправильно поняли, эта женщина вовсе не моя мать… Впрочем вот, что я хотел сказать. Давайте-ка отбросим модный нынче феминизм, как явно временное и враждебное явление нашей с вами современной жизни. Забудем женщин, тех самых немного вспотевших после занятий по дзю-до и карате, и смело возвращающихся поздними вечерами, допустим, через сей упомянутый, окутанный мраком, сквер или подобный оному. Забудем дам, способных остановить на ходу взбесившихся коней. Предадим забвению особ того же женского пола, выносящих из горящих изб полуживых потерпевших и их имущество, то есть забудем их всех, наделенных многими мужскими качествами, в том числе соответствующей физической силой и массой, женщин, которых назвать представителями слабой половины человечества язык даже не поворачивается. С другой стороны, предлагаю оставить в покое хлюпких, хилых и болезненных, я бы сказал, женоподобных, субъектов мужского пола, всяких там гнилых интеллигентов, лишенных малейших признаков физической силы, агрессии, и находящихся в полной власти у этих выше упомянутых особ, властолюбивых, доминирующих, гипертрофированных по многим параметрам психо-физического развития. Зачем они нам, мы ведь с вами таких здесь не наблюдаем. Не правда ли? Наоборот, с одной стороны мы видим хрупкую, ослабленную тяжелой судьбой, болезнями и возрастом настоящую, я бы сказал, достойную представительницу слабого пола. А с другой стороны мы не можем не заметить силы, мощи и опасной злости во взгляде сидящего за решеткой подозреваемого, в устах которого, будто дикие звери, готовые к нападению, притаились страшные проклятья и убивающие на месте грубые нецензурные выражения. О да, мы имели честь с ними познакомиться только что, послушать эту так называемую мизантропическую поэзию. Нет, я знаю, ни его плачущая мать, такая же как и эта старушка-потерпевшая сама женственность, привила с молоком эти грубые слова и манеры, и ни его первая школьная учи…

– Слова худого не сказала, – раздалось всхлипывание где-то в зале. Все стали оглядываться на пожилую женщину с платочком в руках, с мокрыми от слез глазами и красным, воспаленным от соли, носом – мать Владимира Евгеньевича. Обвиняемый, однако, к неудовольствию прокурора, отреагировал, как любящий сын, перестал грызть ногти, заерзал на стуле и вытянул шею, ища в зале свою мамашу. То ли беспокойство, то ли какое-либо другое чувство промелькнуло на миг в его глазах.

– Вот! Вы видите? Так что вину этого субъекта нам и не нужно делить с кем-либо, например, с взрастившей его вон той плачущей женщиной, ибо она плачет, а не ухмыляется. И все же представим, что за решеткой сидел бы тот самый дистрофичный хлюпик, а в качестве потерпевшей здесь присутствовала бы яркая представительница мною упомянутого феминистического клана. О, да, и в этом случае нападавший – хлюпик он или нет – получил бы по заслугам, от и до. Но может ли быть такой расклад сопоставим с тем, который мы с вами рассматриваем в данный момент? Да вы эти две пары – виртуальную и нашу конкретную поставьте рядом и увидите. Нет и нет, господа судьи и присяжные заседатели. Если вас это не убеждает, то давайте представим некую азартную математическую игру. Нас трое игроков. Один на стороне подозреваемого. Другой сомневается или держит нейтралитет. Ну а третий, вроде вашего покорного слуги, сочувствует жертве. Вот наши фишки: три плюса и три минуса. Их может быть и больше, но нам для примера, думаю, достаточно их ограниченное количество. Плюсы смягчают обстоятельства, а минусы, как вы изволили догадаться, добавляют тяжести к содеянному. Сумма плюсов и минусов, определит степень тяжести. Итак, каковыми могли бы быть фишки со знаками плюс, то есть облегчающие участь сидящего за решеткой?

Обвиняемый – обыкновенный, средний по всем параметрам мужчина. Жертва же напротив – соцреализм, мухинский шедевр, мощь и сила, то есть легкое смягчающее обстоятельство для обвиняемого. Это первая фишка. Ну, у кого же из троих поднимется рука выбрать эту фишку, ибо такой жертвы они явно не видят пред собою. Теперь вторая фишка с плюсом: жертва – обычная представительница слабого пола, как кому-то может почудиться, возможно первым двум игрокам, да вот преступник-мужчина – уж больно слабый, хлюпик. Думаю, честный участник игры не выберет этой фишки, ибо этого он не наблюдает тоже – какой уж там хилый подозреваемый-то наш. И, наконец, третья фишечка: те две иные крайности: подозреваемый в преступлении хил и слаб, а жертва хоть и так называемая женщина, но какая? Способная остановить автомобиль на ходу и вынести из горящего офиса своего шефа вместе с сейфом, где лежит ее зарплата, скажем так. Уверен, что наши честные игроки даже не взглянут на эту фишечку, ибо они не слепы. Но надо ли мне переходить к тем фишкам нашим, которые носят на себе тревожные и печальные знаки, состоящие из одних лишь коротких полосок – тех что, как правило, параллельны линии горизонта и уровню воды, если, конечно, это спокойное озеро, а не бушующий, как на картинах мариниста Айвазовского, океан. Или вы сами все расставите в противоположном порядке. Ну что ж, я и на этот раз не сочту за труд и перечислю их. Итак, фишка со знаком минус – первая. Допустим некто, представляющий нейтральную сторону, по-прежнему считает, что наш подозреваемый – мужчина не такой уж Илья Муромец, а все же средний, обычный гражданин. Допустим. Ну, скажем, он так видит. Ну и что? А дама, то есть жертва – она все та же – нежна, слаба, хрупка, и он это понимает наш второй игрок, а третий просто уверен. Но и это сочетание есть ни что иное, как знак минус – отягощающее обстоятельство для подозреваемого, даже если бы он, повторяю, действительно, как некоторым показалось, был бы обычным существом по комплекции и прочим параметрам. Далее вторая фишка: забудем сразу наверно полюбившееся уже всем слово хлюпик и заодно тот давешний средний вариант. Тут другая крайность. Даже неприлично делать сравнения… Ну, не знаю, дикий медведь, буйвол, конь на худой конец… Сами приумайте. Этого не могут отрицать ни один из игроков. Ну, а может быть кому-то, например, двум первым игрокам, все же, возможно, показалась, что по крайней мере жертва-то не такая уж хрупкая, а вполне даже – средний уровень. Ну что ж, пусть будет так. Но, позвольте, это ведь вовсе не значит, что такому вот буйволу буйному это обычное существо женского пола способно оказать достойное сопротивление, ну хотя бы в той степени, как это могла бы, на худой конец, сделать та наша мухинская богиня художественного соцреализма. Так что минус и только минус – знак отягощения и на этой фишке. И, наконец, третья фишка: тот же устрашающий вариант в лице подозреваемого, а жертва – ну уж совсем слабая женщина, беззащитная, нежная, сама женственность. Какие уж там кони и горящие избы. Или даже тот средний вариант. Нет. Напротив – это же тонкий хрупкий цветок, растущий из трещины бетонной дороги военного предназначения. Ну что, эта последняя фишечка напоминает вам что-то? По моему мнению – да. Глаза и протирать-то не надо – вот он подозреваемый, а вот жертва – сравните их. Хотя, допускаю, этот вариант выберет лишь третий участник игры ибо он в том глубоко убежден, веря своим органам зрения. А остальные – посмотрим. Уфф… Тяжело, однако, сложная игра. Сам не рад, что придумал такой оригинальный способ доказать и юридическую правоту, и спасти честь и достоинство глубокоуважаемой Людмилы Григорьевны. Однако надо идти до конца. Так что продолжим, и будьте все внимательны. Допустим, по правилам у каждой фишки, выбранной со знаком плюс, было бы свойство отменять соответствующую фишку со знаком минус, то есть нейтрализовать ее отягощающее значение. И соответственно наличие одинаковых знаков – в прогрессивной форме усиливают степень обвинения, если это минусы, или облегчают участь виновного, если это сплошные плюсы. Да ради бога, если бы так оно и было, то в случае наличия трех фишек со знаком плюс, я самолично повернул бы ключ в замочной скважине этой решетки, отделяющей нас с вами от подозреваемого. И, заметьте, против часовой стрелки повернул бы. Условного наказания, конечно, и при данном раскладе не избежать было бы – да это и понятно. Ан-нет, руками наших игроков выбраны фишки, отличающиеся по выше перечисленным признакам разными степенями отягощения, однако же в любом случае носящие минусовое значение. Жирный минус или слабенький – не важно, но минус. А где же нейтрализующие их плюсы? А их в руках-то как раз нет, и они бесполезным грузом отягощают ножки нашего невинного игорного стола, покоясь нетронутыми на середине освещенного пыльным абажуром зеленого поля. У каждого игрока, еще раз заметьте, в руках только по минусу. Там может быть цифра какая-либо или количество черточек – минусов, это надо подумать на будущее, не важно. Ну вот, а теперь все значения можно занести на калькулятор, если собственные математические способности и надежда на память вызывают сомнение, сделать подсчет, используя математический принцип прогрессивной зависимости знаков друг от друга, ежели там сплошные минусы, и что там в сумме получается? Ну, вы, надеюсь, представляете. Как говорится, проигравший да получи щелбан. Хотя, повторяю, на мой взгляд – одной той самой последней фишечки с жирной черточкой хватило бы. И игры никакой не понадобилось бы. Но что ж делать, не все с обвинителем одного мнения, не все солидарны – да это и понятно. Да-с, господа, серьезно. Очень и очень. Весьма, я бы сказал. Можно ведь и без фишек – на глазок или с помощью иных каких-нибудь математических фокусов или пропорций – как угодно. Берется, например, высшая мера за 100 %, э-э-э… ну и так далее. Вывод все равно один: при вынесении приговора, увы, придется учесть тот гигантский дисбаланс, то есть пропасть между теоретически мною представленной ситуацией, где в руках игроков оказались бы все три смягчающих обстоятельства – три фишки с крестом, и той конкретной, реальной, с учетом субъективных, но логически обоснованных выводов каждого из участников игры. Поэтому становится несомненным то, что в рассматриваемом нами случае и наказание должно быть пропорционально иным, несоизмеримо более строгим, чем в иной противоположной ситуации. Все мы учили математику в школе.

Лично у меня в расчетах получается высшая мера наказания – ни больше, ни меньше. Благодарю вас.

Послышались овации, зал зашумел, обсуждая и в основном одобряя позицию прокурора. Некоторые, правда, шевеля губами и закатывая к потолку глаза, а также загибая кой-какие из своих пальцев, видимо, действительно пытались решать какие-то математические задачи. Молча, сжав презрительно губы, сидел только адвокат подсудимого Захар Глебович. Щеки его пылали от неприятия того, что им было только что услышано.

– Есть ли у защиты что-либо сказать? – постучав карандашом по графину с водой, строго прервала шум судья. – Есть ли у адвоката вопросы к потерпевшей?

Захар Глебович быстро пробрался на середину зала и, сделав небольшую паузу, вдруг саркастически засмеялся. Но тотчас вдруг лицо его вновь стало серьезным. Затем он похлопал себя по разным местам груди, и, оттянув черную мантию, достал красную записную книжечку, что-то отметил карандашом, тоже красным, кивнул тому, что черкнул, слегка улыбнулся и спрятал блокнотик обратно во внутренний карман пиджака.

– О, я представляю, как сторонники так называемой потерпевшей стороны ожидают этой классической триады, руки потирают. Ну, так было ли это? Было ли это действительно так, глубокоуважаемая госпожа Сидорова, как это часто происходит в момент преступления – все эти три компонента? Классическая модель, с которой начинается любое подобного рода преступление. Наверняка, два из трех романов используют эту схему. Ну-с? Скорее подтвердите или извольте опровергнуть.

– А чиво ты спросил-то, а? Кого повергнуть-то?

– Как это кого, то есть что? То есть… Весь зал только и ждет вашего ответа: был ли сидящий здесь обвиняемый в момент, названный преступлением, в традиционной черной полумаске – это во-первых, во-вторых – с пистолетом в руках, и в третьих – прозвучала ли из его уст та самая знаменитая фраза «жизнь или кошелек»?

– Дык, кажись, вроде как не было ничего такого.

– Ну вот, все понятно. Хоть на место возвращайся. Хотя нет, есть еще вопросик немаловажный. А скажите-ка, любезная Людмила Григорьевна, какую роль в вашей судьбе играло любовное, так сказать, чувство? К каким катастрофам и катаклизмам судьбы вашей, согласен, непростой, оно привело?

– Чаво, милый? Про любовь спрашиваешь? Так за Колькой Забронницким я замужем была. Только он того – пил да с алкашами страшными путаться. Никакой там любви такой и не было. С пьяным-то… А клизьмы мне только в больнице делали, когда придаток аппендицитный удаляли, а так я сама обхожусь. Свеклу вареную ем по-многу, она слабит.

– Вы слышали, господа, ест свеклу, причем вареную. А ведь только что, сказала, желудок не работает. Все-таки работает… Ага…

– А что, сынок, нельзя? Сказала чего не так?

– А я вас, родная моя, о любви и катаклизь… э-э-э… катаклизмах спрашивал, а вы куда от темы отошли? Весьма странный ответ, но продолжим. Так вот, был ли ваш возлюбленный похож на французского киноактера Алена нашего Делона?

– Да я, милок, только Рыбникова помню и еще этого, который полковника Исаева в Штирлице играл. Чапаева помню тоже, с артистом Бабочкиным. А этих иностранных – видать видывала, а так не знакома.

– Очень жаль, что не знакомы. Очень… Так вот, Николай, ваш возлюбленный супруг… Был ли он по вашему мнению наделен всей роскошью привлекательных черт, которые покоряют женщин и вызывают зависть у мужчин, простых смертных, некинофотогеничных?

– Ты чего, милай, спросил-то, про Кольку, что ли, иль про кого? На фотографии – рожа как рожа, а вот выпьет, так валенка прошлогоднего страшнее. Тока давно это было, не помню при Сталине или Хрущеве. Я уж про эти дела позабыла все давно.

– Однако… То есть, насколько все мы разобрались, половинки моста, соединившего однажды ваши с Николаем души и судьбы, давно уже разведены, словно на Неве в ночном Санкт-Петербурге, бывшем, к слову сказать, городе Ленинграде. И не одно уже суденышко, как я понимаю, прошло свободно между ними, не боясь уж более зацепиться ни мачтами, ни высокими дымящимися трубами за металлические балки и опоры. А каковы, осведомите нас, уважаемая, причины данного расхождения? Различие во взглядах или, скажем, появление в поле зрения того или другого, некого третьего лица?

– Никаких я лиц, милок, не вижу в поле, особенно зрения, но вот Колька-то мой… бывший, он видел мужиков каких-то, когда самогоном упивался. Токмо они зеленые были. Ну еще приходили всякие, собутыльники окаянные, и у них тоже не лица какие, а рожи опять же, одного от другого не отличишь. Синие прямо какие-то.

– Ах так вот оно что? Ошибка в выборе спутницы жизни ввиду принадлежности к иной ориентации, в смысле предпочтения пола. Однако, вот вы упомянули зеленых… почему зеленые… Синие опять же… Хотя взять морские оттенки – один переходит в другой. Ну что ж, к голубому эти цвета наиболее близки, как, скажем, эстонский и финский язык или опять же корейская и японская грамматика – весьма похожи. Вроде страны разные, а принцип схож. Вот и люди этих наций друг друга понимают лучше, чем остальные. Я не склонен в качестве серьезных аргументов приводить народные пословицы и поговорки, хотя появление их в народном устном творчестве несомненно имеет под собой твердую основу, поразительную народную наблюдательность, иронию, способность выделить главное и компактно выразить конкретное явление или закономерность двумя-тремя меткими словами, которые западают с первого же услышания в наши души, удивляют нас своей меткостью и лаконичностью. Я бы, возможно, вспомнил десятки подходящих вариантов, хотя именно в данный момент хочется привести в качестве примера лишь одну из наиболее популярных народных пословиц… К сожалению, ее можно понять и привратно, учитывая, ее прямой смысл, касающийся двух умственно отсталых, возможно приблизительно одинакового, в интеллектуальном смысле, уровня, людей, которые среди множества сограждан, скажем, толпы, находят или выделяют друг друга, причем, находясь на значительном расстоянии, чувствуют влечение, родство и т. д. И это психо-телепатическое явление весьма удивляет, поэтому и было замечено наблюдательным русским народом. В нашей же ситуации мы не касаемся темы умственных способностей и их различия у всех окружающих людей. Нас, пожалуй, интересует похожее явление, но связанное с невольным притяжением друг к другу внешне схожих фенотипов, например двух лиц мужского пола, имеющих в своих чертах очертания (простите, допустил невольный каламбур), напоминающие определенный предмет, например, прошлогодний валенок. Ну, какого он там цвета – зеленого или голубого, это, согласитесь, неважно. В результате таких психологических, малоизученных механизмов возникают новые союзы (кстати, в двух одинаковых валенках больше логики, чем в одном) и рушатся старые, как в случае с якобы потерпевшей нашей героиней и ее экс-супруга. Так вот, ваша честь, Марья Ивановна, и вы уважаемые присяжные заседатели, какие еще ассоциации может вызвать в женщине, потерявшей мужа, тот любой случайный прохожий, вид которого напоминает любого из тех виновников, ради которых любимый человек изменил своим брачным клятвам? Только негатив! Только минус! Зверь, насильник, чудовище, и он непременно из того же клана. Потенциальный враг. И это лицо, как и те уже знакомые, теоретически тоже способно было бы своей притягательной, ввиду похожести на прошлогодний валенок, внешности, таким же образом уничтожить брак, даже если он уже не подлежит восстановлению – именно эти мысли сверлят седую голову нашей с вами потерпевшей. И пусть уже все позади, брак уже разбит другим валенком… э-э-э… лицом, а не этим невинным, ничего не подозревающим. Все равно – негатив. Поэтому я лично с одной стороны понимаю, почему невинная шутка моего подзащитного вызвала такой нездоровый, я бы сказал, взрыв эмоций и возможно потрясение. Но мог ли знать об этом ни в чем невиновный человек, пострадавший от страстей нездоровых, не им навеянных, чужих. Да, согласен, некоторые мимические возможности мышц лица могут изменить внешний вид человека в сторону того или иного фенотипа, даже предмета, например, того, который так притягателен бывшему супругу госпожи Сидоровой и ставший таким ненавистным ей, то есть присутствующей здесь и называющей себя потерпевшей стороне. Но ведь какой-либо опасности появление этого похожего лица уже не могло бы представлять браку, которого уже нет и в помине. Это все равно, что иметь печальный опыт заболевания малярией, получив его в результате укуса малярийного комара в какой-нибудь Африке и, простите, перепугаться, увидев случайно невинное насекомое наших широт – комара банального, вовсе не переносчика заразы, только за то, что он чем-то напоминает прошлогодний ва…, простите, напоминает, то есть, комара малярийного, своего далекого, десятая вода на киселе, родственника. У меня все, господа.

Одобрительный шумок прошел по залу и после этого выступления. Захар Глебович вернулся к своему месту и в прямом смысле плюхнулся на стул. Нельзя сказать, что на лице его была торжествующая улыбка, но нечто подобное все же исходило от него, запыхавшегося, раскрасневшегося, чуть задыхающегося от некоторой гипервентиляции, устало развалившегося на стуле и, несомненно, довольного своей речью. Константин Несторович не взглянул на друга, не прошептал вслух ни одной колкости, но демонстративно чуть отодвинул стул. Его губы, однако, шевелились. Он, видимо, критиковал речь приятеля, но как-то мысленно, а не вслух. И даже представил, как после этой неслышимой критики защитничек поймет, что вся его речь – блеф, чушь, ерунда. Но адвокат действительно не слышал никаких слов – кто ж их услышит – и даже не замечал этого легкого движения губ соседа.

Вскоре был заслушан также свидетель – небольшого роста лысоватый старичок, аккуратный, подтянутый и интеллигентный. Назвался он Семеном Михайловичем Сундуковым.

– Уважаемый суд и присутствующие здесь. Вот что, как свидетель преступления, я хотел сообщить. Если бы наши лучшие друзья – домашние животные, в частности четвероногие представители семейства лающих, не имели бы врожденной физиологической потребности в посещении территорий, оснащенных либо искусственными предметами определенной конфигурации, как, к примеру, столбики, углы, заборы и т. п., либо естественными представителями лесо-парковой флоры, то есть созданными самой природой, удобными для удовлетворения этих самых потребностей наших четвероногих друзей, я имею ввиду те виды растений, что имеют приличных размеров стволы, то здесь, в этом зале не присутствовал бы в качестве свидетеля человек, речь которого в данный момент вы слышите, голос, что отражается от этих стен и проникает в ваши уши, а возможно и сердца. Но четвероногий друг этого человека, как впрочем и любое другое четвероногое существо из семейства лающих, не может пользоваться теми канализационными системами, коими оснащены наши с вами современные жилища, и посему хозяин этого симпатичного существа, а это, как вы изволили уже догадаться, я – ваш покорный слуга, вынужден по нескольку раз в день в нашем сквере удовлетворять потребности своего друга, признаюсь, не только в целях благополучия и здоровья животного, но и с целью предупреждения определенных неприятных последствий, связанных с упорным отрицанием данным представителем фауны необходимости пользоваться современными средствами удаления продуктов жизнедеятельности из квартир и транспортировки их с помощью потоков воды в определенные места их переработки через канализационные устройства современного типа, изобретенные, возможно, более ста лет назад, и до сих пор работающие в основном по старому принципу и рассчитанные на пользование ими существами нам с вами подобными, за редким исключением, когда хозяева квартир многоэтажных домов путем кропотливого труда и сложнейших тренировок, используя даже научные труды нашего замечательного физиолога Павлова, ныне покойного, добиваются от своих четвероногих друзей, не только собак, но и даже кошек, таких удивительных результатов, что пользование животным вышеупомянутого канализационного приспособления становится, представьте, возможным. Не правда ли, удивительно? Однако ж мои собственные занятия с четвероногим моим другом отнюдь не сосредоточены на воспитании в нем правил гигиены, присущих нам с вами, а, будучи человеком немолодым и, признаюсь, консервативным, я упорно поддерживаю давнюю традицию, посещая с моим единственным другом Шариком ежедневно территории, оснащенные либо искусственными… Впрочем об этом мы с вами уже говорили. Сам я, имея потребность в движениях и пользуясь случаем, получаю лично для себя так необходимую в моем возрасте зарядку и поэтому с возвращением в наши Палестины, находящиеся на пятом этаже, как правило не имею привычки спешить, а наоборот углубляюсь еще дальше в чащу сквера, двигаюсь, делаю гимнастику. Однако и останавливаться весьма часто приходится, ввиду особых нюхательных способностей моего пса Шарика, как, впрочем, и любой другой собаки, останавливающейся у каждого деревца, где до него справляло свои надобности родственное четвероногое существо, скорее всего не женского, противоположного Шарику или другому псу, пола, так как последние совершают физиологические акты, не нуждаясь обязательно в территориях, оснащенных… Впрочем, перейдем к нашей теме. В этот день, о котором идет речь, светило необычайным светом солнце, отражаясь и в пожелтевших, и еще зеленых листьях, и даже немало грея части моей облысевшей головы, ибо я забыл в тот день дома свою шляпу, оставив ее одиноко висеть на гвозде, вбитом в стену моей скромной прихожей. Мой пес Шарик по выше указанным причинам был в очередной раз заинтересован и остановлен неким запахом, исходившим от нижней части ствола дерева, которое у нас именуется березой, а латинского названия этого представителя флоры я, к сожалению, еще не нашел в словарях. Так вот, это обстоятельство послужило причиной также и моей, в частности, остановки, незапланированной мной самим, но предугаданной заранее, почти закономерной, учитывая характер и интересы моего четвероногого спутника. Будучи знатоком и любителем птичьего пения, присев на пенек, конечно предварительно постелив полиэтиленовый пакет, специально на этот случай всегда хранящийся в кармане моего демисезонного пальто, я не мог ни обратить внимание на протяжный резкий звук, раздавшийся неожиданно где-то вдалеке за чащей белых березок и прочих лиственных деревьев, которые заслоняли местонахождение источника звука. В ту же секунду в моем сознании пронеслись десятки различных вариантов пернатых, которые могли бы издавать достаточно резкий и громкий по объему крик, но в этом ряду если и попадались некоторые представители крупных пород крылатых наших братьев, то однакож их отнюдь нельзя было бы назвать типичными представителями здешних мест, и я, к своему глубокому сожалению, вынужден был мысленно вычеркнуть практически всех пернатых из своего воображаемого списка. Не скрою, я тотчас обратился к остальной части фауны, и быстренько представил сонм возможных зверей и домашних животных, способных издавать подобный звуковой эффект, но, увы, удовлетворения сиим попыткам объяснить загадочный звуковой феномен, прибегая к своей эрудиции, я не смог получить и в этот раз. Более того, признаюсь, друзья мои, это обстоятельство, то есть не собственно сам звук, его окраска и сила, а ощущение некой ограниченности своих собственных познаний, я бы сказал интеллекта, вызвали у меня в душе нечто, похожее на досаду, даже депрессию, желание срочно или бросить все, опустить руки или углубиться в книги, читать, искать, не выходить из библиотек – надеюсь вы понимаете мое состояние. Хотя сверлило в голове и одно предположение, но я его по тем же географическим причинам отбросил. Нет, подумал, не должно быть в наших краях ни диких, ни домашних ослов, способных издавать подобный зов, например, чтобы быть услышанными своими возлюбленными ослихами из соседних аулов во время весеннего гормонального, так сказать, бунта или в периоды полнолуния, а также в случае какого-либо непристойного физического насилия над животным – такое случается там, в полудиких горных районах южных бывших республик, где злых шутников хватает. Вот и сейчас, как только закончится судебный процесс, куда я был любезно приглашен, ни минуты не теряя, брошусь в первый же троллейбус и отправлюсь в нашу центральную библиотеку имени писателя Добролюбова, чтобы… Эта фамилия, кстати, мне лично весьма симпатична, ибо в ней заключено… что? А вот что – любовь, и добро. Любящий добро. Это мое личное наблюдение. Я, конечно, мог бы назвать это чуть-ли не открытием – мне ведь предлагали в свое время некоторые… но это так, не имеет значения, ведь я человек, остающийся на земле, скромный ее квартиросъемщик. Не гонюсь за славой, титулами. Скромность, возможно, – моя проблема, но что поделаешь. Увы, более скромного, чем ваш покорный слуга, найти вряд ли уже в этом сумасшедшем современном мире кому-либо удастся, ибо… Простите, именно сейчас мне нужно принять лекарство… Да в общем-то я и так, типа, закончил. Вот, видите, голова слегка разболелась. Я ведь, признаюсь вам… Я, как Юрий Гагарин… то есть, о чем это я… Ах, да. Я, как Федор Михалыч, тем же недугом страдаю. Думаю, пройдет. Но если что, ежели вдруг приступ начнется, будьте так любезны, удалите из ротовой полости в первую очередь мои вставные зубы. Это не продлится долго. Скорую вызывать не обязательно. Я обычно через полчаса почти в порядке. Нет, нет, кажется, пронесло.

Усиливший позиции обвинительной стороны старичок умолк. Но его взгляд напряженно искал предмет сосредоточения и, наконец успокоился, найдя лениво летающую по залу судебного заседания жирную муху, что, видимо, смогло отвлечь его от каких-то неожиданно появившихся в сознании смутных и тревожных мыслей. Глаза при этом, и даже голова, не могли оставаться спокойно на месте, а двигались, как будто были привязаны невидимой нитью к мухе, например, к задней ее лапке. Чем-то старичок также напоминал любителя запускать бумажных змеев или конструктора летающих моделей самолетов – тех, которыми можно управлять с помощью радиоприбора с земли и заставлять их делать разнообразные летательные фокусы, чуть ли не мертвые петли. Понятно, что стоящий внизу хозяин модели при этом должен неотрывно следить за движением самолетика.

Поблагодарив приятной и благодарной улыбкой свидетеля, прокурор Беляев решил повернуть в сторону своего коллеги адвоката сверкающие от предчувствия победы очи, а улыбку приятную при этом предварительно поменял на надменную. Но дотошный адвокат, привстав, уже требовал уточнений и ответов на некоторые вопросы.

– «По волне моей памяти»… Да, кажется был такой диск, – начал защитник Захар Глебович Цветков, когда ему снова предоставили слово, чтобы опросить свидетеля. – Удачная по тем временам работа композитора Тухманова. Да-с. Океан нашей памяти – о, чего там только нет, Все мы про это знаем. Целые острова и островки. Мы их храним, оберегаем. Но иногда, представьте, забываем об их существовании. И лишь случайно наши бригантины заносит попутным ветром или той самой волной снова к этим чудным берегам. Где вы – зеленые, ярко освещенные солнцем строва-мелодии? Нет, надо чаще пытаться вспоминать о них, посещать эти неповторимые места. К счастью они нет-нет да и появляются на гладком лазурном горизонте океана нашей памяти, и с ними на некоторое время мы словно возвращаемся в какие-то славные и добрые времена своей жизни. Есть, конечно и суровые скалистые архипелаги. Это тоже нужно нам, ибо трудные периоды жизни всегда соприкасаются с чем-то хорошим. И я хочу подчеркнуть, что это одна из удивительнийших тайн нашей жизни – возможность еще и еще раз ощутить забытое, но дорогое, потерянное навсегда именно через эти островки нашей памяти, где звучат еще и еще любимые мелодии детства, юности, молодости. Мелодии наших родных и близких. Мелодии различных периодов нашей жизни. Мелодии прошедшей эпохи.

Так вот, будьте любезны, уважаемый свидетель, ответить на следующий вопросик. А не найдется ли островка в океане вашей памяти, населенного мелодиями любви и муки, измены и ревности, всего того, что присутствует в любом томике стихов лирического поэта, в любой долгоиграющей пластинке с записью того или иного популярного артиста – исполнителя той же романтической или, скажем, бардовской песни, причем, это может быть и мужчина-бард, показывающий творчеством свое мужское восприятие жизни через призму любовных отношений, нередко даже пытающийся войти в образ противоположный, искусственно деполяризуя свое я и как бы в порядке эксперимента, временно, конечно, выставляя в каком-то отдельно взятом своем произведении себя в роли лица иного, чем это подтверждается свидетельством о рождении и паспортом. Но я не о них, мужчинах, ибо творцом поэзии или иного, например, какого-либо музыкального жанра, почему бы нет, может оказаться и то самое иное, чем мы, уважаемый, с вами, существо, то есть собственно женщина – ведь не так уж редко в нашем, многокультурном государстве встречается присутствие творцов культуры, с самого своего рождения являющихся настоящими, а не мнимыми, представительницами слабой половины человечества. Так вот, ежели этот остров, омываемый океаном вашей памяти или вашего, как вы изволили выразиться, интеллекта, разделен бурной речушкой, наполненной прохладной, почти ледяной водой, на две, очевидно неравные, но половины, то позвольте попросить вас, нарушив, возможно, какие-то островитянские вами изданные законы, тайно или явно – как хотите – посетить ту самую половину, где обитатели острова каждое утро вместо флага возносят к небу ту или иную часть нижнего своего туалета, дабы другой половине дать понять, кому эта более цветущая и благоухающая часть острова отдана, и таким образом воспрепятствовать попыткам проникновения лиц иного лагеря на свою территорию. Но ведь у вас-то самого есть право. Вы бог, вы царь, вы, наконец, хозяин острова, вы можете пользоваться запретной половиной, прошу прощения, даже как гаремом, стоит вам захотеть. Так что, попрошу быстренько отыскать остров и зайти на соответствующую половину. И вот вы уже там, среди пальм, растущих из песка, и бамбуковых хижин, кое-как сплетенных нежными, непривычными к строительству, женскими руками. Зато ухоженные цветочные клумбы и палисадники вокруг них безупречны. А где харчевня? Да вон она, там стоит, обмазанная белой глиной и известкой, скрывающая своих посетительниц от жаркого палящего солнца шапкой тропического тростника. Простые кушанья, дымящиеся в котлах, вот-вот готовые к тому, чтобы напоить и накормить. Своим видом и запахом они раздражают ваши чувствительные органы. Присядьте, вам можно, вас женщины обслужат как гостя и как хозяина, нальют холодного вина, накормят. А ведь вы помните, другим мужчинам не дано это узреть и вкусить. Но вот и она – влюбчивая девчушка из харчевни, а вот и он гвоздь на стене, куда вы небрежно повесите свой плащ или, если хотите, демисезонное ваше пальто. А чуть позже вы, извиняюсь, потный от жары, вина и обильной пищи, уходите, оставив по понятным причинам свой ненужный в этом климате плащ, оставив его висеть на том самом ржавом гвозде, который, согласитесь, чем-то напоминает тот ваш гвоздь, вбитый когда-то в стену упомянутой вами прихожей, находящейся в квартире на пятом этаже, прикрытый оставленной вами шляпой в тот самый злополучный день, к которому это заседание имеет непосредственное отношение. Неправда ли похожая история? Нет, нет, мы еще не оставили остров вашей памяти, ту самую, всю в цветах, ее половину, с возвышающейся на пригорке белой таверной или, как у поэтессы, харчевней, с ее непрочной глиняной стеной, в которую поразительно схожим образом вбит до боли похожий ржавый гвоздь, с чем-то висящем на нем. А что же девчушка, влюбившаяся в вас, надменного, довольного, сопящего от переизбытка в чреве обильных яств? Где уж ему, такому, разглядеть эту тихую мечтательную грусть почти детских глаз, этот нежный, как у младенца, румянец на щеках. И он лениво уходит, не поблагодарив преданных женщин и не заметив колыхания почти детской груди самой молодой из них. Что остается этому невинному существу? Лишь тихое тайное чувство, скрываемое от других, и напоминающий о нем, то есть о вас, предмет, висящий на гвозде. Ну, конечно, вы, хозяин острова и владелец всего океана своей памяти, помните и пропажу плаща, и гвоздь, заменивший неприхотливой девчонке эту грубую черную ткань, и отверстие, оставшееся от гвоздя, заменившее ржавый кусок железа, штукатурка и кисть маляра… Нет, не буду продолжать, ибо слезы подступают, а наше здесь времяпровождение, не является душевно-творческим процессом. Это, как вы понимаете, уважаемый свидетель и все здесь присутствующие, процесс иного рода – судебный. Итак, с этого сказочного, соблазнительного во всех отношениях острова вашей памяти, мы возвращаемся… Нет, не надейтесь, не сюда в зал заседаний мы приземлимся, пролетев на небольшом самолете тысячи миль над бурным морем ваших воспоминаний, оставляя внизу за собой и другие, прочие отдельные острова и целые архипелаги, а попадаем мы, пройдя этот путь, в вашу прихожую, с цветастыми старомодными и просто откровенно старыми, исцарапанными собачьими когтями обоями. И вот, что вырисовывается. Однажды, оставив в очередной раз ваш райский остров, вы садитесь, скажем, в тот же аэроплан и спокойно улетаете, ну, конечно, забыв, как всегда, плащ, напевая во время полета песенку известную людям вашего поколения, а ныне слегка подзабытую: «все выше, и выше, и выше» и так далее. Вы знаете, есть у вас и другие, более суровые острова в океане вашей памяти, далекие от любовной лирики. И там обитают уже не какие-нибудь смазливые островитянки. Там живут люди серьезные. Да вот, например, тот голый, холодный, скалистый, с летной площадкой по середине остров. Он населен летчиками-героями. Кожные шлемы, защитные очки, теплые куртки. Может быть там вы берете свой, как когда-то говорили в народе, ероплан? Летаете на нем в рай, сравнивая суровый и холодный, лишенный не только пальм, но даже простых деревьев, остров-аэродром с этим тропическим чудом. И однажды вас захватила одна безумная мысль. Вы, вдруг вникнув в смысл напеваемой вами песни – помните, «мы рождены, чтоб сказку сделать былью..» и так далее, решили проблему своего я, вы поняли причину своего появления на свет. Допустим, не вы один, не важно. Как и другие, вы решаете перенести то, что воображаемо, сказочное, в свой реальный мир, то есть действительно сделать сказку былью. Естественно, выбираете то самое лучшее, что у вас есть в памяти – остров с таверной. Именно это вы решаете взять с собой. Но как? Теперь, внимание! Не потому ли, в вашей обшарпанной прихожей вдруг в стене появляется гвоздь? А в один прекрасный день вы вешаете на него шляпу и уходите. Прогуливаясь с вашим четвероногим другом по темным, пахучим аллеям сквера, и, тогда, вдруг, ощутив кожей своей непокрытой головы теплые лучи солнца, вы ведь не могли не улететь… Нет, господа, не было причины возвращаться на тропический остров своей памяти, больно уж далековато. Ведь плащ, то есть, в данном случае шляпа, осталась висеть на реальном другом острове – в прихожей пятиэтажного дома. Ваше воображение не могло ни представить грустных очей и розового от любовного переживания личика молодой девушки, увезенной вами с острова вашей памяти и помещенной вашим же воображением, допустим, на кухню собственной квартиры. Ориентируясь на эту сказочку, песенку или стишок, как хотите, вы, якобы забыв шляпу висящей на гвозде, в тот день ушли молча, сурово, оставив со своей грустью девчушку из харчевни, в данном случае под харчевней мы подразумеваем, скажем, кухню. Вот девчушка периодически оставляет мытье посуды, идет в прихожую и грустными, блестящими глазами смотрит на черный головной убор, висящий на ржавом гвозде. Блеск печали наполняет ее глаза. Эту картину вы воображаете, находясь в сквере и получив возможность поразмыслить и помечтать. Возможно, такая власть над невинным существом, героиней чужого произведения, дает вам больше, чем обычное сладкое чувство. Ведь есть по крайней мере гвоздь, а это уже нечто осязаемое. Да, могла бы быть девушка – это сложнее. Но вот гвоздь – его не так-то просто выдрать из стены, и есть шляпа, наконец, есть вы сам. Значит, есть и она – девушка, но увидеть ее способны лишь вы один, а нам другим не дано. Нет воды в реке, но есть лодка и она плывет. Это как Венера Милосская. Вроде рук нет. Но мы их всегда можем вернуть ей, используя свое воображение. И если бы управдом с участковым взломали ту дверь, то никакого физического лица, тем более женского пола, они бы не обнаружили в квартире на пятом этаже. А гвоздь, представьте, увидели бы в стене. И шляпу спокойно висящую на нем, выполняющую роль плаща. Не правда ли удивительно? А не испытываете ли вы, уважаемый свидетель, в такие минуты в некотором роде нечто большее, чем невинное чувство. Я не имею ввиду в прямом смысле ощущения так называемого оргазма, но чего-то подобного патологического, скажем так. Не удивлюсь. Итак, господа, не означает ли мною выше изложенное того, что у нас появились все основания подвергнуть сомнениям показания этого свидетеля. Как становится понятным, мир одинокого этого человека давно уже не ощущает границ между сказкой и реальностью и потому…

– Позвольте, – раздался гневный голос прокурора Константина Несторовича, – я мог бы в какой-то степени даже согласиться с теорией моего коллеги, но только в том случае, если он ответит на один вопрос. Уж ежели сказку делать былью, то какова на ваш взгляд, господин адвокат, причина того факта, что будучи владельцем и шляпы и пальто, свидетель выбирает первый предмет и оставляет его в своей прихожей вопреки задуманному по сценарию известного поющего поэта-женщины, плаща. Обратите внимание, как теряется романтизм задуманной художником цепочки событий, если мы изменим звенья следующим образом: объект мужского рода-его шляпа-гвоздь-дыра от гвоздя-пустая стена и так далее. Вы заметили, как много пропадает при такой раскладке? Согласен, демисезонное пальто уважаемого свидетеля в некотором роде отличается от классического плаща, например, типа болонья. Однако же различие этих двух предметов между собой неизмеримо меньше, чем разница любого из них с головным убором, возможно, действительно случайно оставленного в прихожей ввиду… ввиду… некоторой рассеянности…

– Вот, – вскричал Захар Глебович, – именно рассеянность. Еще и это. Но я вам отвечу и на ваш вопрос. И не только вам, но и всем присутствующим, что этому изменению в сценарии есть четко обоснованная причина. А заключается она в том, что свидетелю, отправившемуся с четвероногим другом на прогулку, понадобились по крайней мере две вещи. Во-первых, это незаменимый в таких ситуациях предмет номер один. Какой? Поясняю. По той или иной причине путнику, особенно пожилому, необходимо остановиться в пути, присесть на… Так вот, на что? Да-с, на пенек, именно. Как нам поведал и сам свидетель. Но не подумайте, что речь идет о том, чтобы взять пенек с собой из дома. Я пока еще не о том предмете. Тут речь идет о настоящем пне, иным сполна заменяющем привычные нам стулья и табуретки в местах прогулок, в лесу и так далее. Возможно поверхность этой оставшейся части дерева неделями не просыхает от периодического попадания атмосферных осадков. Возможно еще, что корни этого природного стула вполне способны впитывать и поднимать наверх влагу из недр земли. Допускаю и другое, как, например, воздействие извне некого живого существа. Ну, к примеру, мало контролируемая свое физиологическое поведение сорока или какая-нибудь другая птица, пролетая, не задумывается над тем, что она творит и, особенно, где, в каком месте, то есть когда движется над тем или иным объектом. Не забыли ли вы, уважаемые члены суда и присутствующие здесь господа, что наш свидетель сел-таки на остатки того, что когда-то именовалось деревом? Но будет ли ныне малообеспеченный, находящийся на заслуженном отдыхе, человек рисковать и подвергать, думаю, недешевый предмет одежды испытанию на прочность и способность или неспособность отторжения различных веществ, как органического, так и иного происхождения. Да, я вижу, иные, те, кто внимательно слушали выступление свидетеля, уже поняли смысл моих слов. Речь, действительно идет о том, что в качестве профилактической защиты ткани своего демисезонного пальто от выше перечисленных неблагоприятных воздействий свидетель выбрал наиболее удобное средство – постелил, возможно не новый, использованный ранее, например, для покупки хлебобулочных изделий, полиэтиленовый пакет. Это и есть тот первый необходимый предмет.

В зале раздался ропот и даже гул.

– Минуточку, прошу тишины. А теперь второй предмет, который понадобился свидетелю… Нет, кто там опять про пень? Это мы уже прошли. Этот же, я вам скажу, нечто, что является частью целого и есть ни что иное, как… место для хранения первого предмета, а именно часть того самого демисезонного пальто, так похожего на плащ, в частности один из его так называемых карманов. Вполне допускаю, что если бы свидетеля интересовали нетрадиционные и неклассические виды одежды, и он выбрал бы, так сказать, бескар-манную модель пальто, – уж не знаю, шьют ли такие, – то вполне возможно, что лучи солнца в тот день не смогли бы сосчитать количества оставшихся волос на голове отдыхающего в сквере пожилого владельца четвероногого животного, а гвоздю в прихожей пятиэтажного дома пришлось бы изрядно попотеть, удерживая более тяжелый, чем какая-то там шляпа, предмет одежды. Однако, пальто этого господина, вопреки выше сказанному, все-таки может похвастаться наличием у себя такой роскоши, как карманы, да еще и с полиэтиленовым предметом в одном из них, и потому-то оно и отправилось с хозяином на прогулку. Ну и, опять же, согласитесь, даже при желании, хранение полиэтиленовых пакетов в шляпах – вещь весьма неудобная и нетрадиционна тем более. Что же решает свидетель? А он решает откорректировать сказку под данную ситуацию, что в результате было ошибочно принято господином прокурором как противоречащий моим доводам факт. Так вот, сказка и быль, воображаемое и реальное. Крик дикого осла или писк тушканчика. Голос женщины, зовущий о помощи, или воображаемый звук из какого-то нематериального мира. И как же изволите относиться к показаниям такого свидетеля? Примем таковыми или все-таки будем учитывать особенности его внутреннего мира, возраст и так далее, поскольку он давно уже не живет с нами рядом, а одной, так сказать, ногой – как минимум одной, в ином, придуманном им самим и навеянном впечатлениями от всего того, что живет на островах его памяти среди океана эмоций и чувств, в том числе и на том пальмовом острове стихов и песен поэтесс и авторов-исполнителей женского происхождения типа той самой романтической баллады о любви, плаще, гвозде и так далее. Так что, уважаемый свидетель, вы скажете на это?

Движения головы и глаз старика остановились, то ли потому, что муха присела отдохнуть на провод лампочки, то ли в связи с необходимостью отреагировать на вопрос защитника.

– Я, милейший, извиняюсь, но не могли бы вы повторить свой вопросик?

– Извольте, но я повторю его вкратце. Не ослышались ли вы, уважаемый свидетель, в ту злополучную пятницу, отдыхая по прихоти своего четвероного друга? Задумались может о чем, представили что-нибудь?

– Так всяко, молодой человек, бывает, у нашего седовласого поколения. Доживите до моих годов, узнаете, что по чем, будете на жизнь смотреть другими глазами, слушать ее звуки другими ушами, осязать ее запахи другими ноздрями, жевать пищу другими зубами и, пожалуй… Надо подумать, что еще…

– Спасибо, достаточно. Ну что ж, свою версию я из разряда гипотез исключаю и перевожу в ряд доказательств невиновности моего подзащитного. Благодарю вас.

Константин Несторович не удержался и тихонько бросил усевшемуся на место коллеге:

– Экий вы, братец, право…

– Что, что? Договаривайте. Знаю, что вы подумали. Ладно, я вам потом отвечу. Подождите, о чем там Мариванна?

– Слушать надо, а не увлекаться своими успехами. Перерыв, сказала. Удаляемся.

Удалившись, вся троица направилась в кабинет судьи Ульяновой. Чуть успели устроиться по местам, как Марья Ивановна вдруг вскочила снова:

– Подождите меня, мальчики. Мне надо… Мне за бумагой одной нужно сходить.

Как только дверь захлопнулась, друзья сидели несколько секунд тихо, потом как будто стали вдруг трястись их плечи и затылки. Взглянув друг на друга, они не удержались и прыснули.

– В туалет пошла. Ха-ха…

– Точно. Пописать. Ой, умру…

– За бумагой…

– Туалетной… Г-г-г…

Когда дверь снова открылась, то Марья Ивановна не заметила на лицах наших друзей ни малейших признаков только что нахлынувшей волны веселья.

– Проголодались, наверно? Хотите печенья, мальчики? Я сама испекла, у меня ведь, представьте, кулинарный талант недавно открылся. Приснился как-то ночью сон один. Но это неважно, это так…

– Ой, нет, расскажите, расскажите, Мариванна. Так интересно! – наперебой заверещали адвокат с прокурором.

– Ну хорошо, хорошо, успокойтесь. Странно все было в том сне. В темной моей комнате вдруг стало все видимым и каким-то объемным, а на столе откуда-то взялся огромный торт, в который свечей было натыкано немерено – прямо лес.

– Сквер, – хихикнул Захар Глебович, а Константин Несторович тут же строго цыкнул на него.

– Так вот… А я одна, ни гостей, ни своих, никого рядом. Спички ищу, чтобы свечи зажечь – нет спичек. Где зажигалка? Нет, я ведь некурящая. Вдруг, смотрю, в темном уголочке что-то светится, подошла ближе – сверчок на полу. Я ему, мол, милый, дай огоньку, свечи нужно зажечь. А он мне человеческим голосом, типа, рано тебе еще, Машенька. Этого торта нет пока в твоей жизни, но он будет обязательно. Успеешь зажечь эти свечи. И тогда сбудется сон, будет у тебя однажды на столе торт в сто свечей, и ты сама его испечешь. Учись кулинарному искусству и бойся столовских котлет с макаронами и подозрительной подливкой. Я ему: как же это ты, сверчок, говоришь человеческим голосом? И почему я должна тебе верить? Ведь я так люблю котлеты с макаронами и с подливкой, именно столовские, а не домашние. А он: я, деточка, не сверчок, я дедушка твой и пришел, чтобы сказать тебе, Машенька: не юриспруденцией единой жив человек, ему еще надо хорошо питаться приготовленной самим собой пищей. Готовь и угощай других. А я, – говорит, – мол, тогда два года назад вовсе не от инфаркта скончался, а от пищевого отравления, но меня не вскрывали ввиду преклонного возраста. Отравился я после посещения столовой номер семь, что находится на углу Краснова и Дзержинского. Вот такой сон удивительный. Цветной, кстати. Так, что я теперь вовсю готовлю и даже пеку сладости каждое воскресенье. Скоро вы убедитесь. Пальчики оближете. Вот угощайтесь. Там в термосе кофе. Только у меня всего лишь один лишний стакан. И вот еще крышечка от термоса, из нее тоже можно пить.

– Мариванна, а можно я прямо из термоса буду пить, и тогда мы избавимся от решения этой ненужной нам проблемы? – спросил находчивый адвокат Захар Глебович.

– Нет, можно лучше я? – вскричал Константин Несторович, – Я ведь… я ведь… когда-то на трубе учился играть и…

– Ну и что, причем тут, Костя, труба?

– Так ведь, согласитесь, перед началом исполнения того или иного произведения, в особенности классического, каждый музыкальный инструмент требует принятия определенного положения тела, рук, головы и так далее. Это не только традиция и даже важно не в целях достижения наиболее оптимального творческого результата, но необходимо с эргономической точки зрения, дабы предупредить появление различного рода растяжений связок и вообще в целях профилактики любых других мышечно-суставных заболеваний. В свое время я учился игре на горне, и, ссылаясь на мнение своих товарищей, даже учителей, могу сказать, что добился высоких результатов. Прекрасно справлялся с различными, даже сложными, партиями, например, подъем, тревога, отбой, вынос знамени. Но, как видите, судьба решила направить мою скромную лодку в русло юриспруденции, и здесь, как вы изволите видеть, я в данный момент и нахожусь. Что касается трубы, то это дело я всегда буду помнить, как светлое пятно моей юности, и всякий раз, когда появляется возможность, стараюсь, например, напитки употреблять соответствующим образом, минуя их временное, ненужное перемещение из общего сосуда в индивидуальный, например, стакан, и при этом физиологическом акте я, по старой привычке, принимаю позу горниста. Наливайте себе, и я скоро вам покажу эту позу.

Ловкие руки судьи Ульяновой быстро разлили кофе в стакан Захару Глебовичу и в крышечку от термоса себе, разложили салфетки, разделили на троих печенье и, наконец, остатки кофе вместе с термосом были вручены прокурору Константину Несторовичу.

– Вот смотрите. Сначала я встаю вот так – прямо, ноги вместе. Левую руку прикладываю к талии, обхватив ее боковую часть так, что спереди у меня оказываются все от первого по четвертый пальцы, а отстраненный большой палец остается вот так сзади. Локоть согнутой левой руки отводится в сторону на уровень воображаемой поперечной оси тела, как если бы ею пришлось проколоть обе почки одновременно. Затем голова запрокидывается назад, но не резко до упора, а всего лишь на 25 градусов. Термос, то есть горн, с самого начала находится в правой опущенной вдоль тела руке. Вот так бы надо… Но именно здесь начинаются проблемы, если вместо горна в вашей правой руке оказывается аналогичный продолговатый предмет, но заполненный некоторым количеством жидкости, особенно в максимальном объеме. Мы не можем в этом случае позволить себе держать данный сосуд внизу в горизонтальном положении, как это принято в случае с музыкальным инструментом, типа горн. И как бы наша душа ни сопротивлялась этому, приходится идти на поводу у физики и учитывать ее законы. Однако максимально можно добиться желаемого компромисса, если использовать возможности суставов кисти и еще согрешить, незаметно согнув руку в локтевом суставе. В таком случае при всей относительной видимости вниз опущенной руки, положение сосуда резко изменяется в сторону вертикального, и чем меньше в нем жидкости, тем менее требуется это небольшое отклонение от правил положения горниста во время игры. Только после некоторой фиксации этой позы термос плавным круговым движением подносится к губам, причем, когда поднимается рука, первые 90 градусов она это делает почти по аналогии с циркулем, центральной частью которого является пока только плечевой сустав, а далее движение руки с горном сокращается, почти не вознося его выше уровня ротовой полости. То есть на последнем этапе центральной частью воображаемого циркуля становится как бы только локтевой сустав, а плечо остается поднятым до мысленной отметки 90 градусов и зафиксированным в таком положении. Последнее не означает какого-либо перенапряжения мышц, все необходимо проделывать с легкостью и плавно. Ну а далее, к сожалению, пути того и другого процесса, то есть физиологического и творческого актов, расходятся соответствующим образом. Итак, показываю полностью, с самого начала… О, вот это кофе! Гм… Прекрасно, недурно, Мариванна, очень грамотно в смысле концентрации сахара в напитке. Приятная, щекочущая небо, сладковатая горьковатость, не слишком обжигающая температура жидкости и отнюдь не остывший безнадежно кофе. А печенье… О! Божественно, фантастика. Прямо тает на кончике языка. Это не талант, это дар божий. Поздравляю вас.

– И я, Мариванна, тоже присоединяюсь к мнению Константина Несторовича. Во, смотрите, как он удивлен – представьте, я – и вдруг с ним согласен…

– Ой, ой, согласен… да это вы просто… Ладно, ладно, молчу. Опять, скажете, комара на стене рассматривали…

– Нет уж, это вы с вашим графином на столе…

– Какой графин, какой комар, ничего не понимаю. Хватит вам, мальчики, ссориться. Мы о заседании даже не вспомнили, а перерыв кончается. Вот что, дело, конечно, запутанное, неприятное. А мне, представьте, всех их жалко. Хочется, чтобы плохие исправились, хорошие простили плохих. Иногда эти законы душат, стоят у меня в глотке. Все ими можно объяснить и доказать, но в душе я чувствую, что на каждого преступника нужно свои законы издавать, а иначе все равно это не будет справедливо на все сто.

– А давайте тогда придумаем такой укол, чтобы виновный в преступлении покинул наш с вами несовершенный и запутанный мир на пять минут всего, а потом чтобы специальные врачи его откачали и…

– Ну, вы, Захар Глебович, милостивый государь, загнули, однако. Утопленник он что ли, чтобы его откачивать-то?

– Позвольте, Костантин Несторович, довести мою мысль до конца. Если я и выражаюсь, на ваш взгляд, несколько ненаучно, то это не доказывает моего незнания, например наличия такого понятия, как реанимирование, а лишь подчеркивает мои поэтические наклонности и желание иной раз выразить свою мысль иначе, чем это принято. Так вот, Мариванна, смотрите, вот он умирает, так сказать, находится временно в состоянии клинической смерти. Боже как скучно – клиническая смерть… Да тут поэту… Ну хорошо, хорошо, клиническая смерть, оставим эту пресную медицинскую терминологию, бог с ней. О, эти какие-нибудь пять минут-четверть часа – для современной медицины пустяк, оживят. А в то же время там, вне пределов нашего физического мира нет ни стенных, ни даже простейших песочных часов. Там сам господь скажет свое слово, свершит, не торопясь, суд так справедливо, что ни один самый мелкий плюс или минус не будет оставлен без внимания. И нам, здесь поджидающим, не придется держать в тисках законов свои головы, думать и сомневаться в правильности нами же выбранных решений. Вернется этот человек, проснется, так сказать, и… Даже не знаю, каким же он вернется. Другим – да, но ведь не ангелом-же, верно? Но зато он поймет, как в нашем мире себя надо вести, и его можно отпустить с миром. Возможно, так и надо себя вести, как он и делал до этого клинического путешествия. Например, как ведет себя Вова. Это его роль, так надо. Возможно он что-то изменит в своем поведении, если ему на это укажут там. Может быть какие-то плохие, как мы считаем, поступки никуда не исчезнут, потому, что это нам они кажутся плохими, а там наверху ему спасибо скажут, попросят продолжать в том же духе. И, соответственно, наоборот – за что-то пожурят, и что-то действительно изменится, возможно даже в ту сторону, как мы этого хотели бы. То есть в последнем случае вернувшийся исправится, и это исправление совпадет с нашим общим устоявшимся представлением о морали и правилах поведения. А исправится – это точно. Ведь если человек надеется, что его не видят, и он в своих четырех стенах может как-то непристойно себя вести, ну, я имею ввиду, глупости всякие. И вдруг он узнает, что стенки-то прозрачные, на него смотрят сверху – ведь в миг изменит свои повадки. И все-таки, представим, что же там происходит с душой, отправившейся гулять из тела, пока еще реанимационная служба не добилась нужного результата, а мы, представители закона, столпились тут же рядом и ждем возвращения нашего обвиняемого и подзащитного? Возможно и у господа бога есть свои небесные книги. В них все записано, все отмечено. И вот наш виновный, например, все тот же Вова, стоит перед господом и его ангелами, окутан полупрозрачным небесным облаком, стоит понурив голову, ибо ангел, сидящий слева читает одну за другой книгу его неугодных господу деяний, а с правой стороны сидящий ждет очереди, чтобы зачитать все благие поступки.

– Но ведь это, Захар, так похоже на то, что происходит в нашем суде, только оба вы, мальчики, бескрылые и даже безусые.

– Так то оно так, Мариванна, но здесь, на этой грешной земле, мы ведь и миллионной доли не знаем того, что есть и было на самом деле, хорошего и плохого в мыслях и делах обвиняемого. Мы ведь все в общем да приблизительно. Мы мелочей не видим. А когда их миллионы, и все они учтены, то на любые поступки можно совершенно иначе было бы смотреть. Вот, например, если вернемся на небо, возьмем один из толстых томов, высоченная стопка которых возвышается с правой стороны от господа. Откроем наугад одну из перламутровых страниц этой скрижали, сделаем в воздухе круговое движение пальцем правой руки и смело направим наш перст на какую-нибудь любую строчку, испещренную рядом ровных золотистых букв, без которых были бы невозможны слова и целые предложения. Ну что же там? Может быть строка под номером 100365? Извольте. Читаем или просим ангела небесного, сидящего, скажем, по правую руку от господа, прочитать оное угодное богу деяние. И вот, что сказано в этой золотом написанной строке: «Такого-то числа, такого-то месяца, года и так далее, в такой-то час, минуту и секунду Вова, если речь идет о нашем обвиняемом, замахнулся на комара, сидящего на тыльной стороне его левой кисти, пьющего кровь, да вдруг остановился и дал-таки насекомому напиться, короче отпустил с миром.» Ну как? Мелочь? Ерунда? Возможно. Но это мы так считаем, а у господа все по-другому, каждый мелкий штрих занимает свое правильное место. Так же, как отмечается и самое казалось бы ничтожное плохое деяние в книги из той другой стопки, что по левую сторону от господа возвышается. Ну, к примеру, такого-то числа и так далее Вова не дождался появления на светофоре зеленого человечка и перешел дорогу ранее положенного времени. Казалось бы опять та же мелочь, подумаешь. Даже машины не было на горизонте. Но мелочь ли? Возможно – великое преступление, роковая ошибка, если знать нечто. Вот ведь как оно. Какие б мы законы здесь не сочиняли, а все равно у господа все иначе. А мы, глупые, еще и гордимся, что что-то понимаем и делаем якобы все правильно. Представьте, если мы глухи и находимся внутри, допустим, белого рояля, к примеру «Беккер» или, на худой конец, недорогого пианино «Красный октябрь». Так что мы видим, и что мы понимаем? Мы видим в потемках молоточки, бьющие по стальным нитям – ад сплошной да и только, и мы не понимаем смысла происходящего, ибо наше место здесь – под крышкой инструмента, и мы пока лишены способности слышать и тем более знать, зачем все это происходит. А те, сидящие в зале, они уже слышат музыку, наслаждаются ею, они видят и чувствуют по-другому, они знают нечто. Опять же комар, несмышленое, маленькое существо, этакий Сирано де Бержерак, или Буратино, если хотите. Ну, давайте вставим в его чахлую грудь душу, вложим в его маленькую головку ум, честь и совесть, допустим, нашей эпохи. И что, он перестанет пить кровь? Не знаю… Но, мне кажется, если перестанет – то сделает богу неугодное. Так какова же цель существования этого насекомого? Как реагировать на его упорные притязания? Обязательно ли он негативный герой или он герой нашего времени, достойный ордена и романа. Убивать его или нет? Мы не знаем, но мы должны быть хотя бы осторожны и попробовать попытаться представить, что где-то вне нашего мира звучит она – та самая музыка, которую мы не слышим, но, возможно, ради которой грешим и раскаиваемся, и ради которой существует этот длинноносый маленький вампир, и ради которой такому человеку, как Вова, приходится строить старушке рожи или нарушать правила уличного движения. И, заметьте, все, что я перечислил, с таким же успехом можно сказать по-другому, заменив слово «ради» словом «вопреки». Вот и вся наша юриспруденция. И если бы Вова побывал там и вернулся бы живым и здоровым, надо ли было бы тут что-то еще решать, думать, наказывать, тем более когда на наши решения влияют не только незнание и неведение, но еще и головная боль, неприятности личной жизни, усталость, несварение желудков, зуд какой-нибудь, да мало ли что еще.

– Например, несчастная любовь? – съехидничал Константин Несторович.

– Хотя бы.

– Ну и что ж нам, коллега, – продолжил прокурор, – прикажете делать, пойти на эксперимент? Вот, сейчас побегу в аптеку. А вы пока службу реанимации вызывайте. Ха-ха. А ежели вдруг материалисты были правы, и нет никакого божьего суда, и, вообще, его – господа бога нет, а лишь наука да природа, сама по себе возникшая и существующая так вот поныне? Или господь бог вообще нечто иное, чем мы с вами представляем, гадаем тысячелетиями. Так что пустое, все равно придется продолжать все так же, по-старому, как нас учили…

– Хватит, мальчики, вам спорить. Ведь это опять философия курицы с яйцом, а не спор. Вечная и, по-моему, ненужная тема. Вот что я лучше вам хочу предложить. Вы помните про конгресс? Тот, в Казани. Я вам рассказывала… Мои подруги Ильина и Пархоменко передумали ехать, а билеты-то пропадут, если…

– Если мы не согласимся поехать с вами?

– Правда, Мариванна? Вау! Вот здорово.

– В Казань! Ура

– Йес!

– Так что, вернемся в зал, закончим это дело и потом обсудим нашу поездку.

Во время антракта сегодняшнего правового спектакля подкрепили свои утомленные сердца и многие другие присутствующие в зале лица – участники и слушатели. На их лицах появилось оживление. Кажется, даже Вова получил возможность выпить кружку чаю. Почти в самом начале второго судебного акта прокурор Беляев Константин Несторович потребовал слова, чтобы помочь свидетелю реабилитировать свои показания.

– Глубокоуважаемый, господин Сундуков, буквально пара вопросов сверлят мое сознание изнутри, стремясь пронзить оболочку тела и выпорхнуть на волю, подобно желторотым остроклювым птенцам, стремящимся выбраться прочь из высиженного матерью яйца. Но зачем же давать им травмировать мое тело. Я вас выпускаю добровольно, не требуя ни визы, ни паспорта, ни обещаний. О, летите, мои милые, но оставайтесь здесь в зале, с нами, ибо в вас нуждается суд. И вот вы на свободе. Удивляетесь красоте мира? О нет, это еще не все. Там, за стенами этого здания, мир еще красивее и ярче. Там есть поля, реки, рощи, высокие дома и… и скверы, где поют подобные вам птицы, маленькие и изящные, тонкоголосые, с мягкими, вовсе не грубыми, как… как у ослов, голосами. Щебетание – вот привычные звуки наших широт. А если взоры опустить ближе к земле и окинуть ими весь сквер, о котором мы уже ни одну песню пропели, и всех его четвероногих обитателей, то, действительно, ни коня, ни зебры, ни осла, тем более кентавра – нет ничего подобного в дебрях наших скверов, а встречающиеся более мелкие существа, как представители семейства кошачьих и лающих, – о, мы знаем эти звуки, и они нас не удивляют. Согласен, есть еще так называемые двуногие. Их есть еще у нас в сквере. Это высшие существа, способные не только подражать многим животным, а в определенных ситуациях вынуждены собирать в единый сгусток всю свою энергию и, подобно ревущему дикому ослу, выплескивать ее, пытаясь привлечь внимание или, к примеру, надеясь разбудить сидящего в ближайшем отделении милиции дежурного милиционера, уставшего после трудной ночной смены. Но прочны и массивны стены старых зданий, в том числе и того, в котором находится отделение милиции, где стоит пульт, где звонит телефон и хриплые голоса потерпевших зовут о помощи, используя современные виды связи. Увы, ни ослы, ни люди не способны соперничать с телефоном. И вот, чей-то крик, зов помощи, пропадает в воздухе, летит вверх и скрывается в космическом пространстве. Однако осколки падают, и заставляют задуматься пенсионера Сундукова о богатстве фауны здешних мест, сравнивать с удивительными экземплярами живой природы иных, например южных регионов, где горные селения не представляют себе жизни без такого надежного средства передвижения и перемещения тяжелых предметов, как осел простой домашний. Но в лесах еще водятся и дикие ослы, о которых мозг нашего свидетеля просигнализировал удивлением и даже некоторым, я бы сказал, сомнением в твердости своих познаний, когда он услышал подобный этим существам издаваемый зов помощи. И если иные сомневаются в способностях прекрасного человека, достойного пенсионера воспринимать и анализировать звуки мира сего только на основании того, что его шляпа требует места для своего хранения, ибо это наиболее простой способ экономить площадь небольшого малогабаритного жилища, то бишь использовать его стены, вбивая в них металлические вещицы типа гвоздь и даже вешая такие предметы мебели, как полки, то я вынужден попросить нашего свидетеля выполнить мою просьбу. Пройдите сюда, пожалуйста… Так, уважаемый. А теперь попросим в зал солиста нашей филармонии Максима Петровича Божко, который любезно согласился помочь нам в следственном эксперименте. Здравствуйте, дорогой.

Прокурор Константин Несторович расцеловался с вошедшим в зал импозантным брюнетом, стройную фигуру которого ловко и привычно дополнял элегантный фрак и все к нему относящиеся элементы туалета, в том числе соответствующего фасона белая рубашка, белые жилет и бабочка, а также лакированные, отражающие лампы люстр, туфли. Да, а еще белый шелковый платочек в нагрудном кармане доводил до идеала весь облик маэстро. Оторвавшись от любезного прокурора, музыкант сделал поклон судье и поклонился публике. Чьи-то хлопки, чуть раздавшись, тут же растерянно смолкли. Затем гость обратился к присутствующим со следующим пояснением.

– Друзья мои! Вы видите краску на моем лице. И этот удручающий блеск разочарования в моих глазах. Увы, сегодня мы лишены удовольствия видеть и слышать инструмент рояль, ввиду отказа моей родной филармонии предоставить его этому залу на время процесса, а наличия своего рояля, даже отечественного фортепьяно, насколько мне известно, в этом здании по каким-то непонятным причинам не предусмотрено. Надеюсь, глубокоуважаемая публика, а также очаровательная наша госпожа судья, ваша честь, понимают, что любая транспортировка стационарного клавишного инструмента требует его перенастройки, что весьма проблематично и откровенно недешево, в конце концов небезопасно для самого инструмента. Поэтому, пусть простят меня присутствующие здесь, прошу внести в зал электромузыкальный инструмент типа органола, который в данном случае будет играть роль суррогата фортепьянного звучания. Однако следственный эксперимент требует моего присутствия, моей помощи здесь, а так как ваш покорный слуга без инструмента – ничто, то, хоть и говорят у нас в народе – рыба не мясо, но деваться нам нынче некуда, придется выдержать и эту неестественность звука, и губящее воздействие мертвой этой клавиатуры. Но и хирургам, увы, приходится выполнять сложнейшие операции и в поле, и в окопах, и в палатках, даже в антисанитарных условиях, а акушерам принимать роды в самолетах, поездах и даже такси. Так что я готов к вашим услугам.

– Очень, очень любезно, мой друг, что вы оказали нам эту честь. Но я хотел бы еще добавить, – продолжил Константин Несторович, обняв пианиста за плечо, – что сегодня у вас появилась уникальная возможность не только слышать игру на ро… услышать здесь в нашем зале выступление талантливого музыканта и замечательного человека Максима Петровича Божко, который, как вы знаете, является гордостью нашей областной филармонии, но и… Да, должен вам сказать, что его выступление является безвозмездной помощью нашему судебному делу. Так вот еще что. У Максима Петровича недавно появился свой собственный компакт-диск, с чем мы его и поздравляем. По окончанию нашего судебного заседания у всех присутствующих здесь появится возможность приобрести альбом прямо из рук музыканта. Не упустите, друзья мои, такого уникального шанса. Ах, да: с автографом, непременно.

Шепнув что-то пианисту и указав кивком в сторону электромузыкального инструмента, установленного в свободном уголке, Константин Несторович проводил глазами и вежливой улыбкой музыканта, направившегося к своему рабочему месту и поспешил объясниться с присутствующими.

– Итак… Продолжим. Но что это? Я снова вижу серьезные лица участников судебного процесса и, в частности, потерпевшей Людмилы нашей Григорьевны. Да вот, опять же, вопросительные глаза уважаемого свидетеля видимо не понимают пока еще сути следственного эксперимента, который вот-вот произойдет здесь в уютном нашем зале. Ну что-ж. Время подгоняет, время не ждет. Это как экспресс – остановился на минутку и снова в путь. А скажите, любезный наш свидетель, Семен Михайлович, нет ли в вашей родословной паутине по линии отца или матери, не важно, известных имен, при упоминании которых у знатока музыкальной культуры или профессионала, такого как, например, наш гость Максим Петрович, учащается ритм сердца и, иной раз даже наворачиваются слезы умиления и благодарности. Нет, меня не интересуют любые другие знаменитые имена – ни математика Лобачевского, ни физиолога Павлова, ни революционера Свердлова. Нас сегодня интересуют именно ваши музыкальные корни, ваши предки-музыканты – возможно Мусоргский, Бах или Чайковский. Хотя нет, вряд ли последний. Но Бах – вполне возможно. Не помню, кажется родился его одиннадцатый ребенок, когда появился на свет знаменитый проект гения «Ре минор» для органа. Так как, Семен Михайлович?

– Видите ли, уважаемый Семен Михайлович…

– Простите, но Семен Михайлович – это вы, а мое имя э… Константин Несторович.

– Нет, Константин Несторович, именно к самому себе, а вернее к своей глубокой памяти я и обращаюсь в данный момент. Сейчас, сейчас. Еще немного, чуточку всего. Где же это? Сусека, в которой подвал моей памяти хранит имена всех предков-знаменитостей находится… О! Здесь… Что? Неужели? Боже, какое разочарование. Увы, к глубокому сожалению, не могу подать руки своей для поцелуя находящемуся здесь в зале талантливому исполнителю-фортепьянисту, ибо не достоин мой род этого поцелуя ввиду отсутствия в нем не только имен типа Бах, но даже какого-нибудь там Хренникова или, к примеру, Соловьева-Седого в эту паутину не занесло ни ветром, ни случайностью, ни парадоксом, то есть не пленило подобно мухе, вроде той, что летает сейчас там под потолком и которая остается вне всяких паутин свободной, так сказать, птицей, ввиду хорошо организованной уборки данного помещения с периодическим протиранием всех углов, плинтусов и прочих мест от пыли, мелкого мусора, в том числе и паутины. Напротив, готов сам преклонить седую и отчасти плешивую свою голову и зафиксировать таким образом свое преклонение перед талантом того, кому дано, от того, кому не дали.

– Так, господа! «Не могу подать руки музыканту для поцелуя», то есть не достоин – такова суть и не нужно какими-либо другими обобщать, надеюсь, и без того понятную фразу нашего, извините, безродного свидетеля. Ну, уж простите мне безродного. Однако это весьма привлекательный для обвиняющей стороны, которую я представляю, факт. Ну хорошо, признаю, есть в зале скептики, которые, возможно, могут привести в пример имена таких людей, как Ломоносов Михаил Васильевич и прочих знаменитых выходцев из народа, даже музыкантов, не имеющих в крови ни капли Христовой крови, образно выражаясь. Поэтому, заранее предупреждая сомнения иных здесь присутствующих и их бесполезные комментарии, давайте возьмем некий режущий предмет, допустим, острое лезвие бритвы, даже хирургические ножницы, и движением опытной акушерки перережем сбивающие с толку так называемые генетические и генеалогические корни – бог с ними, лучше уж пробежим по основным этапам и периодам отдельно взятого вашего, Семен Михайлович, жизненного пути. И вот все эти лишенные музыкального слуха крестьяне, рабочие, пекари, лудильщики, рыбаки, вояки – ваши предки – рухнули в бездну прошлого, все также цепко держась своими паучьими руками за нити паутины и те самые корни, которые я только что отсек. А вы, как и это летающее насекомое, теперь свободны от уз. Вот она, ваша жизнь, на ваших же ладонях, не обремененная никакими генетическими обязательствами и родовыми тайнами. Отвечайте сами за себя, прошу вас. Все мы были лихи петь зычными своими голосами, требуя от усталых наших матерей еще и еще живительной белой влаги, распирающей материнские груди, но эти издаваемые звуки не были ни песнями, ни чем либо иным, относящимся к искусству. Да и колыбельные наших матерей – это была скорее успокаивающая терапия, нежели настоящее пение, то есть, то, что опять же мы называем искусством. Но были ли, господин Сундуков, в вашей юности, детстве моменты, когда вы временно становились жертвой использования взрослыми детского труда, и в связи с этим в ваших руках появлялся обычный веник, а уборка вдруг шла насмарку? Ручка веника становилась грифом балалайки, а тонкие прутья вашим воображением превращались в струны? Или, скажем, найденная в поле соломинка, как следствие вашей тяги к музыкальному искусству, вдруг превращалась в свирель или флейту. А уж пустые, казалось бы ненужные, картонные коробки из под грубоватых детских ботиночек, допустим когда вы получали их в подарок, – сам бог велел использовать их пустое бесполезное пространство, создающее резонанс звука, опять же в музыкальных целях, в качестве этакого ударного инструмента типа барабан. Так как, к примеру, это трио? Или может быть квартет? Может быть еще чего-либо, компенсирующего музыку, требовала ваша беспокойная юная душа? Завывание ветра в трубе превращалось в звуки органа. Руки чертили углем на стенах нотные строчки и затем наносились первые ноты, ну не симфоний, конечно, хотя бы первых мелодий своего собственного сочинения? Одним словом, была ли у вас в детстве тяга к музыке и отменный музыкальный слух? Мы вас слушаем.

– Глубокоуважаемый Семен Михайлович…

– А, это вы опять сам к себе обращаетесь, к своей, так сказать, памяти?

– Нет, милейший, я это вам пытаюсь дать свой ответ.

– Простите, меня все же зовут э… Константином Несторовичем.

– Очень приятно, молодой человек. Но я вот что хочу сказать. Я опять о повадках животных, но на сей раз мой рассказ унесет уважаемую публику вместе со мной в голодное детство ваших пап и мам или, скорее, их родителей, возможно ровесников вашего покорного слуги, в те времена, когда раскулаченной семье ничего не оставалось делать, как искать помощи у природы, дабы не отдать концы и не лишить возможности жадные, самые младшие в семье, клеточки детских организмов получать энергию и питательный материал, необходимый для их размножения, дающий тканям рост и силу, что осуществляется в первую очередь посредством работы желудочно-кишечного тракта, где грубые пищевые продукты перерабатываются в необходимое для усвоения жидкое и готовое для всасывания состояние. Однако в этот самый тракт, начинающийся с зубов и кончающийся органом, звучащим на латинском языке более приемлемо, чем на русском… Одну минуту, у меня записано… Вот, здесь… Так, анус. Да, правильно. Слегка стерлась моя пометка – это я еще в 70-е годы отметочку поставил себе в записную книжку, работая в библиотеке Добролюбова. Кстати, фамилия Добролюбов… Что? Ах, да. Действительно, я рассказывал вам об этом и в том числе о своей удивительной и редко встречающейся в наше время скромности и прочее. Так вот, этот самый тракт, находясь в невостребованном состоянии, частенько протестовал в наших животах холостым функционированием, будто насос, продолжающий работать, когда уже жидкость какой-либо емкости или, к примеру, воронки, уже перекачена с помощью этого технического средства, а человек, получающий зарплату за то, что должен присматривать за работой двигателя и количеством оставшейся жидкости, подлежащей удалению, ну, скажем, не слишком обременен морально-трудовыми принципами и, откровенно говоря, нарушил трудовые свои обязанности, покинул свое рабочее место и пропустил момент окончания работы, не выключив вовремя аппарат-насос, чем вызвал напрасный перерасход энергии, подверг дорогой прибор риску порчи и вызвал тот самый неприятный для окружающих звук, напоминающий холостую перистальтику желудочно-кишечного тракта в тех случаях, когда он работает, не смотря на то, что организм не получил должного количества продуктов питания, которые должны перерабатываться в нем организмом до соответствующей жидкой консистенции, чтобы в дальнейшем стенка кишечника могла всасывать самые важные компоненты, необходимые для постройки организма, то есть питания клеток тканей и способности их размножаться… Что? Какая музыка? Ах, да… Терпение, друзья мои… И вот после мною упомянутого раскулачивания, то есть изъятия властями наших запасов продуктов питания, мой покойный отец стал потихоньку от тех же властей восстанавливать традиции своих предков и отдаваться радости общения с природой и ее обитателями с помощью небольшого обреза, способного, впрочем, убить крупного зверя, мясом которого можно было бы заменить изъятые властями продукты питания – плоды собственного сельскохозяйственного труда и таким образом обеспечить рост и развитие…

Ну, хорошо. К этому мы еще вернемся. Возможно… И вот однажды я, вами вызванный свидетель, получаю от моего дорогого родителя приглашение отправиться с ним в ближайший лес, дабы поучиться искусству поиска продуктов питания в недрах созданных нашей природой лесов, предварительно меня обеспечив, ввиду детской неопытности, необходимыми правилами безопасного поведения в случае встречи один на один с каким-либо из обитателей глухих и редко посещаемых человеком районов леса. Наставления и уроки моего папаши были весьма и весьма полезны мне – вто время еще малоопытному и неначитанному ребенку. Одним из важнейших правил, к счастью усвоенных мною, а иначе ваш скромный слуга не мог бы быть основной опорой и ключевым звеном на данном процессе, было правило поведения разумного человека при встрече с неразумным и хищным, я бы сказал, опасным существом, обладающим к тому же развитой мускулатурой, массой и острыми клыками. Понятно, что ежи, белки, зайцы и птицы не требовали серьезных мер безопасности при встрече с ними. Не имея разрешения пользоваться огнестрельным оружием, даже детским, тем более, иного, чем мною упомянутый отцовский обрез на вооружении нашей семьи и не было, я вынужден был быть предельно внимательным и постоянно повторять в своей голове наиважнейшие правила поведения безоружного охотника или простого посетителя леса при встречи с опасными представителями хищной фауны. Ввиду вышеизложенного, мне пришлось акцентировать свое внимание на поисках даров леса доступных и безопасных, а также неспособных резко перемещаться, то есть убегать, в случае приближения к ним и таким образом лишать возможности воспользоваться их энергетическим потенциалом, а также витаминными свойствами, применяя в качестве продуктов питания. И вот, если я не ошибаюсь, в третьем часу после полудня мой отец оставил меня, усталого, отдыхать в тихом и спокойном, как показалось на первый взгляд, месте, а сам удалился со своим огнестрельным оружием и к своему сожалению с пустой охотничьей сумкой на плече, вероятно все еще рассчитывая на успех своей охотничьей операции, и я, таким образом, остался один на один с природой и ее дарами, покоящимися на дне сплетенной чьими-то умелыми руками моей корзины. Незаметно для себя мой детский организм просигнализировал желанием оказаться в приемлемом для оптимального расслабления положении, что я и сделал в соответствии с этими импульсами. Отказавшись от вертикального положения, я получил те самые оптимальные условия для отдыха с отключением сознания, то есть закрыл глаза и уснул. Однако сон мой был тревожным и беспокойным ввиду присутствия в нем хаотичного движения картины тех самых даров природы, которыми мне удалось наполнить корзину. Когда непонятный шорох заставил меня прервать это нейрофизиологическое состояние, я увидел себя лежащим на правом боку и хотел было в качестве эксперимента поменять позу, решив перевернуться на другой бок. Увы этой затее помешало самое настоящее происшествие. В поле своего зрения я увидел медленно передвигающуюся в мою сторону фигуру, которая явно не соответствовала моим представлениям о существах разумных, например моего возвращающегося с добычей отца или, на худой конец, случайного постороннего человека, как не соответствовала и моим знаниям о неопасных обитателях лесов мною выше перечисленных во главе с колючим животным еж. Последний является в некотором роде слегка опасным, если посещающий лес человек лишен возможности приобрести приличную обувь и вынужден надеяться на толщину и грубость кожи своих стоп, что, однако, не на сто процентов гарантирует безболезненности в случае попадания зверька под обнаженную часть стопы. К счастью для меня самого, моих родителей и близких, и, надеюсь, для вас, присутствующих здесь, главное правило, сверлящее мое сознание, не дало превратиться моим опасениям в паническую реакцию с дальнейшим, пагубным для меня, резким изменением положения тела и следующим за этим незамедлительным передвижением с нарастанием скорости в сторону, проивоположную обнаруженного в моем поле зрения крупного и лохматого существа, которого данное мое резкое движение соответственно спровоцировало бы на принятие каких-либо своих ответных агрессивных мер, как, например, прыжок в сторону движущего предмета, захват его и использование в качестве источника питания, реже, насколько я осведомлен, как сексуального объекта. Однако, выполнение соответствующих правил, не позволило мне привести выше упомянутый механизм в действие, и я остался неподвижно лежащим на том же правом боку с чуть приоткрытыми на всякий случай глазами, не смея, впрочем, даже моргать. Вскоре приблизившееся ко мне существо подтвердило мои неясные предположения и, действительно, оказалось иным, чем любой из представителей тех двух безопасных для меня групп существ, с какими также имелась теоретическая возможность столкнуться здесь в лесном пространстве. Увы, по многим признакам я вскоре даже определил породу животного, отнеся его к косолапым и плоскостопным представителям. Пол зверя, к сожалению или, может быть, к счастью, установить не удалось. Возможно это был зверь со скрытыми, ввиду наличия длинной бурой шерсти, женскими половыми признаками, то есть самка, а этим животным более присущи инстинкты материнства, чем склонность к совершению нездорового сексуального насилия над существами слабыми, тем более иной, не медвежьей породы. Однако, в отличии от нашего человеческого разделения по половым признакам, медведи и медведицы при определенных ситуациях одинаково опасны для нас людей. Так что половые различия в тот момент вовсе не влияли на степень опасности сложившейся ситуации. Итак, приблизившийся зверь, увидев меня лежащего, проявил все признаки своей животной несознательности и ошибся, приняв мою неподвижность за принадлежность к неживому или, на худой конец, растительному миру. В конце концов он все же заинтересовался наличием некоторого содержания соли в открытых участках моего тела, что животному очевидно было важно в целях предупреждения последствий возможного дисбаланса своего организма, например, такой важной его функции, как обмен веществ. Не смотря на то, что влажный, больших размеров, язык зверя забирался в очень даже чувствительные места, ощущение страха несколько парализовало мои привычные реакции, естественные у нас ребят во время забавных наших игр, когда в целях баловства, вы знаете, дети хватают друг друга за самые щекотливые, так сказать, части тела, вызывая таким образом смех и веселое настроение, что в те далекие времена компенсировало нам отсутствие компьютерных игр и прочих современных развлечений. Когда вкус соли во вкусовых рецепторах зверя снизился до минимального уровня, он, все еще не понимая животного происхождения предмета, то есть меня, решил использовать мое тело, дабы приподняться выше над уровнем земли, видимо, с целью оглядеться, например в поисках сладкого десерта, будь то ягоды или мед. Ничего сладкого на моем теле не оказалось, за исключением… Но это так, это не важно. Главное же то, что вся тяжесть зверя, который к тому же принял вертикальное положение, навалилась на мое хрупкое тело, и особенно травматическим и пагубным оказалось наступление одной из его задних конечностей на левый орган моего слуха, что в дальнейшем возможно повлияло на мои музыкальные способности. Эта история в остальном закончилась благополучно, зверь удалился, услышав где-то раздавшийся выстрел, а мой родитель вскоре вернулся, с гордостью держа в руке небольших размеров зайца, видимо еще не очень старого. Вот то, что я хотел довести до вашего сведения, отвечая на вопрос о наличии у себя музыкальных способностей.

Закончив, свидетель осмотрел углы зала и потолок беспокойным взором и, найдя, наконец, свою знакомую муху, тотчас успокоился и зафиксировал опять все свое внимание на ней.

– Итак, господа, выше изложенное компактно можно было бы сформулировать таким образом: свидетель – личность не музыкальная, не имеющая каких-либо, относящихся к музыке, гипертрофированных участков в головном мозге и соответственно так называемых островков в памяти, якобы связанных с музыкальными его впечатлениями, а, иными словами, ему медведь на ухо наступил, вот что! – торжественно подвел итог прокурор Беляев.

– Я протестую, – раздался спокойный, но твердый и решительный голос оппонента, – ибо всем известно, а особенно науке – медицинской, так сказать, ее части, что большинство органов чувств как у существ человеческой природы, так и у многих высоко развитых неразумных представителей фауны, имеет симметричное, то есть парное устройство и, в случае выключения по каким-либо причинам, одного из двух, орган, находящийся на противоположной стороне, усиливает свои как слуховые, так и музыкальные способности в такой степени, что способен компенсировать работу парного органа, и поэтому наша, то есть защиты, точка зрения остается прежней: вся эта цепочка событий – от существования в океане памяти свидетеля наличия острова, возникшего в результате любви к музыкальной поэзии, знания и хорошего музыкально-поэтического вкуса, отчего этот сгусток памяти и приобретает очертания выше упомянутого острова с таверной, девушкой, плащом и так далее до возникновения реального гвоздя и шляпы на стенах его прихожей одновременно с воображаемой девушкой из таверны, оказавшейся на кухне пятиэтажного дома, что в конечном итоге не позволяет нам на все сто процентов доверять реальности тех ощущений, что свидетель нам преподносит как очевидные и фактические – тот самый якобы услышанный извне, а не рожденный в самом себе крик помощи или пение животного – как хотите.

Не смотря на логичные доводы и протест адвоката, на лице прокурора Беляева не промелькнуло даже малейшей тени озадаченности. Наоборот, он раскованно улыбнулся и продолжил:

– Именно этого! Именно этого я и ожидал. Как раз этих самых якобы аргументов… Хотя, допускаю, в иных выражениях, с иным порядком слов, но в общем-то приблизительно таких вот по смыслу. Предвидя данную тактику моего оппонента, я и попросил заранее у суда согласия на следственный эксперимент, ради которого мы вынуждены отвлечь от важных дел, возможно творческих, нашего мастера фортепьянного искусства, гордость областной филармонии Максима Петровича Божко, который уже посматривает на циферблат своих ручных часов и, боюсь, сильно скучает, пока мы – люди нетворческие спорим между собой. Как бы мы ни воспринимали то замечание, что было только что предъявлено защитой, я все же полагаю, что один лишь печальный опыт встречи с крупным зверем и травма органа слуха, как последствие этого происшествия, не может оставаться единственной причиной немузыкальности того или иного человека, в том числе и нашего свидетеля. Возможны и иные причины, в результате которых появляется некая нетолерантность к звукам, рождающим мелодии и вообще к музыкальной культуре, и даже собственно врожденная немузыкальность. И эти люди живут как раз именно в реальном мире, реально его воспринимают, реально мыслят, реально совершают те или иные поступки, каковым является наш свидетель, вопреки обратному утверждению защиты. Итак, существуют соответствующие музыкальные тесты, на основании которых можно определить степень музыкальности и которые, ради справедливости закона, мы не должны упускать без внимания, активно их использовать в подобных нашему случаях. Теперь я отдаю бразды правления нашему маэстро и попрошу уважаемого свидетеля быть готовым и довериться Максиму нашему Петровичу, ответить на все его задания. Пожалуйста, будьте добры.

Маэстро, устроившийся на табурете за электронно-музыкальным инструментом, с некоторым презрением взглянул на пластмассовые клавиши и, прежде чем прикоснуться к ним, плавно, будто балерина, сделал некое хомутообразное движение правой кистью. Как только рука опустилась, тотчас зал наполнили электронные звуки небезызвестного шедевра под названием «Собачий вальс». Пианист при этом делал в некотором роде комическое лицо, мол, мы, серьезные музыканты, тоже умеем шутки шутить. Доиграв мелодию до конца и вызвав оживление в зале, музыкант повернулся на крутящемся стуле в пол-оборота к свидетелю и обратился со следующим вопросом:

– Скажите, любезный, ежели я назову вам трех композиторов, то решились бы вы взяться утверждать, что сие произведение возможно… Подчеркиваю, возможно, но не обязательно, принадлежит перу одного из них. Итак на ваш выбор: Иоганн Себастьян Бах, Альфред Шнитке или Серафим Туликов.

– Ни одному из вышеперечисленных основоположников классического жанра в музыке сие произведение принадлежать не может, – нисколько не задумываясь ответил свидетель, – ибо это есть самое известное не только образованной публике, но даже не получившему высшего образования нашему рабочему классу, знаменитейшее творение композитора Огинского под названием «Полонез Огинского».

– Гм, интересная точка зрения. Во всяком случае это ближе, чем к Себастьянычу, в этом я согласен с вами. Хотя мог бы быть ранний Туликов, почему бы нет. Впрочем, возвращаясь к Баху, что-то из хорошо темперированного клавира можно было бы найти похожее при желании? Нет, нет не уверен. Итак, записываем, ваш ответ и переходим к следующему тесту. Сейчас я наиграю короткую мелодию, а вы постарайтесь ее запомнить и повторить, то есть напеть. Не скрою названия произведения, это кусочек из шедевра мировой классики работы композитора Мусоргского «Полет шмеля».

– Вы, милейший, на некоторое время можете расслабить драгоценные мышцы и сухожилия ваших неутомимых конечностей, причем я имею ввиду не только те, главные две, что ближе всего находятся к головному мозгу, также, кстати, незаменимого и с переизбытком используемого в вашей творческой работе, но и те, что по понятным причинам и в связи с наличием обуви ни коим образом не прикасаются к клавишам инструмента, а аналогично автомобильной системе управления, выполняют определенные педальные функции, ибо это пауза в предложенной вами ситуации появилась в связи с тем, что я, представьте, в этом задании не нуждаюсь в помощи господина нашего уважаемого Мусоргского и без посторонней помощи могу изобразить с поразительной точностью некоторых животных, в том числе майского жука, а не только вами упомянутого шмеля. Но я думаю, что достоин более сложной задачи, как например пародирование такого замечательного животного как петух простой домашний. К сожалению, не имел возможности слышать пения дикого петуха, или, как его еще называют, лесного, но подозреваю, что последний радикальным образом не отличаются по своим голосовым данным от нашего, то есть веками жившего бок о бок с человеком.

– Иду вам на встречу, уважаемый, господин… э… Извольте, мы все ждем этой минуты наслаждения, уже, кажется, полузабытой нами, жителями большого города, пронзительности, чистоты и яркости прерывающего наши сновидения звука, ассоциирующегося с лучшими временами нашего детства, с появлением крошечной полоски света на горизонте, окрашивающего белых коней в розовые тона. Да мало ли что еще… Итак, прошу вас. Но прежде, попросим дежурного открыть окно. Вот так.

Свидетель Сундуков повернулся в сторону открытого окна, принял некую определенную позу, очевидно способствующую лучшему воспроизведению задуманного звукового эффекта, замер на секунду, как спортсмен перед стартом, затем набрал в свои дряблые легкие максимальное количество воздуха и, прокричав «ку-ка-ре-ку», дал сам петуха, то есть не совсем справился с задачей.

– Ну что ж, – несколько разочарованно вздохнув, сказал маэстро, – давайте будем до конца справедливы и попросим дежурного еще на некоторое время оставить окно открытым, дабы зафиксировать возможный переполох или хотя бы какую-либо ответную реакцию в мире домашней птицы близлежащих деревень. Прошу зал минуты абсолютного молчания… Вслушиваемся внимательно… Нет, все тихо. Воробьи не в счет. Спасибо. Итак мы убедились в том, что в данном случае музыкальные возможности нашего испытуемого никак не спровоцировали петушиную братию дать нам ожидаемый ответ, то есть птицы не убедились в том, что источник звука в той степени натурален и музыкален, что достоин хотя бы одиночного ответного пения, не говоря уж о той самой цепной реакции, когда один за другим эту короткую музыкальную фразу подхватывают и повторяют представители мужского пола всех окрестных курятников. Люди, каким-то образом знакомые с деревенской жизнью, знают переклички этих ранних певцов не понаслышке.

К великому торжеству прокурора прочие тесты, такие как исполнение с аккомпанементом и без песен «Сурок», «Сулико», «Дима, помаши рукой маме», а также известной композиции Давида Тухманова «Из Вагантов» опять доказывали, что во время той самой встречи свидетеля Сундукова с медведем, очевидно когда-то в начале 30-х годов прошлого века, каким-то образом было повреждено не только левое, но также правое, то есть самое главное ухо. Видимо почва под придавленной медвежьей тяжестью головой была не слишком мягкой и ровной, или в тот момент барабанную перепонку протаранила какая-нибудь острая веточка или сучок. Не смотря на радость прокурора, неудачный результат тестирования озадачил нашего свидетеля и, кажется, даже весьма огорчил.

Кстати, во время попытки исполнения песни «Из Вагантов» произошло некое движение в зале. Дежурная прошла к адвокату Захару Глебовичу и нашептала ему нечто, что заставило его вздрогнуть и покраснеть. Лицо его стало серьезным. Он тут же написал записку и передал ее судье Марье Ивановне Ульяновой, которая, прочитав текст, утвердительно кивнула адвокату. А после окончания тестирования свидетеля еще несколько заключительных слов сказал напоследок прокурор:

– Так вот, друзья мои, я считаю и надеюсь, что в этом убедились и вы, все здесь присутствующие, что причин не доверять показаниям свидетеля Сундукова не существует, и это так же абсолютно доказано, как абсолютно отсутствие у него музыкального слуха. Хотя допускаю, что способности различать звуки, издаваемые различными животными у нашего свидетеля имеются. Но эти способности имеют научные корни и даже наоборот подчеркивают склонность нашего свидетеля к серьезным и конкретным увлечениям, далеким от художественных и, в особенности, музыкально-поэтических, где, согласен, нередко действительность и вымысел, фантазии авторов переплетаются и вызывают некоторые сомнения в достоверности. Но этот человек – Семен Михайлович Сундуков – стоит твердо на земле и показаниям его мы можем на сто процентов доверять. И это, в свою очередь, выбивает тот самый главный камень из основания пирамиды доводов и предположений, построенных защитой обвиняемого, о наличие в океане памяти свидетеля так называемого музыкально-поэтического островка и все, исходящее из этого. Иными словами, тот нечеловеческий вопль жертвы маньяка, прозвучал именно в реально существующем мире, а не был плодом воображения якобы излишне впечатлительного от своей музыкальности свидетеля, живущего будто бы отчасти в своем внутри построенном сказочно-музыкальном мире. Считаю, что с доказательством вины Царькова Владимира Евгеньевича на основании показаний потерпевшей и свидетеля, кажется, все. Мы этот вопрос решили.

– Нет, не все! – раздался властный протест. Это прогремел голос адвоката Цветкова.

– Как это, не все, ведь музыкальные тесты доказывают… Подтвердите, Максим Петрович.

– Вы совершенно правы, Константин Несторович. Нет слуха и вообще ни малейшей тяги к музыкально-поэтическому творчеству. – поддержал прокурора маэстро.

Но вновь прозвучал голос адвоката:

– Вопрос не решен окончательно, ибо не все свидетели опрошены. Я только что получил разрешение от Марь… от ее чести председателя нашего сегодняшнего судебного заседания судьи Ульяновой Марьи Ивановны пригласить в зал и заслушать еще одного свидетеля.

Прежде, чем открылись двери, чтобы впустить непредвиденного нового участника процесса, зал успел ахнуть от этого неожиданного поворота событий. Ведь казалось, все уже доказано. Появление нового лица в судебном процессе обещало еще больший накал страстей и снова как бы отбрасывало достигнутое куда-то в обратном направлении, ближе к точке отсчета. Вошедший был в рабочей форме, а именно во фраке и белых панталонах, заправленных в высокие блестящие сапоги. Волосы свидетеля тоже блестели и были черны, будто начищены заодно с сапогами, а возможно намазаны каким-то специальным маслом. Вряд ли коровьим. Все-таки мы современные люди, и наши парфюмерные магазины не так пусты, как раньше. Усы свидетеля, однако, были чуть рыжеваты, но закручены не хуже, чем у Сальвадора Дали, хотя и не такие уж чересчур длинные. Итак, стройный и не старше сорока лет этот человек с неким шармом, будто актер театра или артист цирка, появился в зале судебных заседаний. Собственно он и был артистом цирка, причем не каким-нибудь там клоуном или жонглером, а самым настоящим укротителем хищных зверей. Последнее доказывало также наличие в его правой руке длинного хлыста. Левая конечность тоже не болталась без дела – длинные и тонкие пальцы с розовыми ногтями сжимали пару белоснежных перчаток. На лице Марьи Ивановны, когда она увидела хлыст, тотчас появилась тень нерешительности. Она быстро заглянула в какие-то бумаги и тотчас остановила вошедшего свидетеля на полпути:

– Простите, не могли бы вы дать описание данному предмету – тому, что вы принесли с собой. Можно ли его по какой-либо классификации отнести к холодному оружию? А то с этим нельзя сюда…

– О, не беспокойтесь, и прошу прощения – прямо из клетки сюда, даже переодеться не имел никакой возможности.

При этих словах Вова насторожился. С тревогой в глазах он стал оглядывать решетку своей клетки и метать взгляды на укротителя с его орудием труда.

– Готовим, знаете, новый номер с тиграми ко дню милиции. Я в нем буду как бы работником ГАИ, регулировщиком движения, а тигры будут ходить и выполнять правила дорожного движения, останавливаясь у светофора и повинуясь знакам регулировщика. Мы вообще задумали переделать ручку этого хлыста на полосатую палочку регулировщика, но только полоски будут не черно-белыми, а похожими по цвету на шкуру тигра. Не правда ли, оригинально? А пока вот временно этим, обычным хлыстиком пользуюсь. Можно оставить вот здесь… Ой, ужас! Тут ведь милиция и как всегда не дремлет, а я-то по неосторожности такую тайну раскрыл. Я прошу вас, молодой человек… Вы поняли? Ради бога, пощадите, не разгласите коллегам. Такой сюрприз готовим…

Найдя подходящее место у колонны и аккуратно, чтобы не упал, прислонив к ней хлыст, укротитель добрался-таки до предназначенного свидетелям места. Затем он профессионально поклонился залу – левой и правое его половинам, отдельно судье, адвокату, кивнул прокурору, выпил из графина водички и, промокнув белой перчаткой влажные губы, наконец, произнес:

– К вашим услугам.

Покончив со всеми необходимыми формальностями, судья, наконец, дала возможность адвокату опросить свидетеля, который представился работником цирка Власовым Леопольдом Тимофеевичем. Адвокат Захар Глебович с энтузиазмом соскочил со своего места и тотчас приступил к делу:

– Итак, мы только что побывали в филармонии, а теперь у нас появилась уникальная возможность посетить наш знаменитый областной цирк, не отходя, так сказать, от кассы. Хе-хе. Это, естественно, легкая ироническая шутка, ибо импровизации такого рода благоприятно воздействуют в ситуациях, когда перед нами, уставшими путниками, появляется свет в конце тоннеля, и, казалось бы, достаточно сделать один шаг, но… вдруг зажигается красный свет или перед нами неожиданно встает строгая фигура регулировщика, которая, подняв свой полосатый жезл, останавливает все наши надежды пробиться тотчас, сию минуту к свету, к теплу, к спокойствию. В таких ситуациях нельзя падать духом, и юмор, к счастью, нас поддерживает в этом. Но, в действительности, наш зал, если и можно назвать туннелем, то только в поэтическом сравнении, и здесь, кроме этих ламп, свисающих с потолка, мы не видим никаких иных электроосветительных предметов, предусматривающих в своей конструкции наличия ламп трех оттенков и цветов, чем можно было бы компенсировать отсутствие классического светового прибора – неотъемлемой и незаменимой части всей электронно-световой системы улиц больших городов, в том числе и нашего областного центра, то есть, я имею ввиду так называемый светофор, в частности, его красный свет, появляющийся, как правило, сверху над двумя остальными – желтым и зеленым. Итак, нас не остановил светофор, но зато, в этом зале появился он – регулировщик, который, как мы только что успели удостовериться, пришел, чтобы заменить отсутствие красного света своим телом, своим жезлом, пока еще не слишком напоминающим знакомый всем автомобилистам полосатый предмет, но даже в таком виде, в руках этого человека, он останавливает наши наивные надежды и поиски легкой сомнительной правды, и как бы заявляет: это еще не конец, это еще не та самая истинная правда, которой мы добиваемся. Извольте остановиться и пропустить тех, у кого тоже есть право. Однако, оставим пока все наши представления о работе уважаемых коллег из областной милиции, в частности тех, кто, увы, должен бы получать за вредность молоко, однако почему-то не получает и ради нашей безопасности – всех нас пеших и находящихся в средствах передвижения, вынужден часами вдыхать газы, исходящие из выхлопных труб автомобилей и прочих средств передвижения с двигателями внутреннего сгорания. О, если бы по нашим мостовым по-прежнему курсировали экипажи. Но, увы, улицы городов уже много десятилетий выглядят и пахнут иначе. Оставим на минутку эту тему, ибо есть у нас не менее опасные профессии, также важные и необходимые людям, например, уставшим от серьезных проблем и нагрузок рабочих будней, ищущих возможностей для совместного с подрастающим поколением времяпровождения в свободные от работы и учебы дни. Я, кстати, не имею ввиду театр или оперу ибо мы говорим об опасных профессиях. Да, это очень важные храмы искусств. Но дети… Что с ними поделаешь. Они хотят зрелищ, демонстрации силы и ловкости. Смелости, наконец. То округлое здание на площади Революции манит. Это чувство передается даже взрослым. И вот, рабочая неделя позади, детские и взрослые руки, чуть влажные от предвкушения грандиозного праздника, сжимают драгоценные билеты. Очередь медленно движется к заветной цели. Наконец напряжение в мышцах падает, как только усталые спины получают опору от своих законных мест в зале, а ноги расслабляются. Еще некоторое время шум, движение в зале. Но вот что-то происходит со светом, там внизу все освещается еще ярче и сильнее, а все остальное погружается во мрак. И лишь опоздавшие наступают нам на обувь, торопятся, скорее, скорее. Звучит Дунаевский. До боли знакомые звуки. Ну наконец-то – начинается представление. Нет, не волнуйтесь, мое вступление не затянется, ибо нас интересуют только номера самые зрелищные – с тиграми и львами, которые, мы уверены, сейчас, в данный момент не задействованы в работе, лежат, отдыхают, ибо никто не возьмется их потревожить кроме… Да, этот человек, представитель героической профессии здесь, рядом с нами и хочет нам помочь, ибо в тот самый день, когда тишину темного сквера нарушил чей-то пронзительный крик, он оказался там, в чаще березок, недалеко от озадаченного странным воплем нашего свидетеля господина Сундукова. О, да. Я готов, как адвокат, признать преувеличенными свои первоначальные подозрения насчет излишней поэтическо-музыкальной впечатлительности первого нашего свидетеля и склонности его воспринимать мир через призму иллюзий и переживаний, оставшихся в прошлом, на островках его впечатлительной памяти.

После этой произнесенной фразы раздались два-три хлопка, принадлежащие ладоням обвинительной стороны. Судья строгим взглядом остановила несерьезное и поспешное это выражение торжества прокурора. Слегка вздрогнув и остановившись буквально на долю секунды, адвокат продолжил свое выступление:

– Да, еще раз повторяю, господин Сундуков действительно не ошибся, услышав странный вопль, исходящий из чащи сквера. Новый наш участник заседания, только что прибывший свидетель Власов, готов подтвердить, что источник звука родился в нашем реальном мире, ибо был услышан им также.

– Должны ли мы понимать, – встрянул без разрешения прокурор, – что данное вами заявление… То есть, что вы, то есть защита, признали поражение в нашем поединке с выяснением обстоятельств происшедшего, подтвердив, в частности, что нечеловеческий крик потерпевшей имел место и это автоматически подтверждает всю глубину и силу той стрессовой ситуации, что в свою очередь доказывает наличие преступления со стороны обвиняемого, сидящего по ту сторону решетки, сломать которую защите не удалось. Так что оказаться с обвиняемым по ту сторону увы… Возможно, укротителю это было бы… Нет, простите, воздержусь от шутки. Не та ситуация.

– А вы, уважаемый коллега, попробуйте сами расспросить поподробней нашего нового свидетеля и, возможно, что-то новое и интересное для следствия выяснится. Я готов вам предоставить эту возможность, хотя мог бы сам…

– Извольте. Я с радостью. И если суд разрешает…

Марья Ивановна легким кивком головы дала добро и прокурор приступил к допросу свидетеля.

– Итак, уважаемый Леопольд Тимофеевич, спаситель наш. Замечательно, что вы появились здесь у нас, в самый, так сказать, горячий момент и, как я полагаю, готовы рассказать о том дне, который был счастливым днем для героя романа известного писателя Даниеля Дефо, бородатого Робинзона нашего Крузо, но, увы, не для этой потерпевшей, ибо сидящего за решеткой она никогда не назовет своим другом и не даст ему имени Пятница, а если и назовет так, то, вопреки нашим литературным ассоциациям, навсегда привьет этому имени негативное значение, наперчив горечью своих переживаний и оросив солью нескончаемых женских слез. И ни капли иного вкуса, ни сладости, ни привкуса пресной дождевой воды. Однако, в ту пятницу вовсе не моросило, наоборот скупые лучи солнца одним грели мудрые безволосые головы, другим, увы, мутили рассудок. А вот вы, уважаемый господин Власов, тоже, как мы изволили узнать, не равнодушны, оказывается, к этим последним теплым дням и солнечным лучам того самого бабьего лета, о котором в недалекие шестидесятые модно было петь и складывать стихи. А у иных с годами лучшие и любимые песни, по мнению моего коллеги, оставляли в памяти светлые воспоминания, целые острова песен и слов… О да, конечно, речь уже не идет о нашем уважаемом господине Сундукове. Этот вопрос исчерпан. Итак, вы, словно Евгений Онегин, любивший с детства прогуливаться по летнему саду, шли по аллеям нашего сквера, не торопясь, радуясь своему одиночеству и тем самым теплым желтоватым лучам главного светила нашей звездной системы. И вы радовались этой минутке отдыха на природе, устав, что естественно и понятно, от сотен сверлящих вас глаз зрителей, их восторгов и аплодисментов.

– Насчет «прогуливался в одиночестве» как бы не совсем правильно.

– О, прошу прощения, естественно. Конечно, верная супруга или невеста. О да, это мы понимаем.

– Видите ли, насчет невесты или супруги – тоже как бы…

– Ну да, что же тут удивительного. Товарищ по работе, сосед… Разговоры о политике, о новых марках автомобилей и последних достижениях наших спортсменов.

– Тут, простите, несколько о другом, не то чтобы товарищ…

– А, понял. Очень близкий друг. Нет, это мы тоже допускаем. Более пикантные отношения. Это нормально, не наказуемо более. Марья Ивановна не даст соврать, не существует уже такой статьи…

– Простите, я не совсем вас… И вообще тут не о человеке речь…

– Ах, как же это я сразу… Прошу прощения, что это я вдруг… Ну да, действительно, друг человека. О, нам господин Сундуков буквально только что прекрасно описал всю ситуацию. Необходимо выводить, прогуливать и, добавлю от себя, вообще пытаться обучать командам, лапу подавать, бегать за брошенным предметом, например, продолговатым куском дерева, который подбирается специально по размерам пасти животного. А некоторые даже газету носят в зубах, пока идут с хозяином от киоска к дому. Да, действительно…

– Должен извиниться, но я не об этих самых…

– Не об…? Конечно, конечно. Ведь если взять тех же тигров, которые так дороги нашему свидетелю, ибо являются неотъемлемой частью его нелегких рабочих будней, то кто же ближе по родству с этими полосатыми красавцами – уж, наверно, не те что будят соседей своим лаем, особенно если в небе полнолуние, и сквозь незадернутые шторы просматривается желтый светящийся диск, вызывающий, впрочем, необъяснимые реакции иной раз и у нашего двуногого собрата, особенно если он неравнодушен к какому-либо иному лицу, как правило, представителю противоположного пола? Или все ж таки речь, согласимся, тут идет о явных родственниках этих африканских или азиатских животных, которые хоть и не такие огромные и, в определенные моменты, не такие свирепые, а даже, наоборот, любящие ласку и, скорее, мурлычащие, чем рычащие, но однако же явно похожие на своих собратьев – оставшихся в своем развитии в таком виде, как, возможно, миллион лет назад. Так, значит, вы прогуливались с вашим ласковым и пушистым…

– Если вы насчет котов, то я бы сказал, что это тоже не совсем…

– Простите, но тогда я решительно затрудняюсь… То есть, понял ли я правильно, что у вас, как у профессионального укротителя зверей, в доме проживает более экзотический представитель фауны, чем стандартные лающие и мяукающие… Однако, любопытно узнать…

– У меня, видите ли, дома есть только хомячки, других нет. Двое их – мальчик и девочка. В разных клетках живут, чтобы не очень-то размножались, а то, знаете, некому потом доверить, отдать в хорошие руки.

– Гм, ну что ж, вот и прояснилось. То есть вы в ту злополучную пятницу прогуливались со своими домашними питомцами и… Однако как, с ошейниками и на поводке, что ли? Ну что ж, допускаем, но как-то, однако, странно…

– Нет, что вы, какие там ошейники, я их даже из клетки редко выпускаю, только когда опилки сменить надо, перекладываю в коробку из под туфлей. А на улицу – нет. Опилки я, кстати, на работе беру, у нас этого – завались.

– Тогда, я снова в тупике. Вы прогуливались, не один, но с кем, простите, если не с хомячками?

– Видите ли, это как бы связано с работой, но мне не удобно об этом…

– Что?! То есть, правильно ли я понял, что вы брали на прогулку… э-э-э… как бы тигра… Но ведь это, простите, небезопасно и вообще…

– Ну, что вы, речь идет не тиграх. Но мне, право, не хотелось бы предавать огласке, ибо моя репутация и имидж могут несколько пострадать. Обязательно продолжать?

– Ну, милейший, посудите сами, – несколько растерявшись продолжил прокурор. – Ведь вы же свидетель, и вам положено…

– Видите ли, не секрет, что многие представляют нашу профессию этакой элитной, высокооплачиваемой – ах, работа в цирке, поездки за рубеж, доллары с фунтами и даже стерлингами. А тут концы с концами не сводишь. Приходится подрабатывать, чем можно. На тиграх и львах далеко не уедешь. Вот ведь какая ситуация.

– Ну, так что же, продолжайте. Я, надеюсь, присутствующие здесь вникнут в ситуацию и ни в коем случае не предадут огласки возможные пикантные детали, которые могут каким-то образом повлиять на репутацию нашего свидетеля у зрителей. Но, я думаю, ваши опасения напрасны. Здесь, в этом зале, сидят взрослые, серьезные люди. Нас интересует исход данного процесса, а не аспекты вашей цирковой деятельности. А если мы и коснемся их, то только в той степени, чтобы пролить свет на произошедшее в тот злополучный день. Ну, хорошо, опустим то, что вас так тревожит. Пока. Допустим, вот вы идете по скверу. Теплые лучи, исходящие с неба, настолько прямы, что кажется, будто они образуют струны между вами и светилом – этакая лира. Ваши черные волосы блестят от их прикосновения. Но мы пока решили не опускать глаза ниже, чтобы, не дай бог увидеть то существо, имя которого, как мы знаем, не тигр и не кошка, не собака и не хомячок. В этом мы уверены. Но сонм возможных животных или птиц нескончаем, скажете вы, здесь сидящие, и это подтвердит наш главный консультант – свидетель Сундуков. Однако, мы дали слово пока не касаться этой темы, если ход нашего следствия не заставит пойти на этот шаг – отказаться от нашего обещания. Итак, лучи солнца прикасались также к нему – существу, о котором пока наш свидетель получил разрешение не сообщать суду. И вот, прогуливаясь, вы вдруг слышите за чащей сквера крик, пронзительный, полный страха и отчаяния. Пожалуйста, продолжайте. Опишите, ведь так это было?

– Должен несколько подкорректировать ваше предположение, поскольку слово «за чащей» здесь явно лишние. Крик, видите ли, родился на моих глазах, рядом со мной.

– Что? О боже! Поняли ли мы вас правильно? Вы все видели, были свидетелем непосредственным, то есть, возможно, оставались малоразличимым в тени кустов и деревьев. Ну что ж, это меняет дело. Это важное свидетельство, укрепляющее позиции обвиняемой стороны. Итак, продолжим. Вот вы видите эту сцену, описанную потерпевшей и слышите этот душераздирающий крик, напоминающий, по словам эрудита Сундукова, брачный зов такого экзотического животного, как осел дикий или, на худой конец, домашний, но исходящий из уст потерпевшей нашей госпожи Сидоровой Людмилы Григорьевны.

– Дело в том, что звук, раздавшийся в тот момент, или вопль, как бы не совсем ей принадлежал, а правильнее – вообще к ней не имел никакого отношения, так как никакой Людмилы Григорьевны я не видел рядом, но отчетливо помню и знаю, из чьих уст вопль раздался.

– Ах, вот как? Печально… То есть, еще один неожиданный поворот, так сказать. Вы, как я предполагаю, вздрогнули и ваш спутник, возможно, встрепенулся.

– Да я привык уже к таким воплям, а спутник… Что ему, ежели он сам как бы… ну, является источником… Надеюсь, вы понимаете?

– Признаться, было бы нечестно с моей стороны утверждать, что данный расклад событий и фактов каким-либо образом проливает свет и, в частности, позволяет сделать выводы из того, что мы имели честь только что услышать из ваших уст. Но, простите, в данной ситуации суд вынужден все-таки прояснить вопрос с вашим спутником, будь он человеческой природы или представителем фауны, а возможно и какое-нибудь техническое средство, что вы изволили образно назвать спутником, вас сопровождавшим во время прогулки. Ну что ж, придется полюбопытствовать, что же это за прибор такой, способный издавать мощный звук и который по образу и подобию ваш коллега господин Сундуков изволил сравнить с воплем дикого осла.

– Дело в том, что это… это действительно был… осел, и именно с этим животным я и прогуливался по скверу.

После «осла» зал воскликнул «ах», а Константин Несторович, прежде чем продолжить, вынужден отойти к своему столу и выпить стакан воды, которая уже перестала быть прохладной и была паршивой на вкус. На коллегу защитника он старался не смотреть, чтобы не видеть возможного выражения лица, но догадывался, как оно выглядит. Хотя все же мельком попробовал взглянуть на адвоката, но только сквозь воду и стеклянное дно стакана, дабы увидеть его в таком вот переломленном виде, но стакан был старым, граненным, и прокурор увидел только какую-то мозаику, даже будто бы красивую из-за сверкающих ламп, хотя и не пойми что. К сожалению, никакого нормального желаемого уродства, как в кривом зеркале, не получилось. Наконец к прокурору все-таки вернулась способность говорить.

– Однако. Да-с. Впрочем, надо бы уточнить. То есть, если мы верно поняли, вы прогуливались по скверу не с тигром, не с хомячком, а с собственно ослом. И что, это был дикий или домашний осел, позвольте полюбопытствовать. И вообще, в наших краях… ослы… Это ведь, я не знаю… Ах да, конечно, цирк. Я правильно понял?

– Да, ваша честь. Вынужден признаться в том, что в целях сведения концов с концами в свободное время беру дополнительную работу, прогуливаю осла. Хотя, должен подчеркнуть, что никакого отношения к моему номеру с тиграми это животное не имеет, а работает с клоуном Нечипоренко. Но, видите ли, в данный момент он с внуком должен сидеть и не имеет возможности выводить животное на прогулку. Вот я и согласился. И не от хорошей жизни, понимаете ли. Стыдно, лицо прикрываю воротником, чтобы люди не узнали. А что касается самого животного, то это бывший дикий осел, пойманный служащими войск четыре года назад где-то в горных лесах Кабардино-Балкарии и, пройдя различные этапы, попавший в наш областной цирк. Но это длинная история. Теперь осел, естественно, ручной, позабывший все виды агрессии. Однако с криком его ничего поделать мы не можем. Кричит, как зарезанный. Ему бы ослиху…

Вдруг в зале раздался некий шум и движение. Это поднялся со своего места первый свидетель – Семен Михайлович Сундуков:

– Вы слышали, господа? Дикий осел! А что я говорил, ваш покорный слуга? Ведь мы чуть не остались без подтверждения моей теории, а это все равно, что умереть и не узнать, кого рожает твоя супруга. Уважаемый, вы продлили мне, старику, жизнь, как минимум, на двадцать лет. Нет, не зря существует в мире моя скромная эрудиция. Кому-то это должно было принести пользу. О, знал ли я тогда, в тот зимний вечер 1977 года, когда переходил от лошадей диких и домашних к теме «ослы домашние и дикие», читая запоем все, что мне попадалось под руки. О, я помню этот сыроватый запах страниц старой советской энциклопедии и всех тех брошюр, которые я по-нескольку раз перечитывал, сидя в холодном читальном зале библиотеке имени Добролюбова. Кстати… Хотя нет, я не об этом. И потом эти звуковые приложения на гибких пластинках со звуками различных животных, это я все помню, прослушивал целыми днями. Круг, как говорится, замкнулся, господа ибо…

– Простите, уважаемый свидетель, – остановила вовремя старика Марья Ивановна, – все это чрезвычайно важно и интересно, но вынуждена вас прервать, так как необходимо продолжить судебное разбирательство…

– Да, почтеннейшая, я в вашей власти. Скажу только одно и совсем вкратце. Не смотря на то, что мы ведем речь о тружениках южных наших провинций, а также диких их собратьях – так называемых ослах домашних и, соответственно, диких, и в частности о способности этих удивительных животных, не смотря на свой небольшой, по сравнению с лошадью, даже зеброй, рост, издавать звуковые сигналы, сравнимые только со звуками неживой природы, как например, гудок или, как его еще называют, свисток паровоза, который помнят люди моего поколения, а современная молодежь только понаслышке или также благодаря наличию телевидения и кино, которые, к счастью, дают им все же представление о временах навсегда уже ушедших, к великому сожалению их родителей и дедушек с бабушками, хотя многое в технических средствах, в частности средствах передвижения, осталось приблизительно на прежнем уровне, лишь в какой-то степени модернизировано, как например плавучие средства, издающие и поныне гудок весьма громкий, с чем мы также можем сравнить поведение ослов, в частности способность их издавать не менее значительные по своему уровню и количеству децибелов, звуковые эффекты, но все же, хотел бы привлечь ваше внимание на то, что любимой моей темой, должен вам признаться, был и остается зверь хорек, его повадки, образ жизни, принципы размножения и так далее, и если суду понадобятся мои познания по этому важному вопросу, то я к вашим услугам, причем не только в рамках данного процесса, но и, при необходимости, в других судебных разбирательствах готов на себя взять почетную обязанность выступить как консультант-знаток всех аспектов, связанных с поведением одного из самых интереснейших и загадочных обитателей лесных чащ нашей необъятной родины – хорька, ибо…

– Спасибо уважаемому свидетелю, – успела Марья Ивановна воспользоваться легкой старческой одышкой свидетеля Сундукова и не дала довести его мысль до точки, – мы непременно воспользуемся вашими бесценными знаниями. Увы, существует регламент, и мы должны закончить наше дело. Есть ли у защиты какие-либо вопросы к укро… к свидетелю Власову?

– Разрешите только расставить точки над и, – бодро вскочил с места адвокат Цветков. – В действительности особой заботы по поводу опроса данного свидетеля у защиты, как вы понимаете, нет, ибо интересующие нас вопросы всплыли на поверхность благодаря усилиям моего коллеги, впрочем вопреки его собственным ожиданиям. То, что всплыло – это словно рыба, лишенная жизни неким браконьером, в тайне от рыбнадзора бросившего динамит в озеро, и таким динамитом в нашем с вами процессе действительно стал факт существования у нас в городе животного под названием осел дикий, ныне не только прирученного, но и обученного, как мы знаем, нашим уважаемым клоуном Нечипоренко, который, к слову сказать, буквально недавно был награжден памятной медалью за успехи в творческой, в частности цирковой деятельности. Но мое личное мнение – этот человек заслуживает больше. Увы, это не входит в сферу моих возможностей, иначе я лично был бы готов также и нашему уважаемому свидетелю господину Власову, бесстрашному творческому работнику, зарабатывающему свой хлеб не в кабинетах, а так сказать, на фронте культуры, в самом опасном из всех ее участков, дать звание народного артиста России и собственноручно приколоть к его груди соответствующий нагрудный знак, подтверждающий данный, присвоенный ему, титул, за то важное сведение, которое, еще раз скажу, сыграло роль динамита и заставило всплыть эту мелкую рыбешку, имя которой сомнение и фальшь. Увы и ах, такими полномочиями, как министр культуры или президент, ваш покорный слуга не наделен, но мы надеемся, что об успехах нашего цирка узнают соответствующие органы высших инстанций культуры и примут необходимые меры, не позволяющие предать забвению деятелей культуры такого масштаба, как наш бесстрашный, но скромный слуга циркового искусства – Власов Леопольд Тимофеевич, не постеснявшийся, к слову сказать, помочь своему коллеге клоуну Нечипоренко, тоже заслуженному человеку, в уходе за животным простым, менее агрессивным и экзотическим, хотя и бывшим диким – ослом, у которого, как я только что выяснил, есть, оказывается, имя. А зовут этого, тоже своего рода героя – осел Петрович. Это, прошу учесть, собственно имя, а не отчество, как может показаться на первый взгляд. Этим животные от нас, людей, и отличаются, что в выборе имен нет таких сжатых границ, правил и традиций, в том числе религиозных, как в нашем человеческом обществе, и если бы ослу дали имя, ну, скажем, Родриго, Дан Чун Иль или вообще прозвали бы чем-то нелепым – Шайбой, Чемоданом, даже Электрокардиограммой, наконец, то у властей к этому выбору не появилось бы никаких претензий, в отличие от нас с вами, имеющих паспорта, свидетельства о рождении, крещении и так далее. Хотя казусы встречаются и в нашем сознательном и бюрократическом человеческом обществе, я имею ввиду весьма и весьма странные имена и фамилии типа Добрый Вечер и так далее. Ну так вот, вывод напрашивается такой, что страдания потерпевшей перестают быть в нашем юридическом понимании страданиями как таковыми, ибо пресловутый вопль, крик помощи, как угодно, не имел место в данном случае. Не было его. Не было, как образно можно было бы сказать, симптома опасности заболевания или приступа, а точнее был симптом, но не имел отношения, к данному случаю, к данному больному, а связан был с другим субъектом, из другой палаты. А если быть еще более точным, то с другим субъектом из соседней клиники – ветеринарной, возможно находящейся тут же рядом, отделенной плохо изолирующей звуки стеной. Да, мы, как врачи или дежурные медсестры, сидящие в отдалении, могли поначалу и ошибиться, вбежать так сказать в другую палату – нашего отделения, погрешить на своего пациента, но такие недоразумения, хоть и опасны, в короткий срок проясняются, и все встает на свои места. Благодарю вас.

– А теперь, – оторвавшись от каких-то бумаг, подняла голову и произнесла судья Марья Ивановна, – думаю, мы смело можем двигаться дальше. Но, прежде, чем выслушать обвиняемого, необходимо решить вопрос о том, насколько достоверны показания потерпевшей, учитывая неожиданные факты и показания, полученные от свидетеля Власова.

– Позвольте мне как адвокату обвиняемого задать парочку дополнительных вопросов потерпевшей? – снова вскочил со своего места и попросил слова еще не остывший Цветков.

Судья подумала и все же вызвала старушку. Захар Глебович тотчас приступил к делу.

– Предвижу все, вас оскорбит мое…, нет, не Пушкин со своим разочарованным героем Онегиным, не надейтесь. Мое… – я имею ввиду неожиданное решение вернуться, так сказать, на наш ринг. О нет, это не стадион, не фронт боевых сражений, не спорт и не война. У нас с вами иная роль, не требующая ни боевых доспехов, ни спортивной формы, ни каких-то особых физических достоинств и вообще какого-либо применения силы. И если в первом случае боец выходит на поле сражения против другого бойца, а во втором – спортсмен против другого спортсмена, с одной и той же целью – во что бы то ни стало победить соперника, то на нашем поле брани нет тех двух одной категории субъектов, оказавшихся лицом к лицу с одной и той же целью, стоящих друг перед другом в одинаковых позах, поглощенных лишь единой мыслью о победе – каждый о своей. А что у нас здесь? Представьте, что посреди арены друг перед другом встали бы, допустим, шахматист и метатель молота. В спорте это невозможно, а у нас – только так. И какая уж тут победа, когда есть более важные… Что? Кто-то сказал «Москвич» или «Волга»? А может быть мне почудилось, что эти две легкомысленные птички слетели с уст нашего уважаемого обвинителя? Ничего, ничего, мы так устали, что юмор не повредит, только взбодрит. Улыбнемся этой, надеюсь, безобидной шутке прокурора. Так вот, я как раз не о той победе, тем более не об автомобиле «Победа», ибо, по крайней мере, с нашей, судебной, стороны происходящее на этом ковре выше всяческих там примитивных представлений о так называемой победе, путь к которой связан с такими низкими понятиями как «любой ценой», «обманом», «хитростью» или, скажем, с помощью анаболических гормонов и так далее. Наше с вами противостояние на другом уровне. Хотя существуют и здесь свои анаболические гормоны. Нет, они не продаются ни в аптеках, ни на черном рынке, и не могут иметь вид таблеток или ампул, ибо они существуют в других, более неопределенных и, я бы сказал, изощренных и опасных формах – это ложь, вымысел, бред, подтасовка и тому подобное. Единственными антидопингами в этой ситуации могут послужить правда, факт, неопровержимое доказательство и так далее. А они могут быть запрятаны очень и очень глубоко, имея свои корни, например, в далеком прошлом, в детстве. Так вот, уважаемая Людмила Григорьевна, согласитесь, а ведь романтика довоенного тимуровского времени, запах костров и печеной картошки, горнисты и барабанщики, красные с золотыми кистями знамена и пионерские галстуки, все это не могло вот так вот просто выветриться из вашего сознания, вымыться, словно кальций, из ваших костей, исчезнуть из кровеносных сосудов – ни войной, ни послевоенной разрухой, ни оттепелью с ее космической истерией, ни очередями и анекдотами застоя, ни, наконец, нашим современным, в некотором роде смутным витком истории, который не принес, увы, заслуженной радости и облегчения таким людям, как вы – бывшим наивным, голубоглазым тимуровцам и прочим мечтателям. И все, что ни происходит в нашем сумасшедшем мире, все дальше и дальше отдаляет друг от друга те самые ваши прежние мечты и представления о будущем от той реальности, свидетелем которой мы с вами являемся, переступив-таки ту условную черту – ту, что издавна была уже определена, как то само будущее, справедливое коммунистическое общество, высокая мораль, изобилие материальных благ, бесплатный проезд на такси и так далее. Да, эта черта, эта точка отсчета, то есть, как все вы понимаете, – год двухтысячный, давно уже нами пройдена. Темные люди не пережили конца света. Иные ждут обещанного пророчества, когда же оно сбудется, но пока ни одна акушерка, увы, не улицезрела знакомого по иконам, нимба над головою принятого ею младенца. Те же, кто считал себя высокообразованными и истинными строителями светлого будущего, не увидели пришествия желаемого света. Хотя нет, скажете вы, ведь бандитам и жуликам живется очень даже неплохо в этом жутком и несправедливом мире, ибо это и есть почва для их роста, словно сырость и мрак для шампиньонов, которым солнце и тепло – смерть. Но вы – тонкое и светолюбивое растение, с детство избалованное золотым теплом солнечных лучей. О, вы читали книги, когда еще владели этим навыком, листали журналы, слушали трескучие голоса черных динамиков – предтечей наших музыкальных центров, вы видели множество кинолент – и широкоэкранных, и простых, цветных и черно-белых, а, возможно, хоть раз посетили столицу или, к примеру, город Ленинград, где любопытство вас занесло в здание с вывеской «Стереокино», и вы зачарованно сидели вместе с другими, смотрели сквозь разноцветную прозрачность пластмассы бумажных очков на эту неестественную стереоправду, возможно задумываясь о том, что и настоящие жизненные плоскости и серые места можно так вот просто сделать объемными и цветными. Хотя что на самом деле от этого изменится – только вы сами, ваше отношение к действительности, да еще, может быть, цвет ваших глаз за цветными стеклами очков. Но вы, как бы попадаете в иной мир. Еще бы: серое становится зеленым или красным, плоское лицо китайца обретает орлиные черты, а врачи, вдобавок, вычеркивают желчнокаменную болезнь с признаками желтухи из его амбулаторной карточки. Последнее – это так, шутка, без обиды и намека. Ну, телевидение, осторожные стуки в дверь своих соседей – первых счастливых обладателей этих новшеств, деликатная просьба разрешить войти, чтобы остаться посмотреть телевизионную программу, причем, не важно какую, – это все позже. Так вот к чему же я это? Не кажется ли вам, уважаемая Людмила Григорьевна, что всегда хочется найти какого-нибудь конкретного виновного в том, что мечтам и надеждам кто-то помешал сбыться, кто-то иной выиграл эту борьбу. И что вы делаете? Вы прокручиваете внутри себя все эти киноленты с положительными и отрицательными героями, ищите виновных среди последних. Вы их боитесь, брезгуете ими, сторонитесь, вскрикиваете, если они – эти люди из карикатур, вернее похожие на них – попадаются вам на дороге. Ведь наряду с героями пятилеток, их – тех, кто мешал строить будущее – на кинолентах тоже было не мало показано, самых разных, тщательно подобранных режиссером фильма, на основании внешних данных, тембра голоса. Этим же занимались и художники, создававшие свои шедевры агитации и пропаганды, украшавших стены учреждений и улиц, а позже и карикатуристы, вроде Кукрыниксов, взялись за дело – о, там уже не было пределов их фантазии. Негативные герои, тунеядцы и пьяницы, изображались… – адвокат покосился на Вову, – э-э-э… изображались здоровыми, неряшливыми, грубыми и развязанными, с лицами, лишенными одухотворенности и доброты. Но это все искусство, в котором наряду со всеми поселились и эти кем-то однажды навязанные стереотипы и доведенные художником до гротеска, и все это было придумано для того, чтобы нам было понятней и забавней. Но жизнь – она более сложно устроена, и ее собственные законы весьма отличаются от каких-либо театральных или художественных. Человек с непривлекательной внешностью может вполне оказаться прекрасным и чистым членом общества, хорошим семьянином и так далее. И наоборот, то есть приятного вида гражданин может оказаться непорядочным внутри. Могли бы вы, уважаемая, припомнить некого, ну, не самого лучшего героя экрана, с ролью антигероя, предателя, наконец, хулигана.

– Ой, да всякого насмотрелась, чего говорить. И хорошего и плохого. А ты, сынок, чего спрашивал-то, кого в кино видела или как?

– Ну да, извольте, поделитесь с нами впечатлениями. Может кто не понравился?

– Дык, этот, который на Зюганова похожий, только зеленый?

– Простите, это что за лента? Отечественный фильм какой-нибудь?

– Наш, кажись, по-русски там вроде все говорили. Вот, вспомнила – Фантомась.

– Ах, Фантомас… Да-с. Не совсем удачный вариант. Это не такой уж и старый фильм. Кроме того Франция… Хотя, почему бы нет, для примера сойдет. Значит, вы утверждаете, что этот герой является символом зла. Хорошо. И вот, допустим, идете вы по скверу, по темным его аллеям, и вдруг этот негативный герой, возможно, решивший слегка поддержать свой актерский талант, встает пред ваши очи и говорит так: «Перед тобой я, Фантомас. Эта маска навеки скрыла мое лицо от людей» И потом еще так надменно: ха-ха-ха.

– Ой, да что вы говорите-то. Я его боюсь, ужасть как боюсь. Ночью бывало, как вспомню, одеялом голову накрываю.

– Одеялом накрываю голову… Понятно. Вот тут-то все и проясняется, ибо кто может оспаривать, что актер, скрывающийся под этой зеленой маской, человек чрезвычайно порядочный и приятный, не смотря на то, что уже не существует на этом свете, тихо скончавшись как-то несколько лет назад в омытом изумрудными волнами Средиземного моря живописном местечке Валлорис, что неподалеку от Антиба. А вы говорите – злой гений. Этак, простите, и кто-нибудь из нашего уважаемого правительства может попасться вам навстречу. Или политик какой-нибудь. А все ли они Алены Делоны или, на худой конец, Николаи Рыбниковы, учитывая внешние их данные? Это риторический вопрос, на него отвечать не…

– Так кто ж их знает-то. Я ведь женщина хрупкая, и потом неграмотная, может чего не поняла, как надо.

– Вот и я о том, что жизнь не Кукрыниксы. Пора бы провести черту между ней самой и картинкой, нарисованной художником. Но у меня приготовлен и второй вопросик. Вернее, не спрошу вас, а попрошу… Будьте так любезны, дайте мне примерить ваши очки.

Свидетельница доверчиво и покорно выполнила просьбу адвоката, который тотчас принялся их осматривать под разным углом, то приближая к глазам, то отдаляя.

– О, а ведь это мечта любого моряка, спасшегося после крушения корабля, подобно нами упомянутому Робинзону, на некотором необитаемом островке, где отсутствует магазин хозяйственных принадлежностей, как, впрочем, и табачный киоск – ни огнива, ни спичек. Вы знаете, такая вещь дорогого стоит. Я имею ввиду там – на острове. Посмотрите – стекла. Я бы вам продемонстрировал, как просто, без эксплуатации собственных ладоней добывается огонь. Но, увы, ни яркого солнца, ни прозрачной синевы неба нет над нами, а вместо этого мы видим гладко выкрашенный белый потолок и эти сверкающие лампы. Нет этого света не достаточно. А разрешите-ка примерить?

Надев очки Захар Глебович тут же принялся крутить головой, рассматривая предметы, осветительные приборы и сидящих в зале людей. Под конец он направил взгляд своих неестественно вытаращенных, возможно не только линзами, глаз на виновника данного судебного заседания и страшно вздрогнул, метнувшись всем своим телом назад. При этом руки его сделали некое защитное движение, будто на него, безоружного, собирался наброситься сбежавший от укротителя Власова тигр. Адвокат тут же сорвал с себя этот оптический прибор, чуть не сломав одну из дужек. С большим волнением и с дрожью в теле, с серьезным выражением на лице, он сразу же направился к графину с водой и выпил залпом целый стакан. При этом зал слышал дрожащее биение его зубов по краю стакана, который, к счастью, не пострадал от этого механического воздействия. Наконец защитник успокоился и продолжил, чуть, правда, с одышкой и вытирая носовым платком испарину со лба:

– Это ведь… Да тут прямо… Не знаю даже, как в себя прийти… Да-с, могу подтвердить: такие массивные линзы преломляют свет, меняют конфигурацию предметов, объектов, в том числе живых. Людей стройных делают крупными, несуразными, симпатичные их лица становятся коварными, злыми, уродливыми и на вид опасными… Нет, пожалуй у меня все. Это может быть и не столь весомый, но дополнительный повод для размышления, повод для новой переоценки ситуации, нами рассматриваемой. Возвращаю вашу драгоценность. Да, действительно, вспомнился опять же кинотеатр «Стереокино». Старые добрые времена. Вот ведь как можно по-другому видеть мир. Просто очки, не важно – стерео или такие вот, гипертрофирующие действительность. Так ведь постепенно можно забыть, как оно все вокруг выглядит на самом деле. Недаром говорят – кажется это не очень древняя поговорка – не верь, фотографии врут. Как тут не провести аналогию и не сказать: не верь, линзы врут. Спасибо.

– Позвольте и мне! – прозвучал голос в зале, приглушив эхо последней фразы адвоката. Это был почти вопль прокурора Беляева, и понимающая Марья Ивановна предоставила ему тоже возможность кое-что уточнить и задать соответствующие вопросы Людмиле Григорьевне.

– Я, господа, не задержу… Не хотелось бы так вот… Тем более… Особенно когда… Впрочем, о чем я? Уж ежели на то пошло, то казалось бы… Ну, вот видите, ситуация тянет меня прочь от того, что я пытаюсь сказать, полагаясь на свой интеллект и знания. Придется повиноваться ей, некой высшей силе. Это, знаете ли, многие поэты и прозаики пишут так. Представьте, не думают, рука сама выводит слова, собирая их в строчки, аккуратными рядами, рифмуя и так далее. А поэт – он витает в трансе, не ведая, что творит. И вот утром, подняв потную и растрепанную голову, он с удивлением находит сам себя сидящим за письменным дубовым столом, как будто даже с остатками пены у рта. В руке высохшее лебединое перо – сломан кончик, на отечном от сна лице следы предметов, на которые оно видимо упало – когда, поэт не помнит. И окурки, окурки. А пепельница, как всегда, пуста. Хотя нет – лучше трубка на краю стола, холодная, бездымная, как заброшенный крематорий, почти выветрился запах табака, и пепел – много пепла вокруг. Свеча – уже не свеча, а застывшая черная масса на дне самодельного подсвечника – простой ненужной чашки с перебитой ручкой. И вот он озирается, смотрит в окно, где свет уже маячит. И нет уж песен соловья – он не поет по утрам. В углу комнаты постель, все еще хранящая девственность, гордящаяся, как ни странно, ею. Но в конце концов взгляд его возвращается к рабочему столу. Что это? Исписанные листы, с кляксами, с профилями на полях. Пальцы тоже в чернилах. Скорее, о чем эти строки? О боже! Неужели это я? Ай да Саша, ай да… Ну и так далее, что-то о наших четвероногих друзьях, у которых тоже есть мамы, и этим поэты чем-то схожи с ними. Но это все мы знаем. Это нам знакомо. Вот и ваш покорный слуга иной раз грешит этим даром. Я не о поэзии, а о нашей с вами юриспруденции. Иной раз действительно стоит отдаться во власть высшим силам, которые скажут правду твоими же устами или выведут к ней, стоит только оставить все попытки помешать этому, то есть некоторое время держать на привязи свою несовершенную земную логику, не думать, действительно войти в транс. О нет, не пугайтесь, я не буду бить в бубен и наводить ужас древними, таинственными заклинаниями, кружась в сумасшедшем танце, не стану падать и разбивать голову о камни, не заставлю себя стоять босыми ногами на раскаленных, будто сверкающие рубины, остатках костра и дико смеяться. Я просто буду говорить, что чувствую, что вижу. Вот так вот, полузакрыв веки и закатив глазные яблоки до верхнего края глазниц, будто пытаясь заглянуть внутрь самого себя. А вижу я уже что-то… Это, кажется, горн. Да, нет сомнений. Юный пионер держит его худенькой ручонкой. Странно, что-то не так? Ах вот в чем дело. Мальчик – левша. Но для горна это не проблема. Ведь это не бас-гитара Пола Маккартни из знаменитого вокально-инструментального ансамбля города Ливерпуля – побратима нашего областного центра. Но малыш – а для нас взрослых он просто малыш – в остальном все делает правильно – правильно держит инструмент, в правильной позе стоит. Свободную руку он приложил к талии, обхватив ее боковую часть так, что спереди у него оказываются все от первого по четвертый пальцы, а отстраненный большой палец обхватывает тело сзади. Локоть согнутой этой руки отводится в сторону на уровень воображаемой поперечной оси тела, как если бы ею пришлось проколоть обе почки одновременно. Голова запрокинута назад, но не резко до упора, а всего лишь на 25 градусов. На мальчонке бедная, но чистая белая рубашечка. И галстук, это естественно – времена ведь, оказывается, тимуровские. Вот в чем дело. И вот льется песнь без слов, но все понятно, ибо есть энергия и скорби и траура в этой короткой мелодии, которая в пионерском уставе горниста называется «Вынос тела». Да, смерть. Убили кулаки пионервожатого. Молодого парня, с чуть пробившимися усами. Отряд пионеров уже выстроен, чтобы отдать дань своему старшему другу и наставнику. Знамена и галстуки развеваются на ветру. Какие-то люди – взрослые, выносят из избы простой деревянный предмет, аккуратно обтянутый красной материей, ибо решили пощадить детскую психику, избавили от этой работы, да и слабы еще детские ручонки для такого непростого дела. Желтоватое лицо пионервожатого спокойно, будто у бойца, сраженного шальной пулей, но успевшего выполнить боевую задачу и водрузить победный флаг над объектом. Темные старушки не могут без иконки, без пения заунывных молитв. Да бог с ними, с этими людьми из прошлого, не так-то просто отказаться от этих старых привычек. Комсомольцы и даже члены партии – друзья пионервожатого – это понимают и снисходительны к этим причитаниям, стараются быть корректными, особенно по отношению к матери покойного. Никого ведь у нее не осталось. Пусть себе молится.

Но вернемся к пионерам. Эти ребята – без пяти минут взрослые люди. Что в них детского, кроме лиц да худобы? Возможно все было бы иначе, если бы им было дано счастливое и спокойное детство, которое хочется продлить – нет, не отпускают так сразу красивые игрушки, сладости, теплые постели, материнские ласки. Но эти вот ребята в красных галстуках, увы, не связаны такого типа узами с прошлым. Какое может быть прошлое у бывших беспризорников? Они не помнят ни ласк, ни тепла, ни сытости, да и матерей почти никто не помнит. Только-только недавно им стало легче и интересней жить, как вдруг… И вот теперь их широко раскрытые, испуганные глаза, глядя на неподвижное, лишенное знакомых радостных эмоций лицо, пытаются найти сходство с тем, кто только что недавно рассказывал им о революции и героических боях гражданской войны, кому они верили, доверяли свои надежды, учились, подражали… Кто же может заменить этим мальчикам и девочкам ушедшего друга? Но вот я вижу, что на лице одной девчушки – самой худенькой, самой маленькой, стоящей с краю отряда, написано что-то еще, нечто большее, чем скорбь из-за потери друга, вожатого, старшего товарища. Неужели я не ошибся? Нет, это действительно так. Первая любовь. Она самая. О, как это часто бывает, когда ребенок не успевает еще сформироваться ни физически, ни морально, уже в таком вот возрасте, не успев сменить галстук на комсомольский значок, познает эти муки, сомнения, бессонные ночи, переживания. Что это, что со мной? То есть не со мною – прокурором Беляевым, это я передаю вам мысли ребенка. Неужели я уже взрослая, самая ранняя из всех? Но это тайна, ее нельзя открыть, ведь я еще подросток. Если бы была подруга, которой можно было бы все доверить, обо всем рассказать. Но подруги – они есть, их много, только нет той самой главной. И остается лишь свое собственное маленькое сердце. Ему можно доверить все. Увы, этого мало. Ведь хочется кричать: люди, знаете ли вы, что это такое? Ведь это самая настоящая любовь. Вот она какая. А что же это иначе? У меня, у маленькой девочки, как у взрослой. Эх, если бы можно было шумно радоваться этому чувству, петь, но детская наивная душа решает, что об этом лучше молчать, крепко сжав горячие нецелованные губы. Ведь мне, наверное, нельзя, я еще несовершеннолетняя, а он… Обратит ли он когда-нибудь внимание на какую-то хрупкую, хоть и с блестящими не по-детски глазами, девчонку. Да таких – вон сколько. У всех пионерские галстуки. И принято решение: обет молчания… Что бы ни случилось… Так вот оно и случилось. Страшнее невозможно представить. Узнав об убийстве, девчонка уже готова была бы закричать, нарушить свою тайну – да пусть все узнают, но нет, рот только раскрывается, пузырьки летят наружу, зрачки расширяются – а крика нет, нет вопля ужаса, страха – никакого вообще звука. Кулак-убийца позже был найден. Именно такой, как в кино и карикатурах – злой, неопрятный, небритый, суровый, похожий на медведя. Так, что там дальше? А теперь я вижу только все мельком, как пролетает эта жизнь – вот она перед моими глазами – и плохое и хорошее, и другая любовь, не такая уж пылкая, к Николаю Забронницкому, непростая совместная с ним жизнь и опять безголосый крик – завершение брака разрывом отношений. Давно, правда, это было. Но каждый раз, когда что-то происходит страшное, непонятное, голос отказывается кричать от боли, будто встает снова перед глазами желтое лицо убиенного пионервожатого. Несомненно, только самые страшные моменты жизни вызывают этот спазм – безголосый крик. А вот и сквер. И снова ужас, страх, знакомый столбняк, вопль, которого нельзя услышать, ибо он направлен внутрь, прямо в сердце. И пусть некоторые говорят, ах ничего страшного, коль даже не пикнула. Но мы-то теперь понимаем, что есть вопли скупые, беззвучные, особые, данные тяжелой судьбой не каждому. Естественно, потерпевшая этого даже не замечает, ей кажется, что этот вопль слышен на весь свет. И поэтому ее слова «кричала не своим голосом», есть ни что иное, как чисто субъективное восприятие своей собственной реакции на… Что это? Где я? Ах, да… Не хотелось бы так вот… Тем более… Особенно когда… Впрочем, о чем я? Уж ежели на то пошло, то казалось бы… Нет, пожалуй я воздержусь. Спасибо.

Константин Несторович вроде как очнулся, тряхнул головой, и при этом парик его чуть не слетел на пол. Однако ж он был как минимум наполовину вне транса, ибо сумел вовремя водрузить падающий предмет на место, не дав случиться неприятности. Он также, как и предыдущий оратор, вынужден был срочно выпить целый стакан воды. Его зубы тоже бились о край граненого стеклянного стакана. Затем обвинитель проследовал на место и стал пальцами тихонько, но настойчиво барабанить по столу ритм марша, и если бы кто-то умел читать по его шепчущим мокрым губам, то мог бы разобрать слова следующей малоизвестной песни: «К нам в отряд, к нам в отряд ходит лучший друг ребят – вожатый наш, он токарь молодой. Он нам песни поет, с ним мы ходим на завод, он всюду нас берет с собой. А на заводе столько нового для нас – вот режут сталь, сверлят деталь…» Остальных слов прокурор в данный момент не смог вспомнить, что очевидно было связано с последствиями транса, требующего восстановления сил и прочих функций, в том числе памяти.

Во время очередного перерыва состоялось некоторое примирение наших друзей. У Марьи Ивановны были неотложные дела, связанные с другим процессом, и прокурор с адвокатом у себя в комнате пили горячий чай, наслаждаясь минуткой отдыха. Размешав сахар, Захар Глебович, вынул из стакана мокрую, сладкую и горячую ложечку, внимательно осмотрел ее и, сунув в рот, осушил сухими губами, сделал безвкусной, а также значительно снизил температуру нагретого чаем металла, передав часть ее своему телу.

– Вот, посмотрите, казалось бы мелочь – простая, чайная ложечка. Но давайте мысленно увеличим ее массу и размеры раза, скажем, в два. И что мы получаем?

– Ну, уж, я думаю тот самый ненавистный любому ребенку кухонный предмет, прекрасно выполняющий роль дозиметра такого важного в детстве питательного продукта, как рыбий жир, дающий детскому организму необходимые витамины и предупреждающий развитие последствий авитаминоза, таких как рахит.

– Правильно, если вы имеете ввиду десертную ложечку. Согласитесь, тоже полезная вещь. А теперь, представим, что размеры данного предмета становятся еще большими. Ну как? Есть идеи?

– Право, я вас не понимаю, – усмехнулся прокурор Беляев, – что тут сложного. Еще моя бабушка говорила, что перед основным блюдом первое есть необходимо, а иначе, по ее мнению, без супа возникает заворот кишок – очень опасное заболевание. Так что сей предмет, из серии кухонных принадлежностей, и поныне периодически напоминает о самом себе, и происходит это на основании почти ежедневного практического использования мною этого орудия принятия пищи. И я думаю, что из более-менее цивилизованных государств только в Китае и ряде более мелких стран этого региона дела обстоят несколько иначе. Но современные люди и там тоже частенько оставляют свои древние и примитивные привычки, как, к примеру, использование палочек, и переходят на наши европейские нормы культуры общепита, пользуясь удобными современными достижениями цивилизации.

– То есть вы подразумеваете, столовую ложку. Так. Все правильно. Но ведь и ее мы мысленно можем увеличить до размеров, например, предплечья.

– Тему пользы супов в питательном рационе современного человека и в данном случае можно с легкостью продолжить. Так что, не надейтесь, легко в тупик вы меня не поставите, ибо речь, как я понимаю, идет о том, что обыкновенный металлический предмет, незаменимый в сервировке чайного стола, мутируя в нашем воображении, меняет качество, место и цель предназначения, но отнюдь не становится бессмысленным. Согласен, это, действительно, интересная тема. То есть в данном контексте, чуть образно говоря, от чашки мы передвигаемся к тарелке, а от тарелки к кастрюле только что приготовленных горячих щей или какого-либо иного так называемого первого блюда. То есть, мутируя, чайная ложка все равно в конце концов становится важным кухонным предметом, и в данном случае, с помощью которого разливается по тарелкам эти замечательные и полезные жидкообразные блюда. И, кстати, не только супы, но и каши.

– О, поздравляю, вы поймали мою мысль. А ведь этот закон приемлем вовсе не для всех существующих в мире предметов. Стоит, к примеру, представить увеличенным такой предмет, как… Собственно, я даже так сразу и не найду такого предмета. В каких-то пределах возможно мысленно найти новое качество и для утюга, и для книги, изменив мысленно их размеры… Даже клавиши инструмента… Ну хорошо, вернемся на кухню. Найдем ли мы ту черту, за которой начинается теряться ценность этого предмета? Заранее договоримся, что некоторые вариации видоизменений не только в плане размеров, но и конфигурации, мы можем допустить. Главное – образ и подобие. Так вот, если представить, что размеры этого предмета увеличиваются еще в несколько раз, то… Что скажете?

– Ну, я полагаю, что в таких заведениях, как зоопарк или цирк, вполне разумно иметь такую полезную вещь, хотя бы для того, чтобы избежать близкого соприкосновения с диким, находящимся в клетке, зверем во время его кормления. Вспоминается знаменитый «Полосатый рейс», кстати.

– Гм. Согласен. Ну, а можно ли, как вы думаете, идти еще дальше?

– То есть как – дальше? Полагаете ли вы, что… Нет, я, право, пока не решусь предположить…

– О, скоро вы поймете, – адвокат отхлебнул из чашки и продолжил. – Однако, как это ни прискорбно, для этого придется оставить все эти заведения с вкусными запахами.

– А, теперь понял. Хотя странно, согласитесь. Как далеко мы зашли в этом нашем виртуальном эволюционном процессе. Вначале неотъемлемое дополнение к чайному сервизу. Или нет, пусть будет старый классический вариант – тонкий стакан и подстаканник. А в нем наша с вами ложечка. Возможно в пути, в купе. Приятные собеседники. К чаю печенье или вафли. Сахар – два кусочка в специальном бумажном пакетике. Сахар размешивается ложечкой. И она, в отличие от кофейных традиций, остается в стакане. Так уж мы привыкли, особенно в поездах.

– А, предвкушаете, батенька? – заметил Захар Глебович. – Имею ввиду нашу совместную с Марьей Ивановной поездку в Казань.

– Ну, возможно и так. Однако, продолжу. Вот он – чуть прищуренный глаз, чтобы, не дай бог, ложечкой не пораниться, причем, даже если ты в очках – смешно. Стакан, поднесенный ко рту, пар на линзах. Осторожное перемещение чуть остывшего края горячей жидкости в ротовую полость. Здесь чай уже не так горяч, как в глубине стакана. Губы тянутся к поверхности напитка, через них идет в легкие воздух и тянет за собой жидкость, одновременно чуть охлаждая ее. Или, кстати, первый глоток можно сделать как раз из нашей пресловутой чайной ложечки. Тут уже другая польза от предмета – уменьшается риск ожога слизистой ротовой полости – есть возможность охладить жидкость за одну-две секунды, подув слегка на нее. Маленький изящный предмет. А серебро иногда находит само себя в странном месте – не в родном буфете у хозяйки, а в карманах нечестных гостей. И вот, пройдя наш эволюционный воображаемый процесс, значит, этот предмет уже далеко не таков, и его не спрячешь в кармане, да и незачем портить одежду. Ну что ж, я думаю, а теперь вы имеете ввиду следующую стадию – превращение черпака в строительный инструмент, типа лопата?

– Совершенно верно. И, забегая вперед, могу предположить, что в строительстве еще более крупным предметом, по образу и подобию, а также функциональной аналогии напоминающим вот эту вот ложечку, может, как это ни странно, стать даже техническое средство, а именно так называемый экскаватор, вернее та его часть, которой захватывается огромное количество земли, песка, камней, снега – всего, что лопатой не так-то просто подхватить, ввиду тяжести или слишком большого количества. Вы, надеюсь, понимаете? Явное родство. По образу и подобию. Согласен, что это как бы предел, дальше, казалось бы нет смысла фантазировать. Все остальное было бы бесполезной виртуальной игрой, глупостью. Что с этим делать – ложечка, размером с водокачку или самолет ТУ-104. Все, казалось бы, теперь количество перестает быть качеством. Вы согласны?

– Пожалуй, – согласился прокурор.

– Представьте, это не совсем так, ибо в нашем человеческом обществе чайная ложечка размером с Пизанскую башню может оказаться весьма ценным и полезным предметом, если бы, например, вам посчастливилось стать ее обладателем, а еще лучше – создателем.

– Вы имеете ввиду то количество металла и его ценность?

– Представьте, нет. Вернее не только…

– Э-э-э… Тогда… Нет, защитите вашу идею, пожалуйста.

– Все очень просто: книга рекордов Ги…

– Можете не продолжать. Да, весьма интересная эволюция.

– В том то и дело. Однако, какого направления этот тип эволюции? Какова последовательность? Где точка отсчета? Думаете, ложечка?

– Пожалуй.

– Верно. Все с нее и началось. Но это в нашем разговоре. А ведь можно проследить и обратный ход развития. Что там до ложечки было? Смешно, будто ничего подобного. Как у китайцев, наверно, палочки. Это чтобы сахар размешивать, многого и не надо. Ну, может еще палец. А вот я подумал, что, если створки ракушек натолкнули древних….

Тут вдруг дверь приоткрылась и в дверях появилась голова Марьи Ивановна:

– Мальчишки, вы что? С ума сошли? Все вас ждут. Скорее. Обвиняемого будем слушать.

– Итак, – начала Марья Ивановна заключительную часть заседания, – мы долго с вами пытались определить степень виновности обвиняемого, исходя из показаний потерпевшей. Выслушали ее саму и заслушали показания двух свидетелей, провели оригинальный следственный эксперимент. Однако создается впечатление, что доводы как обвинительной стороны, так и защиты весьма равноценны и не дают нам возможности до конца уяснить сути произошедшего, и связано это с некоторым дисбалансом субъективной и объективной стороны дела. И хотя нас, судебных работников, в конечном итоге интересует объективность, однако не брать во внимание личные характеристики участвующих в процессе сторон мы тоже не можем. Такие понятия как менталитет, социальный уровень жизни, образование, особенности психического восприятия мира и прочее – это то, что не дает нам в одночасье решить интересующие нас проблемы. А иначе, незачем было бы всех вас звать сюда, проводить эксперименты, думать, ломать наши головы. Вова, ты… Ты что, спишь?

– Не-е-е, это я так – вниз гляжу. Щас только заметил, что ботинки у меня разные. Этот вот старей. А вот этот – левый… не, вру, правый – почти новье. Так-то со стороны незаметно, почти одинаковые оба, черные. Но этот вот старее, если как следует присмотреться. Я и раньше их не раз был путавши. И шнурки тоже другие. Здесь более тонкие. Если посадите, можно мать принесет, поменяет…?

– Дау тебя там стоят такие же, дома-то…

– Как это? А, это вы этот… анекдот вспомнивши? Так этот все знают.

– Ладно, анекдот. Посмотрим, кто будет смеяться в конце процесса. Ты сам-то расскажи, братец, как все же оно было, каковы мотивы твоего преступления. У тебя ведь тоже право есть свое слово сказать.

– Какие тут мотивы? Музон что-ли? Никаких песен, так просто болтался, молча.

– А физиономию зачем скорчил женщине? Что она тебе сделала? Да еще и эти слова…

– Дык, сам напугавши был, как бабку-то эту увидел. Кто ж ее не испугается. Не знаю, чего на меня нашедши было. Затмение какое-то, видать. Вот и вся мелодия. А так, чего еще сказать… Вроде нечего.

– Ну ладно, посиди малость, пока…

– Чево? Уже все, посадите?

– Я говорю, сиди покамест на своей лавочке. Прокурор будет тебя допрашивать. Не наври чего.

– Ладно, чего врать-то.

Прокурор Константин Несторович некоторое время ходил взад-вперед вдоль клетки, за которой находился обвиняемый. Клетку по-прежнему охранял хорошенький милиционер, который во время этой почетной миссии успевал мечтать о чем-то светлом. Это было видно по его улыбкам, которые никак не увязывались с тем, что происходило перед его глазами. Вова бросил рассматривать разные свои ботинки и с некоторым подозрением и настороженностью, но не без интереса, принялся следить за ходьбой прокурора. Слегка он напоминал зрителя теннисного турнира, хотя, по понятным причинам, голова его двигалась налево и направо несколько медленнее. Константин Несторович иногда останавливался напротив обвиняемого, поворачивался к нему и пристально всматривался прямо в зрачки немигающим своим прокурорским взглядом. Когда он добивался желаемого, то есть когда Вова не выдерживал этого пытливого взгляда и опускал свои красноватые, натертые грязными пальцами, глазенки, ходьба снова возобновлялась. Приблизительно так ходят в своих маленьких тюремных камерах политические арестанты. По крайней мере, такими их показывают в старых черно-белых фильмах. Они ходят и ходят из угла в угол, о чем-то важном думают. Иногда они, правда, стучат кулаком по стенке – перестукиваются с соседями, а также делают чернильницы из хлеба, наливают туда вместо чернил белое молоко и всякий раз, когда кто-нибудь заглядывает в камеру, мгновенно проглатывают этот прибор. Ну, а потом снова начинается та же ходьба из угла в угол. Руки они держат непременно за спиной, хотя надобности в этом как бы никакой, ведь наручников на запястьях нет. Руки прокурора при ходьбе тоже находились в правильном месте, и у него тоже не было наручников на запястьях. Впрочем, почему бы они должны были быть у прокурора. Наконец эта увертюра подошла к своему завершению. Прокурор остановился теперь уже на длительное время и, наконец, зазвучал его голос.

– Не знаю… Затрудняюсь… Язык повернется так, голосовые связки дрогнут этак, и вот, глядишь, возникает звук, к примеру, слово. Ну, скажем, милостивый государь или ваше превосходительство, сиятельство, высочество, высокоблагородие, товарищ, наконец. Вот я и хочу сейчас, здесь, в этом зале попытаться обратиться к обвиняемому. Но, простите, как? Может быть «гражданин», как это принято? Пожалуйста, я готов… Вроде все правильно. Но что это? Почему протестуют мои голосовые связки, почему язык отказывается подчиняться мне? Или вы уже не в моей власти, родные мои? Что? Понятно. Они готовы, но сердце, душа-матушка, мозг – вот, кто сопротивляется, вот какие инстанции не дают добро. Ну-с, а что братец желудок подсказывает? Ага: у обвиняемого есть имя? Ну, так…? Что вы, мои друзья, сердце, душа и мозг на это скажите? Ах вот оно что. Понятно. Слишком много было в нашей истории великих личностей, носящих это древнее славянское имя, возможно, даже библейское – сейчас не припомню. Так вот – не рекомендуют. То есть, ни гражданин, ни Владимир, тем более, ни милостивый государь. Что? А, понял. Мое сердце, моя душа, мой мозг считают, уж лучше гражданин обвиняемый, чем Владимир. Хорошо. Итак, уваж… Нет… Трудно в нашем деле. Что делать? Как? Что-что? А-а-а, правильно, родные мои. Необходимо все окропить каплями иронии. Все ясно. Итак, глубокоуважаемый, милостивый государь, ваше преступное величество, гражданин и товарищ Владимир, он же Володя, он же Володенька, он же Вова, он же Вовка, он же Вовка-Морковка…

Судья приподнялась с места и вопросительно посмотрела на прокурора.

– Все, Марья Ивановна, все. Это так, отступление, ирония. Иногда необходимо. Вот… Да-с, гражданин Вова. Согласен, все мы люди, все мы человеки. Как уже говорилось, все мы с плюсами, все мы с минусами. Но ведь этот философский вопрос можно рассматривать 360 раз, и каждый раз под разным углом. Однако, согласитесь, и от нас самих зависит, чего больше в крови – человеческого или животного. Я уж не говорю – божественного или человеческого. К вам это не относится, ибо в ту пятницу вы повели себя как животное, оскорбив душу чистого человека, причем, женщины. А, скажите, может быть вы приняли эту чистейшую женщину, встреченную вами, за некое иное существо, ну, скажем, себе подобное, агрессивное? Или, кто знает, почудился некий негостеприимный пришелец из другого параллельного мира, материализовавшийся сюда с недобрыми, корыстными намерениями? Возможно гуманоид из неопознанного летающего объекта? Или, на худой конец, опасный представитель агрессивной фауны почудился? То есть, вы не узнали эту женщину, приняли за иное существо, не наделенное теми правами, что имеем мы – простые земные человеки, что в свою очередь навело вас на мысль о снятии с вас ответственности за проступок. Возможно?

– Про сту…? Про сто? Тьфу ты. Про што? Бабу Люду, что ль не узнал? Да кто ж ее не знает. Никакое она не существо. Бабка как бабка.

– Ага, понятно. Значит, свою вменяемость вы не оспариваете. Прекрасно. Ясность мысли, заранее спланированная акция агрессии. Возможно, где-то все это есть на бумаге, расписано по часам и минутам, карта сквера, наиболее удобные для осуществления акции его уголки и тому подобное. В случае срыва – план Б и так далее – до Я. Да, серьезно. Тем более без мотива. За просто так. Любого. Первого встречного. Как там у Достоевского? Вошь я или право имею, уж не припомню – что-то подобное. Этак ведь весь город без причины-то можно подвергнуть опасности, дав волю таким вот. Ну хорошо. Продолжим. А, скажите, знакомо ли вам то шутливое или наполовину серьезное представление о том, что такое истина, и где ее некоторые лихие члены нашего общества после долгих поисков находят в конце концов? Правда, иной судебный деятель, обвинитель и, соответственно, мой коллега, не читавший Пушкина и других классиков, нашел бы вполне здоровым представление о том, в чем она – истина, истолковав сию знаменитую, переведенную с латинского языка, фразу по-иному, чем наши поэты это делали устами веселых гусаров и прочих несерьезных студентов. Вы, надеюсь, догадываетесь, о чем этот каламбур?

– Чего вы тут наговоривши-то, ничего не понять.

– Ну, братец, я вас, право, сам не понимаю. Ну вспомните же, мил человек: «Друзья, мы попросту живем, нас тешит чоканье бокала! Мы дружно пьем, и все кругом, чтоб выпить, чокнемся сначала и пьем, чтоб чокнуться потом…»

– Да я уже давно чокнувши с вами. Чиво вы хочите-то?

– Ну, хорошо, подсказка: Беранже. Его это стихи. В переводе, конечно. Теперь вспомнили? Но я не о нем самом. Это попросту намек. Ну, бог с вами, скажу прямо, но употребляя пока язык оригинала: In Vino Veritas. Ну, наконец, поняли?

– Чево вы на иностранном-то. Я в школу всегда не учивши ходил. Поймешь тут теперь эту белиберду.

– Ну, это вы, право, притворяетесь. Ведь это же одно из самых популярнейших изречений античности. Засвидетельствовано уже у древнегреческого поэта Алкея. Кстати, VI век до нашей эры. А поэты начиная с позапрошлого столетия вновь подхватили… Пример я вам должен привести, что ли? Хорошо, извольте:

Это-то уж вы, я думаю, вспомнили, и не надо, надеюсь, пояснять, что это Блок.

– Конешно блок, еще как заблокировавши. С вами тут любой заблокируется.

– Ну вот, видите? А теперь вспомните русскоязычную версию этого изречения и поймете, причем здесь прокуратура.

– Не буду я ничего вспоминать. Памяти нету. Без ваших стихов тут и так обалдевши.

– Ясно. Понятно. Нет чувства вины за произошедшее. Воспоминания не вызывают раскаяния, а даже, образно выражаясь, пьянят, радуют душу, я бы сказал, маньячную душу. Да, я, кажется не ошибся. Серьезный случай. Однако все же хочется еще продолжить начатое. Итак: русскоязычный вариант выражения In vino veritas. Вы, конечно, понимаете это юридическо-поэтическое двусмысленное недоразумение? Вот ведь как бывает. Одну и ту же фразу можно использовать и в творчестве и в судебном деле, причем с разными целями. То есть мы можем как бы одним выстрелом убить двух зайцев.

– Чево? Какие еще зайцы? Я только на бабку цыкнувши был маленько. Зайцев не было. Про ружье – тоже. Это уж вы, точно, придумавши.

– Нет, про зайцев, вы не поняли. Это я образно, к тому, что… Как бы вам объяснить… Ну, допустим, вот вы охотник. Ваши пальцы пахнут порохом, а в ресницах спит азарт. О, почти Вертинский! Забавно. Так вот. Ружье-то оно одноствольное, и патрон… У Вертинского, кстати, в песне – ладан, а не порох, а вместо азарта – печаль. Вот, значит, патрон в нем – в ружье – один, последний. А у вас дома куча голодных детишек. Ждут вас. Слюнки по щекам так и текут. А супруга ваша уже надела фартук и белый чепец. Орудия приготовления пищи на столе, приправы-пряности наготове. Смотрит она сквозь слюдяное оконце в сторону леса, когда же появится любимый супруг – кормилец, обвешанный жирными, серыми зайцами, которых хватит на всю эту ораву. Да еще и шубку можно из шкурок сшить – самому младшему. Но это – не главное. Очаг горит, дров жалко и затушить не решается. Ну хотя бы, думает она, парочку пристрелил бы – крупненьких потомков кенгуру, то есть тех же зайцев, что я имею в виду. Кажется, кенгуру и зайцы чем-то схожи – видимо сильно развитыми задними конечностями. Вероятно они, действительно, разные ветви одного эволюционного дарвинского дерева. Ну, есть еще кролики, а так – ветвей не очень-то уж много осталось. Жидковато дерево. Далековато, например, до обезьяньей родословной. Это отдельная, конечно, тема. И вообще, мое личное мнение, что человек произошел от скрещивания обезьяны и гуманоида – пришельца с других планет. Это так, как говорил покойный Ефим Копелян, – информация к размышлению. Но вернемся в домик. Хотя нет, снова в лес. С домом все понятно. Итак, муженек, то есть, например, вы или кто-нибудь, ходит по лесу с одним патроном в одноствольном ружье и представляет всю эту картину – то есть, я уже не про обезьян и гуманоидов, а о голодных детях – их он представляет и поэтому сильно нервничает. А солнце уже путается в елях. Чтобы целиком его увидеть, нужно бежать из леса – куда-нибудь в поле, хотя бы просеку найти такую или реку, что простирается с востока на запад. А скоро и это уже не поможет. И вот ведь какая встает задача – одним выстрелом успеть убить двух животных. Понятно, что это чрезвычайно сложно, почти невыполнимо, зная повадки этих симпатичных длинноухих обитателей леса. Забегая вперед, отмечу, что такая или подобная этой ситуация наверняка повторилась у одного, у другого, у третьего охотника – вот и пословица родилась. Иной вопрос – получилось или нет. Важно, то, что предполагалось, планировалось, было желаемым. Но вы, ведь, хотите конец нашей истории дослушать? Извольте. Пусть вам будет приятно. Так вот. То, что у людей встречается редко, но все же иногда появляется на свет, у животных наблюдается еще реже. Я имею различного вида уродства. Мы знаем о существовании ломоносовской кунсткамеры и заспиртованных в банках младенцах. Но давайте допустим, что природа случайно оступилась и вызвала подобную мутацию у некой зайчихи, ожидающей прибавления. Возможно, она поела моркови, впитавшей в себя радиоактивные отходы Чернобыля, или ее супруг злоупо… То есть у зайцев… э-э-э. у них как бы свободно в этом отношении, и, тем более, они не употребляют крепких… Ну, хорошо, пусть возлюбленный этой мною упомянутой зайчихи в силу каких-то, скажем, социально-лесных проблем злоупотреблял тем видом грибов, которые в нашем понимании не являются съедобными и полезными, даже могут вызывать различные галлюцинации и прочие странные ощущения. Ну, а в животном мире, возможно, они вполне заменяют некоторым нерадивым зайцам, а еще, скорее всего, ежам, то, с чем боремся мы с вами. В общем – зависимость от грибов, агрессивное поведение, скандалы и прочие проблемы. В результате – патологическая беременность зайчихи, то есть его возлюбленной. Вот уже подташнивает как-то уж слишком сильно, вес прибавляется, неравномерно, вместо солененького хочется иногда, почему-то, как раз сладкого. Какие-то прочие перебои. Что-то не так, но что поделаешь. Где тут в лесу привычная нам медицина, с ее диагностическими возможностями? Придется так донашивать и рожать то, что заячий господь дал. И вот срок настал. Через девять месяцев… То есть, простите, у зайчих, кажется, сроки продолжительности беременности несколько иные… Ну да ладно, мы ведь фантазируем, все это происходит в нашем воображении, чтобы понять и разобраться в сути. Итак, роды. Тяжелые, лишенные любых элементарных гигиенических условий, без акушерок, без повивалок, сующих подозрительно тихим младенцам горящие тряпочки под нос. Нет, у них – у зайцев – все не так. Найдено лишь тихое укромное место. И вот они, наши малыши, после нелегких потуг появляются, но как-то странно – не один за другим, как библейские Фарес и Зара, а сразу, одновременно, будто два вагончика – один тянет другой. Да, действительно, так когда-то лет двести назад в Таиланде, который в то время назывался Сиамом, появились на свет двое сросшихся близнецов – Чанг и Энг – и сразу были объявлены порождением дьявола. Увы, эта беда постигла и мать-зайчиху. Сиамские близнецы, о боже! С горя она скончалась, успев лишь вскормить своим сладким заячьим молоком эту странную парочку, сросшуюся ушами. Шли годы. Ладно уж, обойдемся без бурь мятежных и порывов. Зайчики превращались в зайцев, набирали силу, вес, мужали. Увы, нормальной эту жизнь не назовешь. Но, ничего, приспособились. Вместе жили в широкой норе, вместе искали по лесу морковные клубни и прочие деликатесы, прятались от волков. Прожили жизнь, данную им богом, увы, не до глубокой старости, ибо в лесу появился он – охотник с одним патроном. А дальше, что рассказывать… Попала-таки пуля-дробина в зайца – одного из двух. Ну, а как второй убежит – когда окровавленный брат неподвижен, как поэт с дантесовской пулей в груди. И оставшийся в живых понял – бег бесполезен. Смирился с судьбой. Да и какая уж тут жизнь – остаться одному, даже если бы живые уши чудом удалось отделить от мертвых ушей убиенного братца-кро… э-э-э… брата-зайца. Невозможно долго прожить, все равно умер бы от горя и тоски или грибами бы объелся до галлюцинаций и самоубийства. А детишки охотника в тот вечер храпели и сопели своими носами. Набитые заячьими потрохами их детские животы дышали беспокойно, наперебой, сбивая с худеньких тел одеяльца. Ну вот, надеюсь, вы поняли, что я имел ввиду, говоря – одним выстрелом убить двух зайцев. Но ведь пословица эта не только о зайцах и охотниках. В нашей с вами жизни такие вот задачки встают периодически и не так уж редко – одним правильным решением управиться с двумя делами одновременно. Кстати, в некоторых странах вместо зайцев употребляют мух. Не в смысле питания. Я имею ввиду опять же мною упомянутое выражение, и их версия звучит как убить одним хлопком двух мух – что-то вроде этого. Может быть на каких-то материках и островах в подобных поговорках присутствуют другие животные или опять же насекомые – тушканчики, медузы или клещи, уж не знаю. Что касается мух, то, на самом деле, в том же Китае, я слышал, ими вовсе не брезгуют, употребляют в пищу. Но мы не о питании. У нас здесь суд идет. И мы должны двигаться вперед. Итак, вернемся к нашим баранам.

– Какие еще бараны тут появивши? Только что зайцы были, теперь бараны вдруг.

– In vino veritas – вот наши бараны. Заметьте, это не просто фраза, а замечательный тест…

– Чево? Какой еще тесть? Ваш что ли? Я ведь не женивши еще, мать вон спросите. Нет у меня тестя никакого.

– Я же говорю не о вашей женитьбе, Бальзаминов вы наш, а о возможности тестирования подозреваемых в преступлениях с помощью тех или иных специальных вопросов, то есть тестов, и, анализируя ответы на них, получать таким образом дополнительные подтверждения виновности. Учитывая то, что давеча вы сознательно отказались произнести вслух русский перевод этой знаменитой и широко цитируемой в поэзии фразы, которая благодаря ее пикантности, а также всем понятной двусмысленности, употребляется и в судебной экспертизе, по крайней мере, вашим покорным слугой, то, думаю, этот факт только добавляет сажи на вашем лице.

– Чево? Не замаравши я нисколько, какая еще сажа. Там в камере и печки-то нет. Может пыль? Да тоже вроде было ничего, терпимо.

Поплевав на пальцы, Вова все-таки на всякий случай перестраховался и проделал несколько гигиенических манипуляций со своим лицом. Не прошло и минуты, как появившаяся на лбу и носу грязноватая влага испарилась.

– Ну что ж. Тогда смело скажу я: In vino veritas, или истина в вине. Повторяю – в ви-не.

Произнеся с особой отчетливостью эту фразу, прокурор Константин Несторович, прищурив глаза, стал внимательно следить за реакцией Вовы, а именно, за движением его зрачков, век и над ними свисающих бровей, губ, возможного общего вздрагивания, изменения цвета кожных покровов лица – особенно интересовало появление пятен, сильное покраснение, хотя в счет шло также резкое побледнение – то есть за всеми возможными, связанными с чувством вины, реакциями. Однако Вова оставался таким же, каким был – слегка нервным и озабоченным какими-то своими проблемами, вроде случайной подмены обуви и тому подобного. Цвет его лица никак не изменился.

– Н-да. Ну-с. Вопрос проясняется в любом случае. Вина проступает наружу, словно неубранная осенняя листва, как только, с появлением первых лучей весеннего солнца, застарелые покровы снега подвергаются расплавлению. Ну и запахи различные неприятные также появляются, лишившись снежного покрытия. Это закономерно, и это истина. Я закончил.

Адвокат Захар Глебович Цветков тоже не захотел начинать опрос обвиняемого и свою защитную речь так вот сразу. Ситуация требовала некого предварительного размягчения обстановки. Поэтому защитник прежде всего попытался сделать все наоборот, чем предыдущий оратор. Приблизившись к обвиняемому, он остановился, встал в позу поэта, то есть скрестив руки не на спине, а на груди. Затем он даже слегка облокотился о клетку. Некоторое время с его лица не сходила уверенная, спокойная и приветливая улыбка. Он не стал носиться взад-вперед, как заключенный в камеру революционер. Он просто стоял на месте. Иногда он посматривал на Вову, но как-то легко, игриво и ласково, будто Вове было от силы 10–12 месяцев отроду, и находился он в данный момент не в клетке, а в детском манежике. Все это время Захар Глебович не то что бы явно что-то насвистывал, но имитировал губами легкомысленный и беззаботный свист, подчеркивающий незначительность и несерьезность произошедшего инцидента. О том, что это была какая-то мелодия, говорило и ритмичное движение правой ступни в такт. Судя по скорости движения ноги, вряд ли это был похоронный марш или другая какая-нибудь трагическая вещь. В свисте, однако, судья никак не могла упрекнуть адвоката, так как никакого музыкального звука до ее ушей не доносилось, за исключением периодически чуть проскальзывающего некого шипения, напоминающего звучание вроде фю-фю-фю. Но до свиста все равно не доходило, поэтому защитник не получил никакого замечания. Однако пора было переходить к делу и задать пару вопросов подзащитному. Но прежде, опять появилась в руках защитника красная книжечка, что-то в ней снова отметилось.

– Владимир… Да-с, замечательное у вас имя. О, это все знают, что простым смертным такого не дают. Сколько князей, поэтов, политиков – потрясающие люди. Матери – они ведь предчувствуют, какой-то странный механизм срабатывает… Бывает, хочется назвать сына Иудой, Адольфом, Иосифом, Лаврентием, Наполеоном…. Но нет, что-то не дает иным этого сделать… И слава богу. Но, странно, согласитесь. Мистика. Планируешь одно, а в последний момент… И вот уже в свидетельство о рождении сотрудницей известного заведения вписывается иное имя. Чернила еще не высохли. Женщина-чиновник боится сразу закрыть эти корочки, помахивает несколько секунд в воздухе, еще держа в другой руке перо. Никаких шариковых ручек – все то же скрипучее металлическое перышко, придуманное где-то после Пушкина, ибо сам он еще писал гусиным пером. Кончик пера только что искупался в ванночке с фиолетовой жидкостью и тоже подсыхает. Естественно, в таких заведениях обязательно предусмотрен настоящий чернильный прибор, массивный, красивый. И ручка не простая, особая, возможно, эбонитовая. В тот день, когда это произошло, мы знаем, времена были еще застойные. Конец, так сказать, неудавшегося и несколько затянувшегося эксперимента. Хотя отчего же совсем неудавшегося? Было… О, немало прекрасного и хорошего было. Но к середине восьмидесятых вдруг в пелене серых облаков открылась пустота – нет, не пресловутая черная дыра, а кусочек синего неба. Именно там должна была появиться, хотя бы промелькнуть, она – та самая птица, описанная Горьким… э-э-э… то есть… им воспетая. Да, именно, воспетая. Но что-то тянуло назад… Простите, вас как по батюшке? – обратился Захар Глебович, к пожилой женщине с мокрыми и красными глазами, а также с промокшим от слез носовым платком, зажатом в морщинистых руках. При этом защитник сменил на пару секунд эмоциональную возвышенность своей защитной речи на обыденный вежливый тон.

– Елена Петровна, – пробормотала мать Вовы и заплакала еще сильнее.

– Да, вот и Елене Петровне хотелось назвать сына как-то иначе, простым банальным именем, например, в честь тогдашнего генерального секретаря – последнего кремлевского старца.

Прокурор Константин Несторович, внимательно слушавший речь адвоката, насторожился и покрутил глазными яблоками, дабы срочно вспомнить имя того вождя, и убедиться, нет ли тут какого-нибудь подвоха, и вдруг вспыхнул, даже встрепенулся, сидя на своем месте. То есть, подвох был, однако. Захар Глебович же невозмутимо продолжал:

– Но нет, что-то вдруг произошло с ее сознанием, будто бы появился внутри голос. Стала она прислушиваться потихоньку к нему, советоваться. И вот там, в учреждении под названием ЗАГС, в ее руках, как мы уже упоминали, появились заветные корочки – свидетельство о рождении с именем, придуманным не ею самой, а подсказанным внутренним голосом. Чернила высохли, можно было закрыть створки документа и спрятать на груди. О, это решило судьбу мальчика – славного розовощекого карапуза. Владимир! Ну кто, носящий такое имя, решился бы стать преступником? Вслушайтесь, как благородно звучит: Владимир. А теперь представьте: Владимир – глава банды. Владимир – мафиози. Владимир – предводитель всех городских хулиганов. Неужели этот нонсенс выдерживают ваши уши, ваши нервы? Да бросьте вы, господа. Другое дело: Владимир – князь великий. Владимир – летописец. Владимир – наследник царского престола. Владимир – поэт. Владимир – вождь, президент. Вот! И никак не иначе. Скажите, уважаемый Вова, доводилось ли вам слышать имя героя одного из самых известных шедевров мировой литературы – хитроумного идальго Дон-Кихота нашего Ламанчского, славного рыцаря?

– Училку у нас в школе одну Дон Кихотом звали. Злючею была, от этого и похудевши видать.

– Значит знакомы со школьной скамьи. Похвально. Действительно, высокий рост и худоба иной раз ассоциируются в нашем представлении с некими знакомыми по книгам и кино персонажами. Ну что ж, забавно.

– Она один раз указку об меня была сломавши.

– Вот как? Учительница? Да-с. Это многое проясняет. Женщина, уже перешагнувшая тот возраст, когда были еще светлы и святы надежды. Но вот граница пройдена. Такое, увы, нередко и, по иронии судьбы, чаще всего бывает среди женщин-учителей. Перефразируя популярную песню «Какая ж песня без баяна», можно сказать «Какая ж школа без старой девы». В один прекрасный момент становится очевидным, что личная жизнь не удается. Где они, мечты юности? Где их сладость, как сказал поэт. Какое оно, семейное счастье? Увы, нет его и возможно уже не будет. Смотреть со стороны на чужое семейное благополучие, улыбаться, делать вид – что может быть унизительней? О, как стыдно называться старой девой. Будто назло, эти мысли подтачивают, словно червь, и душу, и тело. Какой-то подсознательный механизм потихоньку меняет женщину и делает именно такой – сухой, костлявой, некрасивой, старомодной, ворчливой. А ночью бессонница, слезы, думы – зачем, почему. Ведь многое еще в моих руках. Пойди к швее, в косметический салон, к доктору, наконец. Нет. Буду делать себе назло еще хуже. Мокрая по утрам подушка. Как-то надо успокоиться. Провести уроки. Опять игривые, шумные дети. Чужие! Дети счастливых родителей… А своих-то нет, да и возраст уже маячит – тот, бальзаковский. Невинная улыбка или шутка карапуза по имени Вова, тоже чужого ребенка, и вот нервы не выдерживают. Указка сломана. Боже, что я делаю. Нет, не попрошу прощения. Пусть мне будет хуже. А что же жертва этого нервного срыва? Увы, ему это травма – след на всю жизнь. Сама физическая боль – ничто, по сравнению с душевной раной дитя. Что он тогда мог – малое несмышленое существо? Даже матери не сказал, себя обвиняя. О, любой взрослый ответил бы достойно, поставил бы на место этого так называемого педагога. Но не наш, тогдашний герой. И вот, годы проходят, школа позади. Как тут удержаться, не сказать пару ласковых слов какой-нибудь женщине бальзаковского возраста и выше. Нет, не она. Возможно. Не та, что вынуждена была когда-то компенсировать бедной школе сломанный предмет, приобретя его за свои деньги в магазине учебно-наглядных пособий, кое-как отыскав на полке между географической картой чукотского региона и бутафорным учебным черепом. Вот и все наказание. А может быть и она… Тоже, смотри, в очках, худая. Кто их разберет. Уже много лет прошло. Но уж я-то не буду руки поднимать, ломать указки об эту сухую спину в отместку. Тем более женщина. Но как тут слово не сказать, крепкое, колкое, меткое. Сложно удержаться. Итак, вернемся сюда, в зал судебных заседаний. Вот она – очевидная и неоспоримая, я думаю, ситуация. На ваш суд. Но прежде я тут упомянул некого литературного героя. Нет, не с проста. Вот, что я хотел еще сказать. Талантливый и неординарный человек, ну, такой, к примеру, как Владимир Маяковский или наш современник Володя Высоцкий, не только мыслит образами, но он и видит все не так, как мы с вами, а через призму своего таланта. А иначе, как бы мы жили? Только учебными пособиями? Скучно, господа. Не будь среди нас чудаков, которые, встретив на пути, допустим, комбинат по перемолу зерна, видят в нем некое чудовище и сражаются отважно, по-рыцарски. А иной раз, к примеру, встречают в темных скверах старушек, а глаза и воображение преломляют свет и реальность в такой степени, что… Собственно, я все, закончил. У меня нет больше вопросов к своему подзащитному.

– Ну что ж, – спустя некоторое время взяла, наконец, решающее слово судья Марья Ивановна, когда выяснилось, что ровно половина присяжных заседателей обвиняют Вову, а вторая – готова его простить. – Выходит, ситуация не из легких.

– Из печени, – успел шепнуть Цветков Беляеву.

– Столько весьма обоснованных доводов в пользу обвиняемого и против него. Вспоминается одна притча, которую вы не найдете ни в одном евангелии. Я, впрочем, вообще не могу разобраться и понять, откуда я ее знаю. Возможно она родилась здесь, внутри моего тела. Или… Согласитесь, как это похоже на непорочное зачатие. Ведь можно зачать, наверно, не только тело, но и мысль, которая по чьей-то высшей воле, так вот вдруг, появляется внутри кого либо из нас. А нам кажется, будто сама по себе. На самом же деле такого быть не может. Мысль всегда кем-то или чем-то навеяна, например, тем, что мы видим, слышим, читаем, то есть другой чьей-то мыслью. А если это не так, то что это тогда значит? Но вот произошло зачатие – некий сгусток чего-то неопределенного, какая-то энергия мысли попала внутрь. Она разрастается в душе, перемещается в мозг и формируется там окончательно. Так вот однажды она проникает в уста, превращается в слово и вылетает вопреки нашей воле, словно повзрослевшая ласточка из родительского гнезда. И летит, летит по свету. О, я знаю, что меня зовут Мария, и это, возможно, вызывает ироническую усмешку у многих из вас. Ну что ж, ваше право… Даже в этой ситуации среди вас найдутся и защитники, и обвинители тому, что я – судья этого процесса – пытаюсь сейчас сказать. Только ведь я ничего не утверждаю. Мне, в конце концов, все равно, откуда это во мне. Но пусть поднимет руку тот, кто где-либо слышал или имел удовольствие читать эту притчу. Думаю, их нет ни в этом зале, и ни где-либо в другом месте. А дело было так. Когда-то давно в одном забытом царстве жили-были две сестры – немолодые уже женщины. О, они и любили друг друга, и враждовали между собой. И пришло им как-то в голову сделать угодное своему царю. Думали, думали и решили испечь блинов, а потом отнести во дворец владыке. И вот каждая из них решила заняться стряпней, то есть по своему рецепту приготовить тесто. А дело было еще и в том, что муж одной держал кондитерскую лавку, а другой – торговал соленой рыбой. И вот та, которая не могла уже без отвращения смотреть на бисквиты, пирожные и прочие сладости, положила в тесто только соль. Сестра же – та, что соленую рыбу не могла есть уже ни в каком виде и даже видеть ее не могла, положила в месиво только сахар. И та, и другая сестры, обмакнув пальцы в тесто и облизав их, остались довольны каждая своим результатом. Испекли они по одному блину и пошли по очереди во дворец к главному привратнику – каждая со своим блином, ибо царю нельзя было дарить подарков минуя привратника – за ним было последнее слово. И вот жена кондитера приносит блин в сторожку и спрашивает привратника, может ли она напечь таких вот блинов, чтобы передать их любимому царю. Привратник попробовал и говорит, мол, нет, дорогая, уж больно ты блин-то пересолила. Сделай-ка новое тесто. Женщина расстроилась и ушла ни с чем. Приходит вторая сестра – та же история, только блин не принял привратник из-за излишка сахара в нем. И эта сестра вынуждена была тоже уйти. Погоревала первая. Но делать нечего – приготовила новое тесто, да вместо соли, вздохнув, положила сахар. Ну и другая тоже решила исправить свою ошибку. Только пришлось вместо сахара соли бухнуть. Всю ночь провозились, и утром обе пришли к привратнику. А тот опять ругать – первую сестру теперь уж за сахар, а вторую – за соль. И стали обе сестры плакать-рыдать, да друг друга обвинять – не известно за что. А привратник мудрый был человек, успокоил женщин и говорит им: не расстраивайтесь, тетушки, смешайте оба теста – вот и блины получатся. И царю понравятся, вот увидите. Так и сделали сестры. И блины, действительно, удались на славу. И привратнику досталось, и царю отнесли – царь похвалил и грамоты выписал хвалебные обеим женщинам. А привратник как-то встретил их и говорит, мол, а вот ежели бы отравили вы тогда своими солеными или переслащенными блинами владыку нашего – не миновать бы вам было кары какой-нибудь. Вот такая история – прямо как здесь у нас с вами. Так что вот мое последнее слово: смешав ваши, господа, два теста, я должна сказать, что наш обвиняемый, получается, не такой уж плохой чемодан, хотя и, увы, не самый лучший на свете. Слышишь, Вова?

– Слышно, слышно. Хорошо, даже очень – вон тут между решетками какие дырки. Я и так уже уставши от шума этого.

– Однако, не успокаивайся так вот сразу и не говори, что легко отделался.

– А я чего – я молчу в тряпочку.

– Ты, Вова, должен сейчас перед всеми поклясться, что больше так делать не будешь – я имею ввиду, старушек задирать в темных местах.

– Не, Мариванна, ни за что не буду. Только я не задирал ей нич…

– Нет, уж, дружочек мой. Этого не достаточно. Ты должен или своей кровью поклясться или горсть земли съесть.

– Не-е-е, я крови боюсь. Один раз в больнице от укола почти что в обморок упавши был. Так что, лучше земля – от земли я, вроде, ничего, устойчив.

– Так, дежурная. Где у нас земля? Да, правильно, именно этот мешочек… Насыпьте ему в ладошку. Хорошо. Повторяй, Вова, за мной. Клянусь, что буду стараться вести себя по-человечески и не обижать старушек.

– Клянусь, что буду стараться вести себя по-человечески и не обижать старушек.

– Готов проглотить эту землю, чтобы этим подкрепить свою клятву.

– Готов проглотить эту землю, чтобы… чтобы этим подкрепиться… тьфу, блин, подкрепить свою клятву.

– Ладно уж, глотать не надо. Поверим твоему обещанию. Все, свободен.

– Чиво? Не посадите, значит? Так я что, того – пошел?

– Куда пошел. Иди мамашу свою сначала обними и успокой.

– Да она вроде того – успокоивши уже.

Через несколько дней после вышеупомянутого судебного процесса в уютном купе поезда, направлявшегося в столицу Татарстана устроились прокурор Беляев Константин Несторович, адвокат Цветков Захар Глебович и судья Ульянова Марья Ивановна. Разгоряченные этим приятным событием мужчины, перебивая друг друга, болтали без умолку, изо всех сил стараясь понравиться Марьи Ивановне. Когда принесли чай, на минутку все умолкли. Но кипяток был очень горячий, поэтому все поставили свои стаканы на стол, пока не остынет. Мужчины подмигнули друг другу, кивнув на стаканы – вспоминали недавний разговор о всевозможных вариациях чайной ложечки и о том, как предвкушали тогда этот свершившийся наконец момент – поезд, чай и так далее.

– Вот вы, Мариванна, тогда на последнем заседании про блины вспомнили, – начал опять прокурор Константин Несторович. – Мне, кстати, очень понравилась эта ваша притча. А знаете, я умею яйца варить. Должен вам сказать, что это вовсе не так сложно, как кажется. Теперь я обожаю этот утренний ритуал. Тем более для меня яйцо – символ совершенства цвета и формы. Не правда ли? Я вот только подумал сегодня утром, вспоминая вашу притчу… Ну, допустим, вот они – те же старушки, их сладкий и соленый мужья, сладкая до тошноты жизнь одной и соленая, будто слеза воблы, – другой. А как же, Мариванна, притча эта меняется, захотели бы, допустим, они вместо блинов сварить каждый по яйцу и сделать такой вот подарок царю. И вот, допустим, жена кондитера варит эту прелесть, любуется. И вдруг, вспоминает свою сладкую постылую долю. Эх, думает, не может быть это яйцо без соли таким вкусным и бросает щепотку в кипящую воду. А другая, чувствуя, что даже самое лучшее ее платье уже успело пропитаться запахом соленой рыбы, бросает в кастрюлю на голову яйцу целую столовую ложку сахарного песка, который опускаясь на него, не остается на поверхности, ввиду его гладкости и овальности, а соскальзывает мимо, падая на дно кастрюли. То же, впрочем, происходит и с солью. И ежели температура воды уже прошла эту заветную черту – 100 градусов по Цельсию, то появившаяся физическая реакция еще на стадии движения белых кристаллов ко дну, может уменьшать их количество, растворяя на ходу и вызывая хаотичное их движение. Остальное то, что все же добралось до поверхности дна кастрюли, тоже не задерживается и быстро исчезает прямо на наших глазах. По истечении определенного времени яйца вынимаются из воды и слегка охлаждаются водой, чтобы легче было потом отделить несъедобную скорлупу от съедобной части. Это замечено уже, видимо, в древние античные времена. Ну и, в принципе, все. И вот женщины, каждая со своим подарком, у привратника. Он пробует яйца на вкус и не находит никакой разницы между двумя этими, так сказать, блюдами, не знает, какой предпочесть и передать царю. И что, притча перестает быть притчей?

– Фу, какой вы, Костя, придирчивый. Яйца какие-то. Может быть биллиардные шары? Зачем вообще переделывать притчу или сказку? Если бы это была какая-то математическая формула, то мы могли бы одно заменить на другое, а тут? Какая математика? Так же можно было бы в сказке про курочку Рябу золотое яичко поменять на простое. И что получилось бы? Мне вообще кажется, что сказки и притчи вовсе не появляются для того, чтобы доказать существование границ чего-то материального. Напротив, они доказывают бесконечность того, что существует вне материй. Но ведь и там тоже нужны стрелки и указатели, как-то необходимо и в нашем материальном мире хоть на что-то ориентироваться, двигаться в правильном направлении, а не толкаться, избегать ушибов и так далее. Эти правила и ориентиры записаны в древние книги с уст пророков в виде текстов и притчей, но эти правила как раз не имеют цели быть чем-то конкретным и математическим, вроде правил пользования тем или иным прибором или рецептов приготовления блюд. Этого даже нельзя нам еще предоставить. А иначе, все остановится, если мы эти границы сумеем разглядеть, то есть если будет все так просто. Не будет развития, прогресса. Тем, кто стоит над нами, обязательно нужно научить нас пожить сначала некоторое время в хаосе, покрутиться, как шары «Спортлото» в барабане, чтобы в конце концов различить в этой черно-белой пурге правильный путь. Сложно все, запутано.

– А я, кажется, знаю, как можно в случае с яйцами изменить эту историю, чтобы опять сделать притчей, – вскричал Захар Глебович.

– Ну, так говорите, что у вас за идеи…

– Правда, это будет уже новая, совсем иная история. Ну, пусть, жили они были – эти две сестрицы, но ввиду, допустим, принадлежности к разным социальным слоям, их пути постепенно разошлись. То есть одна, к примеру, вышла замуж по расчету и стала богатой, знатной дамой, а другая довольствовалась своим любовным чувством и, невзирая на безденежность своего избранника, добровольно подписала с ним заведомо невыгодный контракт о создании совместного семейного проекта.

– Фу, какую гадость вы только что сказали, и не стыдно? – притворно поморщившись, сказала Марья Ивановна.

– Ну, Мариванна, ну едем же. Как без юмора-то. Не на работе же… Ну, короче, стала она бедной простой горожанкой. Хотя бедность – понятие относительное. Все-таки на яйцо деньги нашлись. Другим вообще было бы не до подарков, тем более царских. Так вот, а теперь вернемся к богатой сестре. Жизнь ее – это бесконечное количество приятных наощупь мягких вещей – диваны, подушки, перины, плюшевые медведи, ковры, белье, благородная, не портящая зубов пища, нежная и приятная, отсутствие проблем с работой кишечника. Ну что еще? Мягкий свет канделябров, мягкие тона штор, мягкие манеры мужа и даже прислуги. В карете – мягкие сиденья, на туфельках – заячьи хвостики – пушистые, мягкие. И вот она думает: как все это надоело. Сварю-ка я царю нашему в подарок яйцо покруче, чтобы твердое, как орех, было. Ну и соответственно постаралась. Другая же сестра, как вы понимаете, жила в мире острых твердых углов, грубой деревянной обуви – фабрики мозолей, плохо перевариваемой пищи с соответствующими физиологическими последствиями, тупых и твердых нравов. О, как ей захотелось сделать приятное царю, и она решает сварить нежное, как пушинка, яичко, лишь чуть-чуть подержав его в кипящей воде. Обе сестрицы опять же остались довольны своей стряпней. Я, кстати, Константин Несторович, тоже яйца умею варить, если хотите знать. У меня уже опыт варки пяти яиц. Так вот… На чем я? Ах да. Вот они у привратника, каждый со своим подарком. Тестирование. Ну, а дальше – все похоже. Одно яйцо слишком твердое, а другое полусырое… Привратник делает замечание. Потом они повторяют ошибку с точной противоположностью. Вот они опять у привратника… Опять он делает им замечание. Только…

– Что только? – вступил прокурор. – Хотите сказать, что мудрый привратник предложил смешать оба этих яйца – недоваренное и переваренное, чтобы получилось нормальное?

– Да, неувязочка, надо подумать… Вот был бы омлет – тогда да…

– Бросьте, мальчики. Не надо этим забивать себе голову. Я же говорила только что вам, такие попытки – найти схему на все случаи жизни – это пустое и очень часто вообще неприменимое к нашей жизни занятие, иногда даже опасное. Да, в математике так можно. Там два минус два – нуль. Четыре минус четыре – нуль. Миллион минус миллион – опять нуль, полно подобных формул, только цифры соответствующие подставляй. А в нашей жизни нет лекарства от всех болезней, как нет и правил на все случаи жизни, ни абсолютных философий, ни абсолютных моральных, ни уголовных кодексов – ничего, похожего на математику. И ни одна религия не рассчитана так вот прямо, конкретно и тупо на все случаи нашей жизни. Эти ветхие религиозные правила и наставления вообще менее систематичны и далеко не так тщательно сформулированы, как статьи уголовного кодекса или правила грамматики. Поэтому мы сами понимаем эти древние заветы, притчи и наставления – каждый по-своему, а иногда просто не понимаем. Я еще подумала, что даже если самим господом посланы они нам, то ведь нами же, несовершенными существами, они и записаны на скрижали или переведены с древних размытых языков на современные и истолкованы по-своему. Ошибки неизбежны – кто они эти переводчики? Мы их знаем? Может зрение плохое, может быть рисовый листочек из первоисточника выпал, в костер попал, строчку пропустил, зрение подвело. Малейшая ошибка – и все, понеслось из одной эпохи в следующую, а мы об этом не догадываемся. Теряется первозданность. Читаем, доверяем, удивляемся, делаем какие-то свои выводы или слепо подчиняемся, не понимая сути всего этого испорченного телефона. Где-то все правильно, где-то приблизительно, а что-то уже давно из слона превращено в зайца. И вообще, мальчики, многое в нашей жизни или непонятно, или как-то прозрачно, не имеет четко очерченных границ. Вот, как тот сахар, брошенный в кипящую воду. Он есть там, но теряются четкие границы и очертания, а потом его и вовсе не видно. А между прочим, возвращаясь к древним заповедям, неправильное толкование или пропуск какого-то слова, фразы вызывают целые войны и преступления. Может быть мы и находимся близко от некой правильной черты, но, не видя ее четко, увы, иногда переступаем – нарушаем заповеди, даже идем на преступление. Хотя иной раз не сознательно, а так, по глупости, по незнанию, по недоразумению или защищая, например, своих детей, себя.

– Это у нас называется «смягчающее обстоятельство», – вставил Захар Глебович.

– Хорошо, что хоть так… Вот, например, хочется математику кушать…

– Как это можно кушать математику, Мариванна? А географию?

– Опять вы, Захар, со своими шутками. Хочется какому-нибудь математику-ученому кушать, и, не смотря на голод, дважды два у него все равно дает один и тот же результат – четыре. А в его личной жизни тоже правила есть – те самые, данные нам сверху через пророков в их наставлениях и притчах. И вдруг от этого чувства проклятого – голода, они теряют свою силу. И вот он уже, глядишь, булку у лавочника стащил, хотя знает, что в заповеди написано – нельзя. Так-то вот. Труднее нам, чем цифрам, среди наших законов, которые можно выполнять, а можно и нарушить – при желании, по глупости или при необходимости. Конечно, если бы законы были похожи на математику и подтверждались абсолютно, тогда… не знаю… Но, когда все основано на вере и неверии, получается странная смесь. И вообще, легко ли идти по дороге, если ты ее не видишь под своими стопами? Ведь если она запорошена снежной вьюгой. А если вокруг темнота и неопределенность? Волки воют где-то за елями. Пурга хлещет больно по лицу и глазам. Вроде вот она здесь где-то должна быть – эта тропинка. А может – там? Некоторые начинают сомневаться, думать, что ее вообще нет. Хотя есть и признаки правильного пути. Захочешь – увидишь их, а нет – меньше шансов выйти к свету. Так и живем – идем – то по пути, то рядом петляем, то вообще не туда заходим. Отсюда и преступления, и… Вот видите, опять эти разговоры как-то все в нашу далекую от математики юриспруденцию так и ведут. Пора остановиться. Да, трудно приходится, если задумываться так вот. Гораздо проще быть рабом уголовного кодекса. Видеть номера статей и думать, что это часть таблицы умножения или что-то вроде этого.

– Ой, а действительно, – воскликнул Константин Несторович, – представляете, как просто было бы работать, если бы наш духовный мир, был создан, по подобию физического мира. Вот, допустим, стоит некий субъект на вершине отвесной скалы… Смотрит вдаль, окрестности изучает. Вон там лес, вот озеро. А за холмом дымок струится, видимо хутор или деревня. И вот он решил сделать шаг в сторону пропасти. Но он такой этакий, мальчиш-плохиш, решил при этом нарушить закон всемирного тяготения и взлететь, а не упасть на дно ущелья. Ну какие там смягчающие обстоятельства – все равно полетит вниз согласно притяжению земли. Суди его – не суди, а так и будет. Ибо есть закон притяжения, и он абсолютен.

– А чего его судить, он же разобьется – одно мокрое место останется, – заметил Захар Глебович.

– Ну, этого вы, милостивый государь, могли и не сказать. Мы не о конкретных вещах говорим, к вашему сведению, а философствуем. Вместо вашей скалы могла бы быть обычная грубо сколоченная табуретка. А вы уж сразу – мокрое место. Экий вы, право…

– А отчего же в этом случае, – съехидничал еще раз адвокат, – не воспользоваться некой известной методикой, позволяющей вашему субъекту воспротивиться упомянутому вами закону всемирного тяготения, используя наличие потолка над головой с заранее установленным в нем металлическим крючкообразным предметом, неважно каким – даже люстра сгодится, лишь бы была возможность прикрепить к нему, например, собственный галстук или нечто подобное, подходящее для этих целей, выдерживающее то самое пресловутое притяжение земли. Ну и легким движением ступни такой предмет мебели, как вами упомянутая табуретка, легко отбрасывается в сторону…

– Смесь вашего грубого черного юмора с низкопробной иронией совершенно неуместны здесь. Так вот, Мариванна, я продолжу… Еще такой пример, когда абсолютны были бы духовные или общечеловеческие законы нашего бытия, подобно физическим. Ну, например, тот ваш голодный математик в лавке… Вот он озирается. Видит, что булочник отвернулся. Может что-нибудь рассыпал, подбирает с пола. А этот голодный хватает что-то из выпечки и… Но срабатывает некий абсолютный закон, и тут же на его руках оказываются наручники и приговор. Нашему брату тут и делать нечего – что-то дознаваться, искать дополнительные улики, а защите – смягчающие обстоятельства. Все – закон, также, как в физике. И даже суда не надо. Ни защитника, ни обвинителя – наказание приводится тут же в исполнение соответственно определенной статье закона, и происходит абсолютно без каких-либо условий. Или, представим наоборот, вернемся к физике. Допустим законы ее такие же несовершенные, как наши человеческие, нематериальные. То есть их можно взять – и нарушить. Архимеду не пришлось бы непременно выскакивать раньше времени из ванны, а Ньютон не обязательно бы разбил себе голову, прогуливаясь под яблонькой. Зато известного барона не ругали бы за хроническое вранье. Вот она табуретка… То есть – вот скала. Стоит на ней мальчиш-плохиш или лучше тот же математик, и не важно – голодный он или нет. Думает. Вот я такой-сякой, дай-ка я нарушу закон всемирного тяготения. И что? А они стоят и ждут – адвокат с прокурором. Думают, давай, давай, делай свое преступление. Ежели ты полетишь в иную сторону, чем положено по закону то я, адвокат, буду тебя защищать, объяснять суду: да он не такой уж плохой, у него ножки болят, на больницу денег нет. А ежели бы вниз полетел и ударился бы больными ногами, так еще хуже бы стало. Вот он по воздушку и решил пройтись. Его дома детки ждут.

Папины ножки им нужны, чтобы папка в лес ходил на охоту, за зайцами, например, и так далее. А его коллега, то есть обвинитель, тоже готовит речь. Вот, мол, все, как положено, падают вниз, а этот разгильдяй решил взлететь, хотя это строго запрещено законом. А ежели бы за самолет зацепился, тогда, глядишь, авария случилась бы с гибелью невинных пассажиров, а ты, понимаешь ли, об этом даже думать не подумал и полетел в запрещенную законом сторону. Да еще не доверяешь нашей медицине, которая тебе новые ножки забесплатно обязательно пришьет.

– Наверно, при таких обстоятельствах самым большим преступником после Джека Потрошителя, считался бы Карлсон, который, насколько я осведомлен, живет на крыше. Вам не кажется ли?

– Мариванна, ну вы слышали? Что он позволяет себе? Ведь я же серьезно…

– Ну, не ссорьтесь вы, мальчики. Знала бы, кому-нибудь другому эти билеты отдала бы или вообще одна поехала с двумя лишними билетами в кармане. Вот что, давайте лучше пить чай, пока он совсем…

Договорить Марье Ивановне не дал стук в дверь купе. В ту же секунду перед нашими вздрогнувшими путешественниками возникла огромная фигура и грустное лицо кондуктора, проверяющего билеты:

– О нет, неужели опять? Ну почему так? Отчего люди так боятся нас – простых тружеников железнодорожного транспорта – кондукторов. Вздрагивают, будто прохожий, случайно забредший ночью на погост и увидавший чью-то неожиданно возникшую в потемках фигуру – то ли монаха-отшельника, то ли нищего, ворующего оставленные на могилах продукты питания, например, вареные яйца, то ли заблудившегося зайца… Действительно, ночное восприятие будит иногда и иные ассоциации и подозрения. И как тут не появиться страху и даже не зародиться вере в нечто потустороннее, то, над чем давеча днем с приятелями насмехался. Впрочем, мы не на погосте… Хотя и здесь – в этом с бешенной скоростью скачущем экспрессе вы тоже не у себя дома… Ведь правда? И эта скорость, и это монотонное мелькание телеграфных столбов, стук колес, звон ложечек в ваших стаканах, сползание книг на край откидного столика, ушибы головы о верхние полки при вставании. Все это воспринимается вами по-особому, с некой деликатной осторожностью, скрытым восторгом, с замиранием сердца, особенно в первые минуты пути. И все же, поверьте, нет у вас, господа пассажиры, причин для паники и страха, ежели имеются в карманах ваших пальто соответствующие документы, подтверждающие право на передвижение на предоставленном нами железнодорожном транспорте ваших персон из определенного пункта в другой с соответствующей дополнительной пометкой о наличии забронированных для вас мест, на которых вы в данный момент сидите. Иногда в народе эти документы называют билетами. Но мои личные ассоциации не позволяют серьезно воспринимать это словцо – продукт, возможно, иностранного происхождения. Билеты в кинотеатры и на детские утренники – вот первое, что приходит мне в голову. А то дело, представителем которого ваш покорный слуга является, лишено этого легкомысленного оттенка, ибо редкий пассажир садится в поезд развлечения ради. Так что извините за это короткое вступление, ибо теперь нам предстоит тщательно проверить все данные, указанные в ваших документах, подтверждающих право на передвижение в предоставленном нами железнодорожном транспорте из определенного пункта в другой с соответствующей дополнительной пометкой о наличии забронированных для вас мест, на которых вы в данный момент сидите. Иногда в народе эти документы называют билетами. Впрочем, я об этом уже говорил.

Незадолго до прибытия поезда к месту назначения, мужчины вышли в коридор, чтобы дать Марье Ивановне спокойно собраться и, возможно, переодеться. Они смотрели на мелькавшие деревья и домики, и, как всегда, нашлась тема для разговора. Проверка билетов произвела на них некое странное впечатление, и они захотели продолжить в этом духе.

– Да, – заметил Захар Глебович, – судьба распорядилась так, что мы с вами получим уникальную возможность посетить этот конгресс, пообщаться с коллегами и заодно ознакомиться с достопримечательностями города, дымящиеся фабричные трубы которого мы имеем удовольствие разглядывать вон там за горизонтом отсюда из нашего уютного экспресса. Вот я заметил, как все-таки случай, случайное движение руки и прочая подобная мелочь могут повлиять на складывающуюся ситуацию тем или иным образом. Например, эти билеты или документы, как проверяющий их назвал… Вот вспомните – сразу после известного процесса по скверному делу.

– Простите, о каком скверном деле вы говорите, милейший? Я не совсем вас…

– Удивляюсь вашему конкретному восприятию слов. Сквер я имею ввиду, тот случай в сквере, когда мой подзащитный господин Царьков и якобы потерпевшая…

– Ах вот вы о чем… Ну, знаете ли… гм… «скверное дело»… Однако ж…

– Так вот, продолжаю. Припомните: Марья Ивановна раскрывает сумочку и в одном из внутренних карманов этого удобного для хранения и перемещения мелких вещей и документов предмета галантерейной промышленности слепо, заметьте, именно слепо, нащупывает те пресловутые два билета на Казань, приготовленные специально для нас с вами. Смотрите, что происходит: ее рука с билетами могла бы оказаться в каком угодно положении – либо в позе бегущего спортсмена из античной Греции, несущего горящий на ладони огонь победы, либо в позе римского императора, выносящего смертный приговор побежденному гладиатору – то есть кончиками пальцев вниз – к земле. И вот вы, подоспевший давеча к этой щедрой женственной руке, сжимающей эти две бумажки, естественно, берете ту, что к вам ближе. Это же правило универсально во многих ситуациях, например в гостях, когда гостеприимная хозяйка предлагает вам кусочек торта или апельсин из вазы. Интеллигентный человек всегда возьмет близлежащий к себе кусок или фрукт. И вы, естественно, так и сделали. И получили вами занимаемое место. А могло бы быть иначе… Нет, скажите, припоминаете ли вы положение руки Марьи Ивановны в тот момент?

– Признаться, не помню, не придал этому должного значения. Однако, интересно, продолжайте.

– А я, уважаемый Константин Несторович, припоминаю весьма отчетливо излучение световой ауры из кончиков пальцев нашей благодетельницы и направление движения этих лучей именно вверх подобно пламени свечи или факела.

– Возможно, кажется, и я даже припоминаю. Светило солнце в раскрытое окно и на этом фоне эта белая рука, освободившаяся из плена мантии, полусогнутые длинные и тонкие пальцы, небрежно сжимающие два на вид одинаковых бумажных предмета… Потрясающий эффект. Ну, так что же?

– Ане кажется ли вам, милостивый государь, что это положение руки означает все тот же давеча мною упомянутый древний, знакомый нам с античных времен способ провозглашения победы – тот, что в нашей с вами судебно-правовой ситуации является тоже знаком, значение которого есть оправдание невиновного или иными словами – провозглашение победы его – обвиняемого. Иными словами – это есть и торжество, и восстановление справедливости. Естественно, что в нашем судебном деле интересы этого победившего субъекта представляет его защитник. Поэтому в конечном итоге победившим гладиатором провозглашается защита, а уронивший меч это, извиняюсь, обвинительная сторона.

– Ах, вот вы о чем… Прямо уж изрубили мечом, кровью оросили, хм… Но, тогда, простите, а почему же…

– Нет, это уж вы потрудитесь объяснить, отчего это, увидев сей знак, поданный Марьей Ивановной, вы несправедливо отказались уступить мне возможность первым воспользоваться выбором – получить документ, с правом занимать то место, на котором вы изволили находиться в течение всего этого железнодорожного путешествия вплоть до перемещения наших персон за пределы занимаемого нами купе, то есть в коридор, где мы с вами и находимся в данный момент, наблюдая приближение города – столицы Татарстана. Боюсь, что если бы в распоряжении известного лица имелся всего лишь один лишний предмет нашего разговора и был бы протянут ее тонкими изящными пальцами, то боюсь и в этом случае некто – один из нас – принял бы эту вещь за утешительный приз, даруемый проигравшему и первым бы протянул свою руку.

– Ну, знаете ли, ваши претензии весьма слабо и как-то странно аргументированы, и вообще, будьте так добры, объясните, чем мое место лучше вашего? Ах, да, место у окна… Это, согласен, престижно, удобно и в общем создает дополнительный комфорт, добавляет впечатлений.

– Однако, как мне показалось, мелькание населенных пунктов и природные чудеса здешних мест, возникающие периодически в вашем поле зрении, мало интересовали вашу персону, ибо взгляд ваших жадных глаз со странным интересом, я бы сказал, вожделением, рассматривал некий предмет, находящийся на противоположном от вашего месте. И у меня есть все основания предполагать, что именно это и побудило вас пренебречь определенными правилами и воспользоваться правом выбора билета, не имея на это никаких малейших оснований.

– Ваши подозрения, милостивый государь, – надменно парировал побледневший прокурор, – имеют оскорбительный для моего восприятия оттенок, ибо направление взора моих органов зрения лишь относительно совпадает с положением вами упомянутого предмета, существа разумного, как я понимаю из ваших слов. И если бы вы находились на моем месте, то не смогли бы не рассмотреть на противоположной стене нашего купе некое насекомое, чрезвычайно заинтересовавшее меня и находившееся, возможно, в летаргическом состоянии, в течение всей этой поездки как раз между упомянутым вами предметом и лично вами. И это насекомое, как я подозреваю, является ничем иным, как комаром. Возможно, не малярийный, но комар. Малярийные комары весьма редко появляются в наших широтах. А вот обычный комар – это очень даже распространенное явление. Не исключаю, что на африканском континенте дела обстоят с точной противоположностью, чем…

– Вот, – усмехнулся адвокат, – и у вас комар… Как раньше говорили – большущий кумар. И вы у нас тоже, оказывается, заинтересовались жизнью насекомых. Однако, когда я, помните давеча, рассматривал в зале суда подобное существо из рода кровососущих, вы подвергли сомн…

– Ах, да, припоминаю. Было, было. Ну что ж, любопытное и забавное совпадение… Но как это вы, я удивляюсь, успели уделить моей персоне столь особое внимание, когда, по моим наблюдениям, шейный отдел вашего позвоночника уже махнул безнадежно рукой, намекая на то, что это постоянное неудобное положение головы, мучительно, а по физиологическим соображениям небезопасно для позвоночника и близлежащих мышц, но по всей видимости приятно для каких-то других органов восприятия, ибо в таком положении в поле зрение попадает профиль некого интересующего вас субъекта, сидящего с правой стороны от вас. Замечу, что слово субъект успешно может применяться и к особам женского пола.

– Вот как интересно! Я понимаю, насколько рассеян был ваш взгляд, сосредоточенный как раз не на моей персоне, ибо то, что попало под ваше боковое зрение оказалось ничем иным, как иллюзией, и если бы вы не были заняты созерцанием того предмета, что находился напротив вас и выбрали бы иной угол зрения, более правильный, то не смогли бы ни заметить, что мой взгляд, как и положение головы, были направлены гораздо дальше, чем сидящая по правую руку известная персона, и сосредоточены были на особенностях ландшафта здешних мест, что просматриваются сквозь специально предназначенное для этих целей застекленное отверстие. А учитывая то, что картина постоянно меняется и вызывает интерес, то, надеюсь, становится понятным, почему положение выше указанных частей моего тела, как и органов зрительного восприятия, в течение такого длительного времени оставалось неизменным и, понимаю, зародило в вас бессмысленное это подозрение.

У прокурора Беляева Константина Несторовича уже были раскрыты горячие от гнева уста, чтобы на это объяснение адвоката, ответить дополнительным ударом, более тщательно аргументировать свое первоначальное подозрение и заодно достойно ответить на прозвучавшие несправедливые, на его взгляд, упреки. А у Цветкова Захара Глебовича обязательно нашлись бы в ответ на это свои дополнительные улики, которые смогли бы вывести прокурора на чистую воду, и уже заранее вырисовывалось в голове все то, что он собирался сказать. Но поезд вдруг неожиданно встал, скрипнули протяжно тормоза, где-то раздался свисток – прибыли в Казань.

Хельсинки

ноябрь 2006 – январь 2007