… Доченька моя, Светланочка, совсем взрослой стала. Городская женщина, одно загляденье. А Глебушка деда и не вспомнил. Да был он малюткой тогда, когда последний раз навещал я их, родных моих. И конфетки-то внучок побоялся взять без мамкиного на то разрешения. Вот ведь кровь иностранная какая, глядишь с пардоном и мерси начнет на горшок ходить. Жить тебе, внучок, при коммунизме, думал и рассуждал я, когда все на земле будут равны – и белые и черные, и эти, которые иной окраски. А дочурку-то теперь кто ж замуж возьмет? Вот ведь беда. Нет, недоразвито еще наше общество, культуры не хватает, начитанности. Но это так, к слову. Личные и бытовые вещи – в сторону. Мне нужно сосредоточиться на главном и постараться все успеть описать.

В этот мой приезд дочка устроила мне отдельные хоромы. Соседка по общежитию уехала, дала ключи от своей комнаты, и я прижился, как царь. Потихоньку покуривал в форточку, а то Светланка гоняла раньше на улицу. Днем, пока дочка на работе, сидел с Лумумбой своей ненаглядной – Глебушкой, внучком любимым. Дочка нарочно взяла его из детского сада, пусть мол попривыкнет к деду. Ну, мы с пацаном и во дворе гуляли, и на речку бегали, за пивом в очереди стояли, и в магазин за маленькой ходили вместе. Раза два в столовой были, солянку хлебали, макароны с биточками и с подливкой кушали. И компот заказывали. А то как же это без компота. Пришлось, правда, за мальчонкой доедать – вилкой поковырял и бросил. Голодного времени не знает, паршивец. Вечером дочке охота сходить куда на танцы, я все одно – на пользу ей. А придет, посижу маленько – и к себе в комнатень, чтоб не мешать. Ей ведь и переодеться с работы надо, и голову в тазике помыть, постирать чего. Ну, иной раз скучно одному-то, а что поделаешь. Я ведь поздно ложусь. А в общежитии живут все молодые, с ними не побазаришь. И зрение стало шалить, буквы иной раз разглядеть – одно мучение. Вот и стал я от вечернего этого безделья немножко, так сказать, добавлять лишнего, ну не совсем уж что б…

А тут еще случись в один день такая вот штука. Дочка с утра на работе, мальчонка вечером набегался – спит, не встает. А муха-дура, жирная как воробей, разлеталась по комнате, места ей не найти, а может дерьма какого. Ну не будешь же на лету ее, тварь, хватать, только сидишь – от Глебушки «Известней» отгоняешь. Нет вру, «Правда» это была. Может комсомольская, но «Правда» – это точно. Так вот. Не даст ведь дура эта крылатая доспать ребенку невинному, думаю. И вроде конца этому сумасшествию нет, хоть караул кричи. Вдруг, гляжу, ведьма эта летучая приземлилась на стене под потолком и лапки свои потирает, прям как Юрий Власов перед тем, как за штангу ухватиться. То есть показалось, что вроде успокоилась. Я на стул с газеткой, чтоб дотянуться да тихонечко шмякнуть ее окаянную насмерть, и зашатался, черт, – полетел прямиком на шкаф. Успел-таки ликвидировать насекомое при своем падении. А шкаф от моего грузного тела маленько пошатнулся и отодвинулся, может всего на какие-нибудь полсантиметра от стены. И тут что-то, чувствую, брякнуло, видно зажато было между стеной комнаты и задней стенкой шкафа, а теперь вот на пол и свалилось. Я то, как очухался от удара, ну и под шкаф скорей поглядеть, заинтересовался, естественно, а там здоровенная такая, вся в пыли, бутыль иностранного производства, с наклейкой яркой и красивой. Помню пальмы какие-то нарисованы были и черная жертва рабства мужского пола. А главное – бутыль-то целая, с некой, бурого цвета, выпивкой. Насчет того, что это была выпивка, сомнений не было. Ну я, конечно, не дурак – понял, что вещь эта импортная, ценная и теперь ничья, а хозяин бывший – видать несостоявшийся зять мой, Чомбе проклятый, будь он неладен. Потерял в свое время дорогой предмет, память о родине (а может к свадьбе берег), и как не нашел, то небось умом тронулся и уехал с горя, регистрации не дождался. Ан нет – нашлась пропажа, в правильные руки попала. Награда, так сказать, за моральный ущерб. А Глебушка так и не проснулся тогда, до одиннадцати провалялся. Ленивый – наверно, в батьку своего. Бутылочку я быстренько сбегал снес в свою комнатушку и вернулся, а потом весь день маялся, ходил и думал о ней, был прямо как на иголках. Видно улыбался периодически от предчувствия вечернего удовольствия. Дочка даже спросила: чего это ты, мол, папа, улыбаешься, не случилось ли каких происшествий, пока я на работе была? Заболел может? Камни в почках завелись или тик какой забеспокоил? Чего, дурочка, заподозрила, ведь улыбался же я, а не плакал.

Вечером, наконец, попал в свое уединение и дай, думаю, отопью маленько, попробую, что за кактус экзотический такой. Отхлебнул и стал анализировать. Ничего, сильной оказалась, крепкой, пошла как-то необычно ровно, будто просто водички попил. Опасности я, конечно, не почуял, дозволенную мне границу, думаю, помню и буду помнить до конца своих дней. Нам и даром не надо пьянок каких-либо серьезных. Знаю, чем это раньше кончалось. Страшно оно было у пропасти-то стоять, и ни туда и ни сюда… Только об этом я сейчас так разумно пишу, а тогда вошло-то оно, заморское зелье, хорошо, а чуть спустя по голове ударило будто этой же самой бутылкой. То есть не только изнутри, но и как бы физически – по наруже, аккурат по макушке и, главное, отшибло мозги в такой степени, что все свои страхи забыл, будто и не висел я никогда раньше в этой невесомости черной из-за неграмотного перепития своего. Словно нормальным и простым смертным себя почувствовал, вот вроде тебя, Паша. Думаю – иностранщина, а в голову идет почему-то со словами «гулять так гулять» и заодно – «ты меня уважаешь». Ну и в ногу, конечно, пошло тоже. Хотя в ногу-то это было б еще ничего. Так вот, вроде через эти первые 200 граммов без серьезного закусона (две подушечки только пососал) почувствовал я где-то возле себя зятя своего несостоявшегося, то есть почудился он будто мне, а может и впрямь явился. Ну, мы с ним что-то про Поль Робсона, про положение коренного населения в республике Конго. Патриса Лумумбу вспомнили, как без него. И отвлек он меня – эта Дружба народов так, что мне показалось мало, и я за разговорами не заметил, как цвет бутылки превратился в светлый прозрачный, ввиду исчезновения в нем вышеупомянутой жидкости того самого бурого цвета. И эта иностранная сволочь, которого наша страна бесплатно выучила (он-то не пил как раз, не поддержал тестя), вдруг исчезает с последней мною выпитой каплей, будто задание ему реваншисты дали напоить меня, как свинью бесхозяйственную – мол сделал дело, иди получай свои грязные доллары. Пропал этот интервент чернокожий точно так же, как, наверно, в случае с моей доверчивой дочкой, воспитанной на принципах равноценной интернациональной дружбы (поэтому и на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в 57-м в Москву с подругой удрали со всеми вытекшими через 9 месяцев последствиями). Я смотрю на пустой сосуд и начинаю смекать – все, западня. В бутылке-то аж литр был. Но ведь это еще не все в ноги с головой пошло, вон сколько болтается в желудке, всасывания дожидается. Мне бы в сортир бежать, так нет, думаю, наивная башка, это качественный продукт, не наша дешевая бормотуха и не мутный самогон соседки Калачихи. Этой зятьевской жидкостью только бери и лечись себе, и ничего худого. Прилег все же на койку, полежать захотелось. Вроде и на сон потянуло, а только до полусна дошел, чувствую в голове нарастает какой-то гул и вроде бы электричество зарождается в мозгу. Сначала вольт, предполагаю, 10–12, а потом все сильнее и сильнее пошло. Чувствую, что дойдет до 220, тогда уж точно не выдержу. Нет, замерить-то я конечно ничем не мог. Так просто лежу и рассуждаю сам с собой, анализирую свои чувства и ощущения, амперметр представляю – будто вижу даже стрелку, как она движется вправо к красной черте. Может оно и не электричество это было, а какая-нибудь другая энергия, даже атомная или неизвестная человечеству, не знаю. Факт тот, что когда уже было невмоготу, эта накопившаяся во мне бомба решила дать выход и пальнула, представь Паша, мной же самим. И так пальнула, что осталась от меня, как я это почувствовал, оболочка где-то на койке, вроде как змеиная кожа, а я вылетел, будто пробка, и, минуя все края известной тебе по моему описанию пропа сти, полетел прямиком в потемки. Вихрь стоит в ушах, и страш но, и дух захватывает. Влетаю вроде в туннель и лечу дальше, еще быстрее, дугу описываю по часовой стрелке. Свет мелькает, чередуясь с темнотой, в ушах шум стоит, но легкость ощущается небывалая и эта, как ее, эйфория так называемая. В конце туннеля за поворотом – два коридора. Мне бы, чувствую, для спасения – в правый сигануть, а я в последний момент в левом оказался, затянуло видать. И вдруг бац – все, как оборвало. Тишина.

Лежу. Хорошо, вроде, стало. Чувствую что-то происходит надо мной, и рядом голоса какие-то появились. Состояние, впрочем, легкое, невесомое. Глаза открывать не хочу – зачем, и так все прекрасно, блаженство сплошное. Потряс маленько задом, а в желудке уже не бурлит заморская бормотуха. Странно, думаю. И зад как-то легко приподниматься стал, будто похудел в одночасье. Вот, думаю, что значит импорт. Бальзам какой-то, а не напиток. Опять лежу. Вдруг кто-то тихонько так трясет меня за плечо:

– Федор Тимофеевич, голубчик, вы ведь меня слышите, не правда ли?

Кто ж, думаю в комнату-то забрался, ведь дверь я вроде закрывал на крючок. Может через форточку? Поднимаю наполовину веки и не верю тому, что вижу. В первую очередь замечаю, что одеяние на мне какое-то серебристое, новое, вроде как из нейлона особого, что ли, а руки-то мои без мозолей и морщин, гладкие такие, бархатные, белые и на груди покоятся. Думаю, что ж с рожей-то тогда случилось, если кожа на руках, как у белоручки буржуйской, где мол зеркало. Ну и, вроде, не в гробу – это уже неплохо. Успокоился сразу. Открыл моргалки на полную – батюшки мои святы: белое да серебристое все вокруг меня. Приборы надо мною мигают лампочками, индикаторы стрелками помахивают, влево-вправо, влево-вправо, ленты какие-то на бобинах крутятся-жужжат. Это что-ж за медпункт такой, гадаю. Гляжу, а надо мной склонился мужчина, белокурый такой, глаза голубые, добрые, взгляд мягкий, искрится теплым, как у Ильича, светом. И одет он, вроде как и я, в такой же облегающий его стройную фигуру костюм. Сколько ему на вид – не понять. Может молодой, может старик такой ухоженный. Будто нет возраста. И позади серебрится дамочка такая, думаю, медсестра что ли. Хотя нет, никакого халатика на ней белого и шапочки с крестиком красным не разглядел. И она, прям как змея тропическая, тоже в таком же, как у мужика, блестящем, по фигуре скроенном спортивном что ли одеянии, ну прямо фея из космоса. Или вот: как морской дьявол из той картины, только без плавника. А красивая – не передать. Только что-то вдруг знакомое почудилось, да я тут же отвлекся и пошел оглядываться на остальное. Короче, у меня, старого, от всего этого аж рот открылся. А как закрыл его – чувствую от удара челюстью, звук какой-то другой получается – не мой. Проверил языком – так и есть: все зубы на месте. И вот еще заметил, что курить не тянет, нету слизи в груди никакой. Ну и хмель, что характерно, прошла.

– Простите, товарищ, – говорю мужику, – не знаю как вас по имени-отчеству. Что за научный экскремент такой надо мной производится? Может случилось чего, заболел остро, инфаркт какой, например миокарда, подхватил – заразился, или воспаление легких открылось?

А он улыбнулся так успокаивающе и пошел мне осторожно объяснять, что к чему. Говор его был совсем не таким, как я описываю, а очень культурный и грамотный, почище чем у нашего директора школы Зинаиды Степановны. Она, ты помнишь, любила вставлять в предложения словечки «непосредственно» и «весьма и весьма». Некоторые ученики даже считали, сколько за урок выходило. Но я, короче, передаю, то что слышал, своими словами, как могу:

– Вы, Федор Тимофеевич, будьте покойны и внимательно выслушайте меня. Да, можно, конечно, ваше состояние и болезнью определить, а может быть это и не заболевание вовсе, а определенного свойства, так сказать, миссия, данная природой вам одному. Мы пока еще не пришли к единому мнению. Но для нас, ученых, это прежде всего уникальный эксперимент. Чтобы вас не шокировать, я думаю, прежде всего предложить вам выпить такую жидкость… в общем ту, что предупреждает психтравму и шок.

Тотчас дама в змеиной чешуе, улыбаясь, подошла к шкафу, похожему на автомат с газированной водой, только весь блестящий он был такой, никелем покрытый. Нажала, значит, на кнопку, пшшш и в пластмассовый стаканчик полилась розовая жидкость, уж больно, правда, ничтожное количество. Решили, думаю, опохмелить меня, так этого маловато. Она, значит, ставит стакан на никелированную тележку и подвозит к кровати моей белой. Мужик берет этот стакан и протягивает мне. Я же не решаюсь пригубить шипучку, поскольку в мозгу моем возникло некоторое подозрение, а не запланированная ли это моим несостоявшимся зятем-шпионом, прикинувшимся студентом дружественной страны, акция, чтобы посредством особого напитка завербовать меня в свои агенты. Ведь тут вокруг меня явная заграница – вон как все блестит и белеет. Небось и таракан не пробежит по тумбочке и клопа на простыне не увидишь. Наверно, в подвале общежития оборудовали свою шпионскую точку, сюда меня и приволокли по пьяне. Тут может где-нибудь и этот изменник-зять мой прятался от дочки до поры до времени, меня поджидал, провокацию готовил, вербовал таким вот образом других несознательных. А теперь вот наркотики пытаются влить в глотку. Видя мое смятение, белобрысый поставил стакан на столик и говорит:

– Вижу, вас что-то смущает, как будто все не в порядке. Сейчас ЭВМ разберется, в чем причина.

И тут же поворачивается к огромному серебристому шкафу, напичканному кнопками и ручками всех цветов радуги, лампочками разных оттенков, мигающих как светофоры в городе, и светящимися приборами со стрелками. Садится на овальное, будто пополам разрезанное яйцо, кресло с одной вертящейся ножкой и давай нажимать на кнопки. Открывается какая-то задвижка и оттуда высовывается штуковина, оказавшаяся, как я потом понял, микрофоном. Ну, думаю, техника на проклятом западе. Белый этот четко так и отрывисто задает машине вопрос, что, мол, ЭВМ думает по поводу здоровья Федора Тимофеевича, то есть меня, и все-такое прочее. А перед этим к запястью моему прикрепил проволку – электрод видимо. Шкаф этот помигал лампочками и вдруг на минутку заглох, мигание пропало. Ага, сломалась, думаю, хваленая германская техника. Но нет. Задумался аппарат, и опять все снова вдруг засветилось, замелькало, только сильнее стрелки задрыгались, зашкаливать стали. Зашумел ящик, как котел в котельной, и, главное, даже дымить маленько стал. Но без запаха. Я специально принюхивался. Может это пар был, не знаю. И на фоне этой вот активации откуда-то сбоку лента бумажная пошла, много ее выплюнулось наружу, ворох целый. А потом все успокоилось, лампочки замигали как обычно в положении «всегда готов». Который в кресле, взял ленту и давай изучать, чего там понаписано про меня. Начал с конца и читает слева направо, передвигаясь по ленте, а все прочитанное сползает хвостом вниз, и опять куча создается на полу. Пол, кстати, не деревянный и не паркет, даже не плитка, а пластмасса какая-то светлая, твердая и с подсветкой. Голубоватый цвет. Ну, дивлюсь, как наши органы проморгали такое строительство. Это ж стройматериалы особые надо как-то доставить из ФРГ, а может из Америки. Видать все ночью делалось. А шеф-то этот, как дочитал шифровку, закивал головой своей белобрысой, заулыбался так мило, встал с кресла и говорит:

– Не бойтесь, Федор Тимофеевич. Никакие мы не шпионы, а обыкновенные люди, научные работники. Рад бы для вашего успокоения сказать: обыкновенные советские люди, но… С тех пор, видите ли, много воды утекло в сторону, так сказать, океана прогресса. Должен вам с гордостью объявить, что нынче коммунизм уже построен не только на территории Советского Союза, но и по всему миру, и у нас давно уже перестали говорить, кто мы есть такие —»советские» или «американские». Все мы – жители коммунистической планеты, и нет у нас ни политических, ни каких-либо иных различий между народами. Даже языковые препятствия преодолены с помощью кибернетических технологий. Обратите внимание, и цвет кожи для всех стал единым – белым, с этой задачей тоже, представьте, справились. Ну пол – это понятно…

Ага, думаю, перекрашивают иностранных студентов-шпионов в русских, гримируют, как в театре – вот в чем дело. Ищи его потом в толпе, чтоб в ЗАГС затащить. Какая женитьба? Ему военные объекты приказано фотографировать. Так и Светку мою объегорили, видать. Хорошо хоть, не завербовали. Все понятно, думаю. А шеф, значит, продолжает:

– Все мы теперь коммунисты, все сознательны и разделяем одни и те же взгляды. Ну вы, Федор Тимофеевич, догадываетесь о чем я?

Я не то что не догадывался, я уже начал другое подозревать, то есть на мозг свой травмированный грешить, так ли я все воспринимаю. Может я лежу в данный момент в милиции в вытрезвительном отделении – мокрый, в белой простыне завернутый, разговариваю со старшиной или с ихним фельдшером, а вижу в горячке этих вот со своими мигающими ящиками. Думаю, а что если мне дежурный милиционер, из жалости не розовую эту газировку под нос сует, как мне сейчас чудится, а нормальные сто грамм для опохмела. Вдруг это такая новая методика появилась, распоряжение министерства здравоохранения СССР. Поэтому я ничего не ответил, а прямо говорю:

– Ладно, давай, старшина, наливай. И… может чего закусить, огурчиков каких… Организуй-ка, дочка. – кивнул я бабе. Блондин рассмеялся, засуетился и кивнул девахе. Она раз и куда-то – на кухню, видать, свалила. До дверей не дотронулась – сами раскрылись и бесшумно. Вот дела, подивился, но опять на свою белую горячую голову все свалил. Думаю, пока банку откуда-нибудь из погреба достанет, нарежет, то да се, заждешься ее. А она тут же является с пустыми руками, как в старом кино, будто прислуге какой приказание давать ходила. И тихонько белобрысому:

– Кибер 18-й. После капитального ремонта. Я уже запрограммировала.

– Что, и батарейки уже новые стоят? Молодцы. – похвалил кого-то мужик, которого я за старшину держал. – Ну что ж, заодно и проверим. Впускайте.

Тотчас дверь снова сама собой распахнулась, и в комнату въехал, медленно передвигая железные свои несгибаемые ножищи, самый настоящий робот. Уж я-то сразу догадался. Читаю Технику Молодежи, нахожусь на уровне современных технологий. Не удивишь, думаю, знаем что такое кибернетика с химией. У робота башка крутится налево-направо, вроде как башня у танка, только формы она кубической. Нос – лампочка, предполагаю, ватт на 60 и мигает периодически в спокойном темпе. На груди какие-то приборы, что-то светится, огоньки бегают. Ну руки такие, металлические, с клешнями, что ли – в общем нечто вроде пальцев как будто все же было приделано. Чья ж ассоциация это, думаю? Какого такого сотрудника милиции или фельдшера-специалиста по вытрезвлению? То есть я опять на горячку грешу. Я ведь сам-то в таком учреждении побывать не успел, нет у нас в деревне подобных удобств и возможностей для сельских трудящихся. А может это просто какой-нибудь рентгеновский аппарат для просвечивания груди или еще что-либо подобное из техники вкатили в помещение. Может даже все объясняется проще – повариха, например, тележку с супом вкатила в камеру, – не знаю. Ну а мне вместо всего этого железное чучело почудилось. А робот между тем внутри себя затрещал как-то электронно и вдруг представляться начал. Говорит отрывисто, электронным таким и без всяких эмоций голосом:

– Я-ро-бот, я-ро-бот, я-ро-бот-Ки-бер-во-сем-над-ца-тый – Ки-бер-во-сем-над-ца-тый.

Блондин к нему серьезно так обращается:

– Кибер восемнадцатый. Соленый огурец, код экс 12Т дробь 44.

Железный покрутил башкой, и лампочки сильнее как-то замигали. Из груди вдруг выдвигается ящичек, и робот медленно своей клешней забирает что-то из коробка и протягивает мне. Другой лапой своей задвигает ящик обратно в грудь. Я думал, сейчас даст мне такой маленький огурчик, а у него на железной его ладошке оказался круглый порошок, вроде пиромидона. Пилюлю я взял, зеленая, помню, была такая и уже не боясь и не удивляясь ничему, запихал в рот. Таблетка, как таблетка, чуть соленая. Ну и проглотил я ее, запив той самой розовой шипучкой, сладковатой такой жидкостью и, что характерно, безградусной. И тут чувствую, будто огурцов только что соленых нажрался с полбанки, такое вот чувство. Ну и успокоился сразу, видно из-за действия безалкогольного напитка. А робот замигал:

– При-ят-но-го-ап-пе-ти-та!

Мужик сразу новое задание:

– Кибер восемнадцатый. Мелодия номер 89, код 456 дробь шестнадцать, композитор Серафим Туликов.

Кибер попыхтел немного, и вдруг из груди, где у него динамик вырисовывался, полилось электро-органное звучание песни «Родина, мои родные края».

Вот, думаю, чудеса. Даже прослезился. Пора, решил, требовать объяснений. А белобрысый только этого и ждал, сам начал.

– Дорогой Федор Тимофеевич, послушайте, а ведь вы… вы, батенька, в 21 век попали, такие вот дела. Вернее не вы сами, а ваша энергетическое сознание отделилось от материальных структур и, ориентируясь на ваше же острое желание, попало к нам в 2005 год, прямо сюда в Лабораторию энергетических сфер и расширения сознания имени Минина и Пожарского. Я скромный сотрудник этого заведения, зовут меня Тир Тартир, а это моя помощница Дана Недам.

– Очень приятно, – говорю. – А вы, простите, какой национальности будете, не из братской ли ГДР случайно? Я ведь как раз недавно в киножурнале Вальтера Ульбрихта видел, и у вас тоже фамилия вроде как немецкая.

– Вальтер Ульб… Да-с… То есть нет-с… Вот вы, все-таки не поняли… Хорошо, я начну издалека. Я ведь объяснял, что на планете давно уже торжествует коммунизм. Вкратце история такова: в конце 20 века все страны нашей планеты, видя грандиозные успехи и семимильные шаги стран социалистического лагеря на пути строительства коммунизма, наблюдая результаты завершения этого строительства сначала в нашей отдельно взятой стране, а затем в дружественных странах, восстали против своих поработителей и в короткий срок установили в своих государствах модель нашего общества, с ее политической и экономической структурой, пользуясь нашей широкой поддержкой этого строительства. В историческом плане, это более, чем революция или смена власти. Революции мы, конечно, поклоняемся. Но в данном случае такой всеобъемлющий переход всей планеты на единственную оптимальную для человечества систему дальнейшего существования является неизменно более глобальной и острой в историко-космическом понимании мутацией нашей планеты, так как затрагивает все без исключения народы земного шара, их политические и культурные особенности, природно-экологические и прочие различия бывшей нашей столь несовершенной цивилизации. Ну, пришлось, конечно, подкорректировать сознание населения нашей планеты, не без этого. Но, об этой уникальной программе как-нибудь позже. Одним словом, чтобы вам было понятно, если сравнивать, скажем, последствия взрыва обычной хлопушки с тем, что происходит в результате применения ядерного оружия, то приблизительно такой ощущается и разница между революционными переменами в отдельно взятой стране, как это было в 1917, и теми, что произошли за последние 30–40 лет на нашей отдельно взятой планете. Видные наши ученые-теоретики пришли к единому выводу о неизбежной историко-космической закономерности процесса резкого перехода человеческой цивилизации из одного состояния в другое при назревании определенных условий развития всего человечества. И условия эти, как вы понимаете, не замедлили появиться. Поскольку термин «революция» в данной ситуации недостаточно отражает глобальные масштабы, смысл и значение произошедшего исторического витка, то было принято использовать новейшую историко-космическую терминологию и вместо него взять на вооружение новый термин —»Реполлюция», с добавлением части слова «полный», то есть «тотальный». Одним из результатов Реполлюции явился добровольный отказ всего человечества от любых внутри себя возможных различий между людьми, в том числе и по национальному признаку. Исключением является, как я уже говорил, лишь анатомическое различие полов. Но над этой небольшой проблемой мы также думаем, решаем эту задачу, и уже есть, так сказать, черновики конкретных планов борьбы с этой несправедливой поляризацией нашего общества.

Я, хотел было от этого монолога ошарашиться маленько, но планка предела, к которому нормальный человек не может подойти без попадания в дурдом, видно отодвинулась розовым аперитивом куда-то выше, может на метр, не знаю. Ничего, выдержал и эту информацию. Только подумалось: ежели это так, то ведь я, дура этакая, только об этом и мечтал, сидя с Пашкой на бревнах, мол вот бы дожить, вот бы увидеть, хоть глазком будущее это наше. Вроде даже забурлило все от некоторого восторга в моем оторванном от тела сознании и расплылось радостью по жилам, и душа жадным нетерпением наполнилась. Скорее, все расспросить, увидеть своими глазами, еще и еще узнать. Стыдно как-то стало за свои недавние глупые подозрения насчет зятя своего, угнетенной белым населением жертвы. Может его уже и линчевали где-нибудь на аризонщине, а я то бочку на него катил. Не бойся, Дружба народов, внучка, сынка твоего, воспитаю как белого, все ему отдам, если вернусь в целостности и сохранности из этого приключения. Ну и по поводу медвытрезвителя тоже маленько пришлось покраснеть. Не знаешь, как и извиниться перед товарищами из будущего. Но первое, что с дуру пришло в голову, это зеркальце попросить.

Так вот зеркальце, что мне дала красавица товарищ мадам Недам, было почему-то с кнопками, а сзади виднелась батарейка «Крона», или что-то вроде той нашей батареи, как, например, в транзисторном с ремешком радиоприемнике «Ласточка», что на шею стиляги вешают и ходят – музыку на ходу слушают, девок завлекают. А может мне показалось, и что-то это было совсем другое. На хрена ж, думаю, к зеркалу батарею присобачивать. А так вроде отражает. Себя я не узнал и поднес руку к физиономии. Смотрю – что-то не то происходит в отражении, а что не пойму. Это я даже не про то, что рожа не та, а что-то еще, другое. И тут дошло: рука-то моя с другой стороны поднимается. Не зеркальное это было отражение, а прямое, как есть – правое это правое, а левое это левое. Конечно, это мелочь по сравнению с глобальными вещами, которых я еще не успел увидеть. Но самые первые впечатления, безусловно, запоминаются. Да, а лицо мое явно было не моим и к тому же лет на 30–40 моложе. Что-то, правда, знакомое промелькнуло на первый взгляд. Я же с дуру и говорю:

– Извините, это не я, может вы ошиблись?

Ну, думаю, сболтнул чего не так, сейчас засмеют. А этот Тир Трактирыч, или как его там, мне совершенно спокойным тоном:

– Правильно, Федор Тимофеевич, догадливый вы наш, это не вы и, тем более, не ваше лицо. Попытаюсь объяснить. Дело все в том, что в материальном мире сознательная сфера, отделенная от тела, не видна невооруженным взглядом. Было бы очень трудно с вами контактировать, да и вам самому что-либо узнать и расспросить о нашем обществе в таком несколько абстрактном состоянии без формы, словно жидкость вне сосуда. Но мы, ученые, эту проблему решили таким образом: супруг Даны, наш коллега, любезно согласился предоставить свою материальную оболочку для принятия вашей сознательной субстанции. ЭВМ подобрала его как лучшую кандидатуру. Сам он, то есть его мысли, особенности психики, знания, привычки и прочее находятся в заторможенном состоянии в специальной камере, условия которой позволяют это… на некоторое время.

Глянул еще раз, опять вроде знакомым мне этот тип показался. Батюшки, сообразил, я ведь в молодости очень похожим на этого был. Странно, думаю, а потом задумался и спрашиваю:

– Это, самое… понял ли я правильно, что пребывание мое здесь временно? А что же будет, когда хозяин вернется?

– Все, дорогой Федор Тимофеевич, зависит от вас. Ностальгия по своему времени неизбежна, ибо вы воспитаны до Реполлюции и несовершенны. Стремление к новому, справедливому коммунистическому будущему хоть и сильно выражено в вас, но не в такой степени, в какой оно развито у ныне живущих на этой планете. Как только чувство тоски по старому режиму захлестнет вашу полусознательную субстанцию, вы, по всей видимости, больше не сможете удержаться в предоставленных нами условиях и вернетесь назад в свое дореполлюционное время. А пока знакомьтесь, изучайте, смотрите, запоминайте. Ну а теперь, как говорится, занавес.

Нажав на одну из кнопок пульта, Тир развернулся на кресле к той стене, на которой отсутствовали приборы. И тотчас белая поверхность стала вдруг похожей на молочное стекло, а потом и вовсе стала прозрачной. Вид из возникшего в стене окна, как сон наяву, представлял тот самый город будущего, которым мы с тобой, Паша, грезили. Но разве мы могли представить и десятой доли того, что я увидел на самом деле. Город сверкал своей красотой и зеркальностью, удивительным переплетением дорог и дорожек, мостов и мостков, причудливых архитектурных сооружений из серебристого металла и зеркального стекла, с башенками и круглыми куполами. Здания были и шарообразные, и ровные кубической формы, и бесформенные вовсе или в виде спиралей. Нигде ни хрущевок, ни сталинских домов, и вообще никакого нашего старья. В то же время на различных уровнях всех этих архитектурных сооружений висели сады и парки, били ввысь фонтаны. На дорогах виднелись мягко и ровно двигающиеся автомобили вроде нашей Чайки, но только с прозрачной куполообразной кабиной и с крыльями на заднем капоте по бокам, как в Америке. Помнишь журнал? Однако вместо колес у них, как я из окна разглядел, были воздушные подушки. А может магнитные, не знаю. Далее, в небе летало множество разнокалиберных летательных, вроде лодки, аппаратов размером с автомобиль, ну и большенькие тоже попадались. Примитивных самолетов с крыльями уже и не видно было нигде. Парки и сады, а также некоторые районы города были накрыты гигантскими прозрачными куполами, видать от дождя и снега. Люди мелькали на улицах стройные и красивые, все в серебристых, облегающих тела костюмах. Они радостно приветствовали друг друга. Там и сям группы людей играли в какие-то интересные игры, пели хором, танцевали, держась за руки, и как-то все математически, что ли, в учебных целях, а не просто так. Я зачарованно глядел на эту картину и, наверно, с открытым, чужим правда, ртом. Робот между тем после Туликова получил задание играть и другие мелодии, но уже мне не знакомые. И, как человек, много лет проработавший преподавателем музыки, должен был признаться себе, что счастливый народ и музыку сочиняет замечательную, фантастическую прямо. А электрозвуки были удивительно интересными, хотя и непривычными. Где уж нашему пресловутому твисту «Черный кот» в исполнении этой вульгарной Миансаровой до этой красоты, хоть и не человеком исполненной, а продуктом его жизнедеятельности – роботом Кибер 18. Но вот вскоре Тир прервал мои размышления:

– Ну-с, милейший Федор Тимофеевич, а теперь прошу на прогулку. Возьмем свободный таксолет и отправимся в столицу. Тут ведь рядом – километров 300 всего от нашего городка. Дана у нас как раз проживает в Москве, все вам и организует. Даночка, вы договорились насчет экскурсии на Луну для Федора Тимофеевича?

– Да, товарищ Тартир, как раз одна из подмосковных школ собирается отправить группу школьников, победителей астрономической олимпиады, в космос, кажется именно на Луну. С Марсом сейчас сложновато что-либо организовать, но уж на спутник слетать – это не сложная задача, это получится. А ничего, что с детьми?

– Ничего, ничего, нет проблем. Все отлично. Так что собирайтесь, Федор Тимофеевич. Ах, да… Кибер 18 вас проводит в сортир-блок и покажет, где находится ионодуш.

Я поплелся за роботом через самооткрывающиеся двери по светлым, с лампами дневного света, коридорам. На стенах были также какие-то небольшие приборы, цветы и диковинные растения под потолком, портреты Ленина, Хрущева и еще каких-то неизвестных мне деятелей политики, возможно нынешних, еще живых вождей. Стены в некоторых местах были почти зеркальными, и я поглядывал на свое нынешнее лицо и стройную фигуру, пытался привыкать. Иногда створки каких-то дверей распахивались, и из помещений выходили люди в таких же серебристых и белых костюмах, как у меня и у моих новых знакомых. Другие шли по коридорам навстречу. Заглядывая в открывавшиеся помещения, я заметил, что в комнатах очень много аппаратов, похожих на те, что были в кабинете Тира. И вот, что удивительно. Во многих лабораториях я заметил телевизоры с очень большим, чуть ли ни метр шириной, экраном, и, главное, картина на них была цветная, как в кино. Люди, проходящие мимо, мягко улыбались и, чуть ударив себя в грудь, здоровались друг с другом и даже со мной, произнося не «доброе утро», а просто «утро». Робот Кибер 18 тоже приветствовал сотрудников, приветливо мигая лампочкой, той, что заменяла ему нос. Между прочим попадались и другие роботы, но моего проводника они почему-то не приветствовали, и он их тоже – им, видимо, не обязательно. Некоторые киберы несли на своих металлических руках какие-то грузы, приборы, коробки и т. п. Наконец мы остановились у двери, на которой было написано «Гигиеническое обслуживание 12». Дверь отворилась, и мы с Кибером 18 зашли в помещение, вроде предбанника, где робот остановился. Две двери вели в те помещения, которые мне нужно было посетить, хотя я побаивался и того и другого, вдруг что не так, а мне уж больно хотелось по полной программе. Я решил начать с сортира, то есть с сортир-блока. Когда я подошел к двери, сзади вроде кто-то попытался войти в предбанник, но робот заботливо объявил:

– Сор-тир-блок-но-мер-две-над-цать-за-нят – сор-тир-блок – но-мер-две-над-цать-за-нят.

Я зашел в уборную, двери, конечно, захлопнулись. Огляделся – никакого крючка. Да ладно, думаю, Кибер 18 не пропустит посторонних. Повернулся к очку, а там – сказка. Белый из твердой пластической массы унитаз, как в городе, только формы такой непривычной, вроде как полураскрытый цветок. А внутри блестящая поверхность – золото с голубым. На дне воды вроде никакой, но что-то непонятное виднелось, может облачко какое-то или дымок. Я глянул, есть ли за что дернуть и вообще бачок какой-нибудь должен же быть. Представь, Паша, никакого бачка! Ну, думаю, а если загажу ихнюю сантехнику, что делать, вот позорище. Короче, подхожу, змейку на комбинезоне расстегнул, значит, плавки тоже – красивые, найлоновые что-ли какие-то, со всей верхней одежей, вниз спустил. Думаю, как тут, может орлом каким пристроиться следует, или все ж по-городскому. Но нет, не рассчитана система на деревенских, не может того быть. Решил, ладно, не моя, в конце концов, задница. А как встал в правильную позу – листочки совсем разошлись в сторону. Короче уселся между ними на разогретое сиденье, и тут же возле меня столик такой, вроде журнального, появился, а на нем «Реполлюционные вести» – газета ордена Хрущева «Мать Кузьмы» в форме ботинка, лежащего на трибуне, ну и там всякие веточки вокруг него. Год, обратил внимание, 2005. Я пока до главного дела не дошел, думаю, гляну, что в мире происходит. Бумага, кстати, так и напрашивается в одно место, мягкая и белая. Не то что наша «Правда». Хотя «Известия» вроде получше. Но, думаю, успеется, а пока хоть глазами пробегу, какие новости. Первая страница, читаю, – награды космонавтам и ученым, ордена с медалями, грамоты, на другой странице цифры переработки плана, где 200, где 300 процентов, комсоревнование между роботами по производству питательных таблеток. О строительстве жилья и космодромов на Марсе и Венере и других планетах. Подводный город в центре Атлантического океана, как мол строительство проходит. Что-то промелькнуло о некотором всеобщем программировании. Дальше – спорт, неизвестные нам соревнования, в том числе в невесомости. Объявления о праздниках и концертах. Между прочим, я понял из газет, что физическим трудом уже не занимаются. Техника, роботы. Ну, ученые – их хлебом не корми, эти чего-то возятся, на работу ходят, также космонавты, архитекторы и инженеры всякие, а что б с лопатой – нет таких. Происшествия кой-какие описаны, но как-то все не связанны с человеческим фактором, а касаются, например, птиц или животных. Ну, например, лось из зоологической зоны каким-то непонятным образом пробрался в город, не отреагировал по неизвестным причинам на гигиеническую защиту, и нагадил на площади Хрущева. Роботы убирали. А чтоб там что-нибудь типа спьяну кто подрался или украл чего – про это вообще нет ничего. А газетные фотографии этих самых лосей и космонавтов, между прочим, все цветные, яркие. У нас даже в журналах цвета на фотографиях в сто раз хуже различаются, даже в «Советском экране». В общем просмотрел заголовки, как вдруг чувствую, готов хоть на Луну. Только собрался газетку порвать, и как бы начал привставать, как вдруг красный свет замигал, голос откуда-то спрашивает:

– Вы не сообщили, закончен ли физиологический акт.

А я что-то промямлил матерное. Ну случайно, от неожиданности. Голос снова:

– Ваш ответ не соответствует запрограммированному набору ответов. Повторите, закончен ли физиологический акт?

– Закончен, – поспешил я подтвердить. Глянул, а столик с газетой исчезли. Только успел подумать, а дальше-то чего, как вдруг подо мной что-то стало происходить, то ли чем облило и осушило, то ли вообще неизвестная нашей дореполлюционной науке какая-то реакция произошла с моей…, ну в общем ты понял. Вдруг все как оборвало, заиграла музыка, послышались звуки природы, птички всякие, лес, а на стене зеленый свет загорелся. Ну, догадался, газета и не понадобится. Встаю – все чисто и там и там. Вот такая петрушка. Выхожу, а этот, с мигалкой вместо носа, стоит, ждет. Я решил сходить проверить насчет душа, да и вообще как-то чужим телесам не доверяю. Спокойней будет. Захожу в этот самый ионодуш. Ну, ты понимаешь, ни тебе крана с горячей и холодной водой, как у дочки в общежитии, ни душа самого, вообще водой не пахнет. Но какая-то пустая камера с открытой дверцей все-ж предусмотрена, а в ней как бы свет неоновый. Ладно, рассуждаю про себя, зайду, может опять чудеса какие начнутся. А там около камеры ящичек такой выдвинулся прямо из стены и надпись: одежду мол сюда. Я разделся, все побросал туда в ящик. Думаю, потом разберусь и вхожу в эту самую кабину. Дверь, как уже привык, сама собой затворилась за мной, и пошло меня то ли теплом, то ли светом каким-то щекотать, приятно стало. Минута-две и все, дверь отворилась, пожалуйте следующий. Ну, следующего не было, робот стоит там, как часовой у мавзолея, не впускает никого. Я гляжу: батюшки, где же это одежа моя. Я ж голый, как намыленный укротитель этот самозванный в «Полосатом рейсе» (пел еще, помню, «левая и правая, две калоши плавают»). Позыркал везде, но ведь, представляешь, нашел на месте ящика кнопочку небольшую. Нажимаю, опять выдвинулся, а в нем все мое чистенькое, сухое, сложено аккуратненько, благоухает, как будто женское какое бельишко, и комбинезончик заодно прочищен как следует. Все, врубился, какого тут с гигиеной, то-то они все такие ухоженные ходят. В последствие я узнал, что даже в одежде можно мыться, если спешка какая. Все равно чистым будешь. Ну, а тогда выхожу и чувствую себя прямо будто из бани, чуть даже пар как будто бы от меня исходит и состояние такое легкое от чистоты своего временного тела. В деревне так не намоешься, вечно лист березовый на интимном месте присохнет или сажа от бани случайная на физиономии остается, иной раз и голова разболится, без пива не проходит. Ну, я, как оделся, выхожу в предбанник и заговорнически так роботу:

– Дядя, как у вас тут насчет этого… ну пивка. Я уж и без воблы, так просто готов. Хоть кружечку. Не отказался бы малость укрепить беленьким чем-нибудь. Что скажешь?

А робот замигал глупо так как-то своим носом, видно от неразрешимости задачи, и прямо вроде даже дымить стал. Я то и сам испугался и ему:

– Ладно, ладно, это я так, пошутил. А ты уж и обиделся. Обойдемся. Таблетку-то какую бы дал, послебанную.

Ну Кибер 18 вроде успокоился (а так чуть инфаркт, наверно, не схватил) и выдал своей клешней маленькую капсулу с красной жидкостью. Проглотил я ее залпом, думаю может портвейн это на худой конец. Но, видать, слишком уж размечтался, а ощутил всего лишь, будто литр лимонада «Буратино» или какой другой газировки выдул залпом. Ладно, думаю, пока сойдет и так. Хоть жажду утолил.

Короче, после этой дезинфекции с дезактивацией вернулся я под конвоем робота, а через пять минут оставили мы с Тиром и Даной это здание из стекла и алюминия и на улицу выходим. Как описать первые ощущения, ну, убей, не умею. Одним словом здорово. Воздух чистый, будто даже разряженный какой или, наоборот, как-то особо ионизирован. Дома над головой хоть и не ахти какие высокие, но однако ж такие завихрастые, что рот открываешь от удивления. Солнце отражается в чистейших, как хрусталь, стеклах. Ни тебе трещинки, ни пятнышка. Все новое, чистое, ровное, крепкое и надежное и, главное, красивое, ни один дом не похож на другой. Материалы – алюминий и стекло, а еще много и неизвестных, каких-то полиэтиленовых что ли, конструкций. Ну и дороги тоже – не асфальт, а плиты какие-то серебристые, ровные. И растения растут между домами, деревья всякие и кусты с цветами. Может искусственные, потому как не осыпаются. Но от живых не отличить. Наверно и пахнут цветы цветами, сосны соснами. Машины… эх, если б ты видел, какие все шикарные, чистые, блестящие, загляденье одно. Помнишь земляк наш, заместитель директора кремлевской птицефабрики Василий Павлович, на «Чайке» в деревню заезжал из Москвы? Так это гроб, по сравнению с их легкими, обтекаемыми машинами. А светофоров с постовыми нет нигде. У них на транспорте специальные датчики стоят, предупреждают аварии – это я потом узнал. Голову задираешь, там тоже летают какие-то серебристые аппараты. А у Тира на руках такие большие полиэтиленовые часики были. Он покопался в них и выдвинул длинную антенну, поднес часы ко рту, ну и заказал, короче, по рации такси специальное – летающее. Пяти минут не прошло – мягко и бесшумно приземляется такая лодочка с маленькими крылышками – ну прям дельфин. Внутри белые сиденья. Робот, что впереди сидел за прозрачной перегородкой, нажал на кнопку – часть прозрачной кабины приподнялась, мы, значит, вошли, уселись. Меня, конечно, мандраж захватил в плен, боюсь летать. И успокоительных таблеток не взял я у Кибера нашего, тем более не было и другого какого-либо заменителя – «для храбрости». Но ничего. Думаю, никто не боится, техника совершенная в 21 веке, чего мне мандражировать. Это ж не Ан-2 какой-нибудь и даже не Ту-104. Может у них антигравитация на службе человека. Ну я насчет энергии спросил перед полетом. Тир говорит, что бензин и солярка – это давно пережитое прошлое, а уж керосин и подавно. Теперь все на солнечной энергии работает, даже на ночь подзарядки хватает. Потом еще какая-то атомная химия в их двигателях примешена и, действительно, начинают антигравитацией потихоньку овладевать. Сложно, конечно, все объяснить человеку прошлого. Да и мне, мол, всего знать не положено, так как в наше дореполлюционное время, случись утечка, эти знания реваншисты могли бы использовать в своих коварных целях и тогда сложнее было бы совершить реполлюцию на земном шаре. Ну и насчет рублей я спросил, кто, мол, платить за транспортировку нас до Москвы будет, а то у меня ни рубля, ни копейки. Хотя, конечно, думаю, на хрена этому киберу деньги, только батарейки подзаряжай, а так сена не просит. А Тир с улыбочкой так мягко:

– Милейший Федор Тимофеевич, ведь 21 первый век на планете, коммунизм уже построен, какие же, батенька, деньги. Все бесплатно, все – и магазины, и транспорт, и питание.

Ну, разговор мы, конечно продолжили в полете, хотя вначале мне было не до бесед. Ведь лечу я в первый раз в жизни. Я все ям воздушных боялся. Мне учитель географии Георгий Захарыч рассказывал, что когда он летел в 1945 году над Берлином – случайно попал со своим командиром, то сильно боялся за свои казенные штаны и, как оказалось, не зря. Воздушные ямы его из солдата превратили в летающее дерьмо. Вот так то. Ну и я под впечатлением рассказа сижу, жду взлета. Хорошо, думаю, успел в сортирблок наведаться. А сидели мы втроем на заднем сиденье. Меня с краю посадили, чтоб мог сверху на планету 21-го века глядеть. Маленько сердце поекало, когда стали подниматься, а потом и забыл все страхи, когда красота эта неписаная развернулась перед моим жадным взором. Город, где моя Светка проживала, не узнать сверху. Нельзя сказать, что б огромный был, наоборот компактный такой, сразу с птичьего полета его полностью становится видно. Но блестит под нами, как капельки ртути, что иной раз попадают на пол из градусника при разбивании последнего. В общем город остался позади, пролетели мы его. Под нами теперь леса ухоженные появились, дороги переплетаются, по ним крошечные средства передвижения гонят наверно больше 200 километров в час. Но мы то еще быстрей летим. А в воздухе тоже немало таких же, как наш, летательных аппаратов то здесь, то там. Но не сталкиваются, тоже, видно, датчики срабатывают. Сверху кое-где космодромы виднеются с ракетами на старте, локаторы огромные крутятся-вертятся, обсерватории всякие то там, то здесь высятся белыми куполами, вышки, антенны. Ну и небольшие деревеньки попадаются. Там домишки поменьше, чем в городе будут, но уж все деревянное дерьмо снесено давно. Стоят аккуратные из полиэтиленовых, возможно, материалов, домики – красота. Ну, а когда я попривык и расслабился, решил тему бесплатных магазинов продолжить.

– Как же, – говорю, – товарищ Трактир…

– Тартир, извините, моя фамилия, – поправил мой сосед-попутчик и слегка покраснел.

– Ой, прошу пардон. Так как же, господин Тартир, допустим, магазины не опустеют от товара, если, не дай бог, все население ринулось бы покупать какую-нибудь появившуюся в продаже дефицитную, скажем, вещь, ну там белые рубашки нейлоновые японские, допустим, которые гладить и крахмалить не надо или спиннинги какие импортные. А машины-то, батюшки, это что же, пошел и взял «Москвича» или даже «Волгу» без очереди и без денег?

– Понимаю, Федор Тимофеевич, ваши недоразумения. Ну представьте, милейший, что вы сыты так, что не можете даже думать о хлебе насущном, а перед вами стол, заваленный вашими дореполлюционными яствами, и вы знаете, что это не исчезнет никогда, не уменьшится в количестве, и все это есть и будет всегда и везде, куда бы вы ни пошли. Ну, не станете же вы, батенька, запасы в таком случае держать у себя за щекой, или насиловать себя – переедать, если уже и так некуда. Это одна часть вопроса, но есть более важная – это сознание другого, гораздо более высокого, чем дореполлюционное, уровня. Вот как воспитанный новой системой человек рассуждает: в магазине есть полезная вещь, но мне она пригодится может быть только в следующем году, а может и не пригодится. Эту вещь человек, воспитанный реполлюцией, значит, не купит, то есть в нашем случае не возьмет себе. По крайней мере загодя или на всякий пожарный. А ведь у нас сильно развита система временного пользования. Сознательный человек себе лишнего не позволит, а если разочек-два понадобится что-либо, то заберет вещь на временное пользование и вернет обратно на распределительную потреббазу. То есть магазинов, что были при старом режиме, у нас, как таковых, нету. И название-то слух режет. Ну также, например, как вам, скажем, слово трактир, существовавшее до вашей социалистической революции. Другое дело, вещь, которой он пользуется ежедневно, – это пожалуйста, бери и пользуйся. Ну, что касается питания, то вы видели – вопрос решился, таблеток на любой вкус хватит всем. Обратите внимание, что при минимальных количествах используемого вещества у человека поддерживается ощущение сытости, и при этом такой способ питания ни в коей мере не вызывает патологических изменений фигуры. Хотя последнее нам более важно с точки зрения физического здоровья и в целях стирания внешних различий между людьми, нежели в том патологическом смысле, который придавался фенотипу в дореполлюционное время. Должен признаться, определенные условия, специальные ферменты, добавляемые в питательные капсулы, гигиена, массовые занятия спортом и многое другое содержат организм длительное время в состоянии нестарения и постоянности внешнего вида. Фиксируется как бы определенный оптимальный возраст человека, и с этого момента процессы старения резко замедляются. То есть человек остается здоровым и красивым до определенного предела, где-то около 100 лет.

– А я уж думал, что у вас и смерти-то нет. Стариков, действительно, пока не видел ни одного.

– Ну, пришелец вы наш, зачем же сильно преувеличивать наши достижения. Нет, братец, против смерти пока, как говорится, с вилами не попрешь. Этот процесс неизбежен, и, пройдя определенную возрастную черту, старение начинается достаточно быстро, и бороться мы, хоть и пытаемся, но особо и не стараемся. Перенаселение, знаете, дело такое, не приветствуется народом… Люди сами обращаются в соответствующие инстанции за несколько дней до начала процесса старения и своей кончины, так как получают определенные сигналы-импульсы с прибора-индикатора, который выдается всем, кто перешагнул эту границу, скажем после 90 лет. Индикатор прикрепляется вот сюда, под левую ключицу и вживается под кожу, а импульсы постепенно усиливаются и обращают, так сказать, на себя внимание. Хотя, должен сказать, будущее поколение в такой вот неудобной системе нуждаться больше не будет. Коррекция всеобщего програмирова-ния населения уже устранила эту устаревшую методику, и наших детей программируют теперь по-новому. Потребность сдаться в утиль у них возникнет сама собой. Но это, конечно, пока еще им не грозит. Так вот, родственники и близкие будущего покойного, ну и сам, так сказать, главный герой драмы, тотчас обеспечиваются необходимой обработкой психо-неврологической системы с помощью психоиммуноотражателя или при желании более легкими по воздействию желудочно-кишечными препаратами. Ну и всеобщее программирование делает людей сознательными уже загодя. Поэтому родные и близкие легко и спокойно прощаются со стареющим и умирающим, и далее будущий жмурик, как у вас говорят, переводится в специальный летальгический санаторий, где после смерти тело аннулируется, а некоторые важные полума-териальные части мозга в виде сконцентрированных сгустков различных полей используются на благо живущих на этой планете.

Всю эту короткую речь Тир Тартир прочитал мне, не снимая с лица своей спокойной и милой улыбки первого учителя, дающего урок первоклашкам в самый их первый школьный день.

– Спасибо, – говорю, – за подробную оптимистическую информацию. Но у меня вопросов не счесть, а сейчас, как поленом по голове ударило, пока не сообразить, о чем еще расспросить.

– А вы, Федор Тимофеевич, особо не спешите, переваривайте то, что видели и что услышали только что от меня. Нам ведь важно, чтобы ваш рассказ об обществе будущего, то есть нашего настоящего, дошел до жителей вашей дореполлюционной эпохи. Подсказка это, так сказать, ориентация на правильный путь. На вас возложена огромная историческая миссия, космическая, если хотите. Люди будут знать лучше, что их ждет и соответственным образом себя совершенствовать, готовить на этот путь, распространять информацию о грядущем менее развитым обществам – вот так процесс и пойдет в нужном направлении. И очень быстро, кстати. Повторяю, молниеносно. Это, как мы уже говорили, историческая аналогия ядерной цепной реакции, только происходящая в обществе – вот что это значит. И вы сыграете в данном процессе очень важную роль… А что это вы, Даночка, матушка моя, все тихоней да тихоней нынче сидите? Понимаю, понимаю. Непривычно видеть своего любимого супруга и вроде как бы не узнавать его. Да-с. Нам ученым приходится и не на такие эксперименты решаться и терпеть, терпеть… Что ж поделать, наука, прогресс, и хлебушка не надо, так увлекает.

Какой, думаю, хлебушек – пилюли что ли ихние? Ну и я тоже, грешным делом, подумал, а чего это эта дамочка помалкивает так, что я и забыл о ее существовании. Глянул через Тира – командира нашего, что она там кумекает по ту сторону сиденья, а она – на меня перекрестно тоже взглянула, хотя я-то ей как раз ничего насчет претензий каких. Это все этот, начальник ейный, над ней подтрунивает. И тут-то меня дважды будто кипятком ошпарило. Во-первых, только сейчас дошло до меня, что Дана эта – вылитая баба моя – покойница, только доведенная здоровым нынешним образом жизни до совершенства. Ну та, моя, конечно, только по молодости такой была стройной, когда мы, еще до деревни, в городе жили, ходили в парк, где по вечерам духовой оркестр играл, танцевали, прогуливались. Время то, помню, еще до ужасов военных очень уж располагало к повышенным чувствам всяческим, в том числе и романтическим. Ну потом-то она замуж за меня вышла и, как родила, маленько расплылась, что поделаешь. Ну и я опять же отошел от того времени ранимого, успокоился как бы, возраст тоже прошел горячий, казалось бы. А тут, в данный момент, находясь в молодом теле, хоть и чужом, будто все вернулось, да еще с такой удвоенной будто бы силой, что хоть брому проси. А бабу-то эту постреполлюционную я вначале, хоть и понял, что красивая стерва, но не разглядел там в лаборатории по причине нахлынувших впечатлений. Сейчас, конечно, попривык ко всему, что окружало, или просто не воспринимается уже все это – больше, чем чайник вмещает, не нальешь ведь. Или к хорошему, видать, привыкаешь быстро. Вот сижу, лечу и хоть бы хны. А в тюрьму попади – долго бы пришлось приспосабливаться. Ну, а во-вторых, обжег меня еще и взгляд Даны. Ненормально как-то она на меня оказывается поглядывала. Были в ее взглядах и удивление, и испуг, и влечение, и сомнение и уж не знаю, что еще. Хотя, казалось бы, чего она во мне, то есть как бы в своем муже, не видела. Я как-то не по-взрослому разволновался, и вроде бы, к стыду своему, про чудеса 21 века вовсе стал забывать. Сижу и думаю о ней. Что за черт такой, ведь хоть 21-й, хоть 30-й век, а сердцу чего-то, оказывается, другого иной раз хочется. Материя материей, а эти сердечные дела как-то вне физических законов находятся, и ты хоть грудь разрывай на части, а он жрет и жрет, червь невидимый, душу, по нервам ползает. В общем, Павлуша, в этой бане ты еще не парился, может чего не поймешь. А кой-какие места моего описания может тебе лучше пропустить, да потом, когда подрастешь, прочитать. Но ведь это, прости, не только для тебя я делюсь впечатлениями и мыслями, это ж для всего нашего несовершенного общества информация. Короче, мысли мыслями, а время пришло приземляться – Москва показалась. Ну, я тебе скажу, это чудо какое-то. Даже сверху краев не видать. Я, правда и раньше не знал, как выглядит столица с самолета, но, думаю, за 45 лет стала в два раза обширней. Домов высотных – где уж там Нью-Йорку этому грязному. Хотя, конечно, на том континенте я не был, но пишут, что очень уж грязно в их западных столицах, вонь сплошная. Но дома там, правда, тоже высоченные строят.

Тир объяснил, что основные исторические объекты в центральной части города не снесены, Кремль мне сверху показал и Большой театр. Малого я, правда, не разглядел, может смели бульдозером, а может в связи с более мелкими размерами здания не видать его отсюда из таксолета. Действительно, в центре вроде дома встречаются знакомые по моей эпохе. Но вокруг – это как водоросли какие, так вот переплетаются все эти серебристые и зеркальные строения. Я таких архитектурных форм своими куриными мозгами не мог бы даже по сильной пьяне представить, хотя «Технику молодежи» выписываю и книжки «Эврика» многие читал, брал в библиотеке. Там о будущем много чего пишут, и картинки попадаются, как оно в 21 веке будет-то. Ну и фантастику почитываю периодически. Вроде в этом отношении грамотный.

Так вот, значит, продолжаю. Транспорту, смотрю, в столице всякого – и внизу, и сверху: ползет, бежит, едет, летит. Тир говорит, что под землей, считай, вторая Москва находится. Зайдем, говорит, если успеем. Но нам, мол, срочно на другой конец города к учебному космодрому, откуда небольшая ракета отправляется с группой школьников сегодня же вечером в космос. Та прямо и сказал, а я все равно не мог до конца понять, на что подписываюсь. Как это – раз и на Лун7у, а мне хоть бы что. Правда подумалось, ведь я ж подготовку не прошел и все такое прочее. А Тир Тартирыч этот, когда я намекнул, мне опять свою улыбочку скорчил:

– Ну миленький вы мой, Федор Тимофеевич, Белка-Стрелка вы наша, какая ж подготовка. Не волнуйтесь, не прошлый же век на этом белом свете. Да вы особо ничего и не почувствуете. День сегодняшний, ночь грядущая, подремлете, а утром попылите по лунным дорожкам, гулять будете по кратерам, на горки лазить, лунными камушками бросаться – волновать Море Спокойствия. Дана вас будет развлекать всю дорогу. Правда, Даночка? А я, ваш покорный слуга, должен на время полета расстаться с вами, родные вы мои, тотчас как прибудем на место. Дела, знаете, в Кремле. Наука не дает отвлекаться. Но мы вернемся еще к нашим баранам, как только вы сами возвратитесь. Да вы Дану-то нашу разговорите. Она вам много чего расскажет. Она для нашей с вами встречи получила соответствующую подготовку.

– А кто-ж, – задаю последний вопрос, – у власти нынче, или из Кремля теперь за ненадобностью научно-исследовательский институт какой сделали?

– Видите ли, заинька вы мой, отчасти есть правда в ваших предположениях. Нет у нас конкретного вождя, как вы говорите. Под Кремлем действительно существует одно такое подземное заведение, где находится гигантский биокибернетический центр управления – Главная Организационно-Вычислительная Машина Общества. Сокращенно – ГОВМО. Это устройство сочетает в себе биоэнергетические материальные структуры и поля, выращенные из тканей головного мозга товарищей Владимира Ильича Ленина и Карла нашего, понимаете, Маркса, соединенные с кибернетическими, созданными учеными, исскуственными системами памяти и интеллекта. Короче, супер-ЭВМ, как раньше модно было говорить. Размер машины – 18 зданий типа Мавзолей.

– Ого! А он самый-то не пустой уже случайно? В смысле – Мавзолей. Покоится ли до сих пор в нем вождь нашей революции?

– Ну, обижаете, Федор вы наш Неверующий. А как же иначе? И не только он. Нынче основатель вашего советского государства не страдает от одиночества, как это было в течение некоторого времени в начале 60-х годов прошлого века. Теперича рядышком с ним бальзамированный Никита Сергеевич Хрущев соседствует, первый автор программы построения коммунизма, ну и еще, должен вам доложить, один вождь почивает, о котором, к сожалению, Вам, Федор Тимофеевич, знать не желательно. Ах, вы, наверно, скажете, что мол про Никиту Сергеевича заикнулся, а про другого молчу. Ну, вы же понимаете, это ваш вождь, вы его знаете, но, наверно, и так догадываетесь, что не мог бы он дожить до коммунизма, пожилой ведь был человек. А вот дату его кончины я вам не скажу, и не уговаривайте. Ну и обо всем остальном, что связано с развитием власти того предреполлюционного периода, придется умолчать. Имею ввиду, конечно, его самого – преемника Никиты Сергеевича. Мы также будем оберегать вас от щекотливых тем, связанных с судьбой ваших знакомых, родственников, родных. Иных уж нет, а кое-кто все еще среди нас, трудится на благо общества, но как складывается судьба того или иного, мы не можем вас ознакомить, тем более организовать какую-либо встречу. Ну и о вас самом, о вашей судьбе, спаситель вы наш, придется темы разговоров отложить. Круг общения с ныне, так сказать, живущими будет, простите, у вас весьма ограничен, да и вас самого, прошу, избегать лишних и случайных контактов с кем-либо, в том числе и во время полета. К сожалению официальной гласной информации в связи с экспериментом мы не можем дать пока народу, а только после того, как вы покинете наш мир, извините за эту двусмысленность невинную.

– Ах, да, – говорю, – точно, ведь и про вино и водку надо было еще спросить. Есть ли у вас…

– Нет, Федор Тимофеевич, и нет. Не пьем-с. И таблеточек таких давно не делаем-с. Нет, знаете ли, у народа необходимости закрывать зеленой этой змеиной чешуей глаза на сей прекрасный мир. Это ведь еще Карл Маркс, царство ему небесное, предсказал, глядя на обездоленных рабочих, что в будущем такая потребность у них отпадет. Ну помилуйте, было бы от чего прятаться. Представьте, почемучка вы моя ненасытная, нет нынче причин уходить временно из этого мира в болезненное сие состояние. Зачем же, наше вы ваше сиятельство, пить горькую и не видеть этого мира таким, какой он есть? Ведь наоборот, хочется смотреть трезвыми и прозрачными, широко раскрытыми глазами на достижения, на успехи, на хороших, окружающих тебя, людей, радоваться. Нет таких проблем, чтобы голову свою в песок зарывать и прятаться от них. И опять же вред здоровью – да разве станет кто-нибудь сам себя по башке лупить лаптем этим и мучиться так, как раньше-то до реполлюции. Ну что мне вам объяснять, знаете вы все. О, вот и приехали…

На огромной площади космодрома в разных точках высились белые ракеты – и высоченные, и более мелких размеров. Два космических аппарата, где-то там далеко, один за другим отправились в полет на моих глазах. Огромные локаторы и здания, похожие на планетарии, вышки и антенны находились в основном в той части космодрома, куда мы только что приземлились. Перед нашим полетом зашли в главное здание космодрома, получили от дежурного робота таблетки, чтобы подкрепиться перед полетом. Я выбрал себе салатик столичный, соляночку, на второе любимые биточки с макаронами и с подливкой, ну и компот, конечно. Сели за столик, принялись за таблетки. Вроде до еды как-то непривычно не видеть тарелки со жратвой, ну и опять же запахи, пережевывание – все это, родное и знакомое, напрочь отсутствовало. Но как принял пилюльки эти – все, вроде сыт. Будто даже вспоминается, как только что видел, нюхал и ощущал горячую пищу во рту. Вот какая техника. Сходил по малой нужде. Тут опять придется остановиться, описать особенности. В лаборатории тогда я как определенным образом повернулся к унитазу, так он соответственно и отреагировал на мои потребности – створки раскрылись. А сейчас я приготовился туда в унитаз ихний сделать малую свою физиологию и повернулся, как говорится, к избушке передом, к лесу задом. Ан нет, лепестки вдруг захлопнулись, а вместо них выдвигается из стены на нужном уровне писуар не писуар, а в общем какая-то саксофоноподобная золотая емкость и удобно так останавливается наготове, чтоб принять продукт жизнедеятельности. Я дело свое сделал, а под конец, как мне показалось, эта штука произвела местную ионную обработку моего хозяйства – облачко такое розовое вдруг появилось, ну и проделало эту функцию. Это ж на тебе, думаю, инопланетяне чертовы, ексель моксель, гигиенисты проклятые. Вот бы врачихе Регине Матвеевне из районной санэпидемстанции всю эту профилактику показать. Выхожу из сортир-бокса в предбанник, там робот, не знаю как звать, со скафандром стоит, поджидает меня. И еще какой-то препарат сует мне упорно. Как потом объяснили мне – чтобы на время полета не мучить себя физиологическими потребностями типа пожрать, сходить и прочее. Ну я таблетки проглотил, не почувствовав особо ничего, все напялил на себя, шлем прозрачный – под мышку и выхожу в коридор. Там Дана моя ненаглядная уже разодетая в такие же, как у меня, доспехи, и Тир (в штатском), провожающий нас, ждут.

– Ну-с, сердечный мой, слетайте, воспользуйтесь оказией. А то попасть к нам и не побывать на Луне, это уж, право, как в баню сходить и в парилке не попариться или, скажем, в Париже оказаться и на Эйфелеву башню не сходить поглазеть. Шучу, это все ваши древние причуды и привычки. Нам отсюда, из 21 века, эти ненужные забавы, считайте, как все-равно вам, наверно, всякие глупости позапрошлого века. Ну, скажем, крепостные крестьянки помещику пятки после бани щекочут вместо какого-нибудь более полезного дела. Ведь правда же, вас, жителя 20 века, такое удивляет?

– Да, маленько коробит, хотя и в наше время глупостей и бескультурья тоже хоть отбавляй. Кому-то подсолнухи грызть и плеваться, даже, например, в общественном транспорте, – норма, а кому и еще чего похуже – песни, например, матерые распевают на глазах общественности, прямо на улицах и в парках. Молодежь особенно иной раз невоспитанная попадается, безобразничает. Даже у нас в деревне.

– Ой, неужели это все было и ведь совсем недавно. Кошмар, дикость… Да-с… Ну что же, как говорится, бонсуар и оревуар. До встречи. Я вас оставляю. До свидания и вы, Даночка, молчаливая наша принцесса.

В огромном зале, напичканном телевизорами, светящимися космическими картами и украшенном всяческими абстрактными и конкретными картинами, портретами космонавтов и известных мне, а также неизвестных вождей, было сравнительно многолюдно, и я бы сказал еще – многороботно (это я так – с юмором, сам придумал). Но на хаос, то что я видел, не было похоже, все живое и электронное двигалось как единый механизм. Некоторые присутствующие были одеты в гражданское – обычные серебристо-белые комбинезоны, другие – в такие же, как у нас сейчас с Даной космические одеяния. Тир быстро смешался с толпой и исчез. Возникла пауза. Дана посмотрела на меня и быстро опустила глаза. Что-то затрепетало видно в ней, но она быстро взяла себя в руки и попыталась еще раз взглянуть мне в лицо и даже улыбнулась. У меня же внутри от этой улыбки все поплыло, и страшно и сладко стало мне, простому деревенскому учителю, которому и ждать-то вроде бы от жизни больше нечего. Еще бы – снова оказаться вдруг молодым, красивым, сильным и здоровым, рядом один на один с женщиной, о которой будто запрещено было даже мечтать. Странно было видеть и чувствовать в ней ту же внутреннюю борьбу сомнений и желаний, каким-то образом связанную с моим присутствием. Может, думаю, она по мужу скучает или боится, как он там заспиртованный в банке себя чувствует. Но она выдержала эту паузу, и, будто испугавшаяся улитка, юркнула в свой спиралевидный бункер. Однако свои рожки успела показать. Думаю, что делать? И ведь не убежишь. Куда? Кого я тут знаю?

– Ну что-ж, Федор Тимофеевич. Моя очередь просвещать вас настала. Да вот, боюсь, вы больше меня может быть о жизни всего знаете, и плохое тоже. А нам, видите… Простите, о чем же это вдруг я… Будто сама не своя. Другое мне нужно было вам сказать. Ладно. Пойдемте тогда, потом обо всем. Вон там нас ждут.

Как мог, я старался не покраснеть и сделать лицо свое трезвым, а то был действительно, будто после стакана самогонки, ноги даже подкосились – так вот Дана вдруг на меня подействовала. Чувствую, затягивает меня в нежелательном направлении, как в болото. Но я покорно поплелся за ней на другой конец огромного зала к группе детей подросткового возраста во главе с преподавателем, ожидающих вызова занять места на космическом судне. Как говорится, за ней готов был отправиться и дальше, хоть куда, хоть на Луну. Собственно туда и предстояло лететь. Приветливый преподаватель, легонько ударив себя в грудь и сказав нараспев приветствие «вечер», представился как учитель астрономической географии Дым Баржо. Ну, думаю, может это вообще Америка какая-то – Тартары всякие и Боржоми. Он быстро переговорил с Даной (а я молчу – мне нельзя) и повернулся обратно к ребятам. Дети, в отличие от взрослых, были, как дети. Но в отличии от наших детей, хоть и шумными слегка были, но не шалили, вели более умные разговоры, например, про историю освоения Луны, Марса и Венеры, называли имена первых советских космонавтов, высадившихся на этих планетах. Но я, к сожалению, в таком хоре голосов ни дат, ни имен толком не разобрал, поскольку на всякий случай стоял в сторонке. Наконец, учитель Дым Баржо попросил тишины и коротко сообщил о программе однодневного посещения спутника, которую он только что получил:

– На обратную сторону, ребята, к всеобщему нашему сожалению, попасть не удастся в связи с нехваткой на это времени. Поэтому, увы, мы лишены возможности изучения и кратера Гагарин, и Аполлон, и других интереснейших мест невидимой части спутника, которые я обещал вам показать. Печально, но ничего не поделаешь. На видимой стороне разрешено посетить Море Спокойствия, где оно соединяется с Морем Нектара и Морем Изобилия, затем Море Ясности, ну и ту часть материка, что вблизи него, то есть прибрежные, так сказать, места. Следующим по плану нам надлежит побывать в одном занимательном месте, где узкая полоска Моря Холода переходит в Залив Росы, ну и, конечно, в первую очередь мы увидим Океан Бурь, на окраине которого вблизи экватора, как раз на дне кратера Гримальди, и находится наша главная лунная база. Именно в это место должен прилуниться наш старенький космолет, а оттуда мы и отправимся на экскурсию. Поднимите, ребята, руки, кто из вас уже был на Луне, может быть с родителями когда-нибудь? Надо же, ни одного. Ну что-ж, тем более интересно будет получить знания прямо на месте, а не по эвеэмбуку.

Вскоре откуда-то из скрытого динамика, который, между прочим, беспрерывно сообщал непонятные сведения, а также объявлял о посадке и прибытии кораблей, донеслось опять же что-то неопределенное, код что ли какой передали. Но учитель, видимо, понял, что это имеет отношение к нашей группе, засуетился и пригласил всех следовать за ним. Дана старалась не глядеть на меня. Пока мы лишь перебрасывались незначительными фразами. Доведя нас до какой-то платформы, где стояло нечто вроде маленького поезда – несколько прозрачных вагончиков, соединенных друг с другом, Баржо пригласил занять в них места. В переднем вагончике, как я понял, никакого места для двигателя, ни проводов сверху над нами, ничего, и даже машинист отсутствовал. Но как-то состав двигался, возможно движимый подземной какой-нибудь системой, вроде магнитной невидимой дорожки. Колес тоже не было, только воздушные подушки. Перед тем, как усесться, пришлось на голову напялить прозрачный колпак, который герметически укреплялся где-то ниже шеи. То есть заранее приготовились, до прибытия на корабль. Я было испугался, откуда же кислород и как разговаривать, если спросить чего надо. Но вдруг тихий голос Даны послышался внутри этой стеклянной банки:

– Федор Тимофеевич, Федор Тимофеевич. Если вы хотите общаться со мной, скажите всегда дважды «Дана, Дана» и тогда мы с вами будем на связи. Вы можете также пристально смотреть в мою сторону, и наша обоюдная связь включится автоматически. С другими вы можете общаться так же, но помните, что этого все-таки не рекомендуется делать зря. Если я вне поля вашего зрения, то думайте все время про меня и связь тотчас появится. Это, конечно, устаревшие модели скафандров, как и с ними связанная система связи. Но наше сегодняшнее путешествие не рабочее и не научное, поэтому не требует особого снаряжения.

Я, конечно, грешным делом, подумал, что со связью проблем точно не будет. Хочешь не хочешь, задумаешься. Вокруг Даны все мои мысли в данный момент только и витали. Стал я даже ребят пересчитывать, сколько их было в вагоне, чтобы отвлечься, а сколько насчитал не помню, не имело это особого значения.

Итак, подвез нас этот поезд к металлическому сооружению с наружным лифтом, который был как бы нанизан на высокий столб и покоился в его основании. Точно как детская пирамидка, только с одним единственным нижним колесиком. А где-то высоко виднелась верхняя часть ракеты, остального же из-за окружающих ее металлических конструкций и платформы пока не было видно. Размером космолет был, думаю, с ТУ-104, а может и чуть меньше. Я ведь вблизи больших самолетов не видел, только предполагаю. Но понял, должны мы поместиться все. Лифт в два этапа поднял всю компанию наверх. Перед тем, как перейти из лифта в ракету, я оглянулся и сквозь прозрачное окно кабины этой с высоты увидел еще раз во весь фронт видневшуюся за горизонтом Москву – раскинутую в ширь зубчатую, словно пила, полосу видневшихся серебристых строений. Через люк мы вошли в нижний салон, то есть это были как бы сени, в которых нас встретили две тети приятной, но уже привычной спортивной наружности. Наверху, на потолке, виднелось два отверстия: из одного сиденья спускались к нам вниз, на несколько секунд останавливались, чтобы пассажир успел занять свое место, затем цепь продолжалась двигаться обратно вверх, но уже в другое отверстие. Одновременно из первой дыры спускалось следующее свободное кресло. Чем-то это мне напомнило чертово колесо, что у нас в областном центре в парке установлено, когда я был там со Светланкой в середине 50-х. В общем такой конвейер получается. В салоне, пока мы стояли на земле, сиденья располагались как бы друг над другом, будто бы висели. Потом уже, как я во время полета пронаблюдал, они меняли постепенно положение и все становилось похожим на салон самолета, каким я его в кино-журнале видел и на картинках. Ну, естественно, иллюминаторы по бокам. Сиденья располагались в отличие от самолета в один ряд. Каждый мог наблюдать, что происходит за бортом, из иллюминатора. Я попробовал приподняться, но каким-то магнитом был, оказывается, прикован к креслу, чтобы, видно, не выпал из него во время старта. Сердце мое колотилось, паника какая-то начиналась, дрожь в теле и сдвинуться, видишь ли, с места уже нельзя, то есть сбежать от греха подальше. Казалось бы, слава богу, не на нашем гробу с крыльями над горящим в огне Берлином мне предстоит лететь, как это довелось учителю географии Георгию Захарычу испытать в 1945 году. Но ведь и не такси это летучее какое-нибудь с антигравитацией, а ракета, причем настоящая, хоть и, говорят, старенькая. Вот только сейчас до меня это дошло: в космос лечу! Еще дальше – на Луну! Ну, думаю, попал. Караул, что ли, закричать, чтоб ссадили. Но тут вдруг слышу знакомый голос и такой спокойный, будто сидим мы в кинотеатре, индийский фильм «Цветок в пыли» пришли смотреть или даже смешное «Полосатый рейс», к примеру.

– Федор Тимофеевич. Федор Тимофеевич. Я сижу тут рядом, мое место прямо под вами. Старт через несколько минут. Но не беспокойтесь, нет причин. Я чувствую, как вы волнуетесь.

– Нет, Дана, уже успокоился. Сразу, как только ваш голос услышал. Что мне теперь старт и финиш, я уже взлетел.

– Куда ж это вы взлетели, оставайтесь с нами.

– А я с вами, – говорю, – уже взлетел, а куда лечу – не знаю. Есть в конце туннеля развилка, как в метро, один ведет влево, другой вправо, не знаю, что выбрать.

– О чем это вы, Федор Тимофеевич, я вас не понимаю?

– Ах, Дана, Дана… Не обращайте на мою болтовню внимания, а вот лучше давайте, вы будете называть меня просто Федей, а не по имени-отчеству. Так проще и быстрее меня спасти можно, если я на Луне потеряюсь, или кто-нибудь из нас в кратер упадет. А может быть на дне его капкан. Вот страшно-то будет, если нога застрянет. А если вы будете дважды меня вызывать по имени-отчеству, сколько времени пропадет.

– Хорошо, хорошо. Федор… Федя. Очень приятно, Федя. Только, если с вами что случится, я ведь могу о вас просто подумать, и вы будете сразу на связи, я же вам объясняла.

– Со связью понятно, но мне просто так хочется.

– Хорошо, договорились. Федя, Федя, Федя, Федя… Ну все, я уже привыкла.

И она вдруг засмеялась. А я понял, что все время сомневался, умеют ли эти инопланетяне, как мы, ну смеяться без причины или от глупости какой, дурить, водой брызгать друг на друга где-нибудь на речке, за нос или за косу хватать приятеля или подругу, прыгать с крыши в снег или в сено. Боже ж ты мой, как вдруг захотелось мне на сеновал завалиться, в душистые сухие травы. А еще лучше… с ней, с ней, с ней, с Даной. Почему я ее не вижу? Как жаль, что сиденья не рядом. Слава богу, услышал я этот смех, хотел его услышать, только не признавался себе в этом, боялся, другое что-то услышу. Так моя смеялась, именно так. Тогда… И эта…

Пока я об этом размышлял, Дана, конечно, была на связи. Она молчала, но я будто чувствовал ее дыхание.

Вдруг навалилась тяжесть, что-то зашумело, задымило по ту сторону иллюминатора – мы взлетали. Ну, чувствую, не такие уж и приятные ощущения. Маленько сдавило меня всего, но потом быстро как-то полегчало. И не затошнило вовсе. Все, думаю, перегрузку прошел, теперь спокойно жди остальных событий. В душе я перекрестился на всякий случай. В иллюминаторе был голубой свет, но уже ничего не мелькало. Крышу облаков уж давно, видно, продырявили. Я опять стал думать о Дане, и ее голос не замедлил появиться в шлеме моего скафандра. Стало как-то неудобно. С одной стороны хорошо, что можно пообщаться, желал я даже этого, а с другой – вот тебе раз, а если я про кого-нибудь хочу подумать, но только так, чтоб без всяких там подключений к моей рации.

Дана объяснила, что во время полета нужно спать. Для этого в районе затылка возникает небольшая подушечка, прямо в шлеме где-то сзади, только нужно нажать специальную кнопочку на уровне правой ключицы, чуть ниже прозрачного купола. На малых межпланетных кораблях и на коротких, как до Луны, рейсах не принято отцепляться от кресла и парить в невесомости. Не рекомендуется также снимать шлема. Сон придет в считание минуты – так запрограммировано действие препарата, который мне выдал тот робот, которого я не знал ни по имени, ни по батюшке. Может какой Кибер 37 или вообще дядя Володя. Потом Дана пропала, и я попытался думать о чем-то другом. К этому времени кресла в салоне изменили свое положение с вертикального на горизонтальное и все вроде стало как у людей, летящих в самолете, например из Ленинграда во Владивосток. Правда другая сторона коридора здесь была отделена от меня полупрозрачной стенкой. Там сидел школьник – этого я видел маленько. Больше никого из соседей я видеть как следует не мог. Ну и стюардессы не ходили взад-вперед, как это, я знаю, принято в самолетах. Туда, в Аэрофлот, говорят, самых красивых и худых девок берут, в основном городских, я думаю. Подражают западу. Наверно, потому что иностранцев возят часто. А нашим-то все равно. Из-за прикованности к креслу, я стал вроде бы как инвалидом – не мог толком повернуться назад, чтобы увидеть Дану. В общем, только шеей и руками мог владеть. Вдруг чувствую, что теперь Дана обо мне упорно думает. У меня аж сердце замерло.

– Дана! – говорю, – Вы чего это спать не ложитесь? Может я как-нибудь мешаю вам сосредоточиться? Или о муже, небось, думаете? Взгляд у вас какой-то странный был весь день, как будто волнуетесь о чем. Может случилась неприятность? Да вы не стесняйтесь, расскажите, а я может насоветую чего-нибудь. У меня старухи всегда совета спрашивают… И молодые тоже, бывает. – спохватился я тут же, но Дана на старух не обратила внимания.

– Ой, Федя, извините, я мешаю. Да, я, конечно, думала о вас. Как бы иначе вы могли знать об этом. И о муже перед этим тоже думала. Какие вы разные, странно просто. Вы ведь, Федя, правы… У нас, видите ли, редко приходится волноваться. От ненужных стрессов мы защищены. Человек, который слишком волнуется или переживает, кто знает, может быть нежелательное для нашего общества явление. Такого не должно быть. Это мешает. А у меня внутри вдруг появилась что-то похожее на тревогу. Как-то неспокойно на душе. Не должно быть этого. И вообще, все, что происходит сейчас, с чем я столкнулась, начинает вызывать во мне новые ощущения. А может быть просыпаются старые, забытые. Что-то перестало быть на своем месте, сошло с пути. Так мне по крайней мере теперь кажется. Будто заболела я, что ли. А ведь это у нас невозможно.

– Заразу я что ли какую принес или антисоветчиком вам кажусь, в вашем-то совершенном коммунистическом обществе? Это, пожалуй, верно, так я небось и выгляжу, как шпион или интервент какой.

– Ну что вы, Федя. Какую ж вы опасность можете принести один всему нашему обществу? Вы пришли, и вы, возможно, уйдете вскоре… Хотя… Нет, пожалуй, дело не в вас. Наверно проблема все-таки во мне. Странно почему-то я реагирую на ваше присутствие, вот и все. Ведь на Тире, по-моему, ваше появление никак не сказывается. По крайней мере пока…

– Догадываюсь. Так уж, наверно, и мне было бы непросто с каким-нибудь помещиком-эксплуататором из дореволюционного прошлого разговаривать. Глядишь, и я бы сам захотел сбежать, вернуться к нормальным людям нашего социалистического общества.

– Нет, нет, Федя. Я совсем не это хотела сказать. Как раз ваше появление хоть и повлияло на меня таким вот удивительным образом, но нельзя сказать, что плохо. Просто, глядя на своего «другого» мужа, я вдруг почувствовала, как раз наоборот, некое непреодолимое желание оказаться именно в таком времени, которое несовершенно, непредсказуемо, со всеми его шероховатостями, бедами и радостями одновременно. Моя душа почувствовала некую пустоту и желание заполнить ее всем тем, чего она была лишена. Что-то есть в крови, затоптанное и забытое, но, видимо, не уничтоженное. Вроде бы ничего не произошло, но встреча с вами разбудила во мне это нечто. Хотя нельзя было бы вообще говорить с вами на эти темы, но вы задали вопрос, а я еще не научилась оставлять вопросы без ответов, тем более хитрить и обманывать. Что же мне делать, если я свалилась в этот кратер, и мысли мои попали-таки в тиски капкана. Вот почему я и думаю о вас, будто помощи прошу.

– Ну, голубушка, – удивляюсь я ее неожиданной откровенности и пытаюсь на всякий случай сменить тему, – нам бы ваши беды. Хотя, конечно, согласен, многого из нашей жизни ваше общество начисто лишено. Мы ведь как-то больше радуемся, хотя и по-другому. Больше все от бедноты и простоты нашей. Нам в район съездить, в магазине очередь выстоять, чего-нибудь купить, хлеба или чайничек какой-нибудь с цветочком, – уже радость, полное, можно сказать, удовлетворение. С хлебом вот перебои как раз сейчас начинаются. На кукурузу ориентируемся. То есть не сейчас, а тогда… Ну ладно, вы поняли. А уж у вас при коммунизме, точно, чему бы это радоваться. Все улыбаются, но опять же не радуются. Правда и не плачут. Все хорошее, вроде, есть. А худого ничего нет. Как же так получается-то? В результате выходит, не все и у вас что ли гладко, раз народ не веселится по-настоящему? Да, что-то не то… Видел я и танцы и игры, но в них наука какая-то, что ли. Задачи они через это решают, учатся. Как же это возможно? И дурака, что ли, нельзя повалять, без науки порезвиться? И вообще спрашивается, коммунизм это – ваше хваленое светлое будущее, или другое какое общество? С материальной точки зрения – да, похоже. А человеческий фактор… Ну, ладно, коль вам всем так нравится… Объясните-ка лучше, как это у вас так быстро получилось – раз и все по-другому, люди особенно… Вот видите, опять я туда же…

– Что ж тут, Федя, сомневаться. Конечно это коммунизм. Подумайте только… Ведь для построения коммунизма необходимым условием является равенство всех, равные условия и возможности – вот и все. Чтобы все были… ну как можно более одинаковыми, что ли, причем даже внешне. Построение такой системы невозможно, если какие-то личности видят жизнь по-другому, имеют другие точки зрения и отстаивают их, а тем более, если иных точек зрения тысячи. Только равномыслящие люди способны построить идеальное общество. Люди всегда рождались разными – и умными, и глупыми, сильными и слабыми, жадными и добрыми, стремящимися к власти и желающими оставаться рабами. Одни болели и старились, другие оставались здоровыми и не старели так быстро. Одним природа дала красоту и стройное тело, другим – увечья, лишний вес и незавидную внешность. Иные получали много и были сыты, другие сидели без средств существования, пищи и одежды. Я ведь, Федя, могу еще тысячи различий привести вам в пример. Изоляция инакомыслящих, попытка уравнять всех через страх, идеологическую работу и так называемое воспитание нового человека ни к чему хорошему не привели, не сделали общество однородным, готовым к коммунизму. Только теперь, все эти различия удалось стереть благодаря резкому научно-техническому прогрессу, освоению бесконечной солнечной энергии, изобилию производства, развитию медицины, образования, и, главное, с помощью новой системы всеобщего и обязательного мутационного программирования населения, ну и многим другим факторам, устраняющим любую неоднородность во всех сферах общественной жизни от материальной до умственно-психической и духовной. Вы видите результаты, возможно они вас ошеломляют. Так что все признаки коммунистического общества налицо.

– Ну так радовались бы, а вы почему-то все это рассказываете мне таким неуверенным голосом.

– Видите, вы заметили. – Дана резко оставила возвышенные агитаторские интонации и даже вздохнула. – Вот я и думаю, волнуюсь и пытаюсь вам сказать, что сама-то я почему-то стала изменяться в обратном направлении. Откуда то появилась неуверенность. Будто-бы начинаю понимать и ощущать то, что мне не нужно знать и понимать. А это нечто в течение прошедшего дня вдруг во мне стало появляться и расти. И, как видно, связано с вашим приходом в наш мир. Вот вы сейчас про радость стали говорить, а во мне еще больше чего-то проснулось. Странно. Наверное потому, что я единственный человек на планете – женщина, которой довелось своего мужа увидеть другим, абсолютно не таким, каким он должен быть, то есть никак не выделяющимся на фоне ровной нашей системы. Не важно – хорошим или плохим, но, главное, совершенно иным. Может быть это-то и стало причиной, запустило во мне самой какой-то спящий механизм? Так я думаю. И произошло все как-то слишком уж быстро и незаметно. Но этого нельзя допустить… Ведь я начинаю чувствовать себя иначе, чем изначально запрограммирована. Я привыкла быть такой, как муж, а муж таким, как я, и мы оба – как все остальные. А теперь вы как бы тот же мой муж, я вас вижу, с вами общаюсь, но… Произошла незапланированная обратная мутация, неизвестная нашему обществу болезнь, что ли. Если бы мы остались на Земле, я, пожалуй, в ближайшие несколько часов не выдержала бы и, может быть, побежала бы на перепрограммирование, отстранилась бы от… Не знаю, понимаете ли, о чем я…

– Вроде бы начинаю понимать. Таким равнодушным истуканом с улыбочкой станешь и без всякого вашего программирования, когда сочувствовать не кому, себя или чужого ни пожалеть, ни поволноваться. Ни горя, ни счастья рядом с собой не видишь… Сбил я вас, Дана, видно, с равновесия, извиняйте. Ну а что же мне-то самому теперь делать? Может какого-нибудь другого инструктора попросить сразу по возвращению, и вас от меня освободить?

А она вдруг резко как-то, встрепенулась там где-то сзади:

– Нет уж, Федя, поздно. У меня вакуум в душе открылся. Я хочу познать, ощутить, попробовать на вкус, испытать другую жизнь, боль, радость – иную, не такую, что нам дана. Только вот, что дальше, не знаю… Ведь так нельзя. Тир чего-то не учел в эксперименте. Еще неизвестно, как он сам отреагирует на контакт с вами. Но мне суждено это испытать первой. Если бы центр знал, то устроилось бы все по-другому, и не было бы меня здесь рядом с вами, Федя. И вообще, боюсь, вас не допустили бы сюда, к нам. Скажите… Хотя нет, не отвечайте, сейчас мы уснем. Потом, потом…

И действительно, я и не заметил, как быстро стал отключаться. Последнее, что я успел заметить, это край голубой планеты в окошке иллюминатора. Кажется это была Африка.

Как прилунялись – проспал, не помню. Глаза открылись только тогда, когда почувствовал легкое сотрясение, сбившее сонное мое пребывание. Сладкий это был сон. То ли я с моей покойницей, то ли с Даной идем вдоль берега реки рядышком, головы чуть склонив – ее тянет к моей, мою – к ее. Естественно никаких комбинезонов серебристо-белых – платьице дешевое, но пестрое и красивое на ней, будто флаг развевается на ветру. И я в чем-то простом, штатском. Тучи сгущаются над нами, а мы и знать не знаем, не замечаем и не хотим глядеть вверх, что там над нами творится. Как вдруг ливень сверху ударил, а может и град. А тут как раз сети висят, бочки какие-то валяются, чешуя рыбья вокруг, и лодка перевернутая покоится прямо у берега, может латать дыры кто собирался. Мы со смехом под лодку, приподняв край ее, мокрые оба. А когда в безопасности оказались в таком темном и узеньком пространстве, вдруг смеяться перестали, страшно отчего-то стало, будто в одной постели оказались без всяких на то предварительных долгих ухаживаний, признаний в любви, поцелуев и всего прочего. Уж больно быстро и неожиданно. А ведь раньше, до войны, таких скоростей, как нынче, у молодых отродясь не было. Гуляли долго, ухаживали, пальцем боялись дотронуться, а уж в щеку чмокнешь – и у того и у другого сердце забьется, как птица в клетке. А чем кончился бы сон – только догадывайся. Не пришлось досмотреть эту земную поэзию в связи с прилунением. Может ничем и не должно было кончиться. Прошло, думаю, все уже давным давно. Зачем нам старикам такое снится? Хотя какой я нынче старик?

Однако ведь я на Луне, и надо было себя настраивать на лунную тему. Как же ты, голова дубовая, не можешь понять, куда ты попал, – думаю. Но в иллюминаторе пока мало что было видно. Мы уже стояли, находились на территории лунной базы – вокруг высились какие-то белые и прозрачные строения, купола. В одном, вижу в огромное окно, были растения, видимо оранжерея. Вроде луна, а как-то светло было, хоть и желтоватый неестественный свет виднелся за иллюминатором. Положение космоплана было опять вертикальным, и мы снова висели на чертовом этом колесе. Стали дожидаться, когда ж цепь сдвинется с места и сиденья поползут на выход друг за другом – наша сторона должна идти сначала вверх, потом на противоположную половину, а уж затем только вниз в задний проход и через него в предбанник. Наконец, движение началось.

Мы с Даной договорились за школьниками особо не гоняться, больше сами по себе бродить по пыльным тропинкам. У нас был целый день впереди. Ни есть, ни пить с утра не хотелось и, как я уже писал, в посещении сортирбокса тоже надобности не было. Удивительное решение проблемы. А то не знаешь, как тут быть, если что, тем более все время находясь с женщиной рядом, да еще и в скафандре. И вообще, представь, сказать ей, мол, я щас, зайти за кратер и… Нет, так же нельзя в космосе. Мы и в нашей-то жизни по молодости с девушками на такое не решались, терпели, как могли. Слава богу женский пол пивом не интересуется. Но это может я такой застенчивый, ты ведь, Паша, меня знаешь.

На выходе с нас сняли маленькие кислородные подушки и подвесили на пояс другие, большего размера. И, короче, наступил, наконец, момент, когда моя нога коснулась поверхности Луны, нашего ночного спутника. Правда, это была пока не пыль, а дорожка, накрытая прозрачным коридором, по которой мы прошли в помещение лунной станции. Уже в этом стеклянном туннеле я понял, что не могу нормально идти, а как-то плавно подскакиваю, будто в воде нахожусь, но не в таком, конечно, сжатии. Легкость небывалая – странная и приятная. Внутри станции можно было на время снять шлемы. И ходить там было гораздо легче, не было необходимости подпрыгивать, хотя и хотелось поскорей продолжить это занятие. В помещениях же было, видимо, создано дополнительное искусственное притяжение. Вокруг приборы и машины, экраны большущих телевизоров, наверное видиофонов, цветные провода, большие и малые ЭВМ с движущимися бумажными лентами, как в телеграфе, лампочки, приборы, индикаторы. И музыка, помню, звучала откуда-то с потолка – электронная, спокойная такая и тихая, как эхо. Роботы стояли наготове в уголках, а иные вкалывали с утра пораньше, что-то таскали. Людей было десятка полтора за работой у приборов, остальные появлялись и пропадали, и все были заняты делами. Лица, равно как и на Земле, у всех одинаково приветливые, чуть улыбающиеся. К нашей группе подходили какие-то сотрудники станции, разговаривали с учителем Баржо, и, как я понял из разговора, выделили на всю группу летающий вездеход «Туман-7». Оказалось, что одному не хватило бы в нем места. Дана спросила, хочу ли я отправиться с группой, а она может остаться. Но я категорически отказался и решил провести единственный в своей жизни лунный день здесь в районе станции. Мне ведь было достаточно небольшого пространства, и это было немало. Существовала и вторая причина отказаться от полета над Луной – остаться наедине с Даной. Небольшой двухместный планетоход «Пылинка-3» все-таки был дан и в наше распоряжение. Группу увели, а мы с Даной остались. И снова возникла пауза, сопровождаемая нашими смущенными улыбками и нерешительными взглядами.

– Что же это, Федя, мы стоим? Ведь Луна нас ждет. Все не так уж плохо. В нашем распоряжении «Пылинка». Она, конечно движется совсем скромными темпами, но за день мы можем проехать не одну сотню километров. Там нет кабины, придется быть в шлемах.

По коридорам, ориентируясь на таблички, стрелки и надписи на дверях, Дана провела меня в камеру, которая тотчас наглухо закрылась за нами. Там мы снова напялили на головы свои прозрачные круглые колпаки, подключили кислород и подошли к выходу. Наконец двери распахнулись, и мы оказались во дворе станции, снова появилась легкость, и мы плавно, шаг за шагом, стали отталкиваться от лунной поверхности и таким образом передвигаться к строению, которое оказалось чем-то вроде гаража. Теперь, хотя мы могли идти туда по дорожке, была возможность сойти с нее на некоторое время, чтобы действительно вступить ногой в пыльный лунный грунт. Это я и сделал, попросив Дану на секунду задержаться. Вернувшись на бетон, я оглянулся на отпечаток своей ноги, внутренне очень гордясь этим событием. Жаль только, что фотоаппарата не было с собой. Очень жалко.

– Ну вот, теперь и ваш след останется на Луне. Если никто его не тронет, то возможно он сохранится на долгие годы, ведь здесь на Луне нет ни бурь, ни ветров.

– Да, выходит так, как и предсказывалось: нога советского человека первой вступит на поверхность спутника. Так оно и случилось. Ведь я человек советский, и гражданства меня никто не лишал, вот ведь положение какое. Паспорта, правда, у меня с собой нет…

– Хорошо, Федя, считайте себя первым. Скорей всего вы правы. Так ведь, наверно, и получается. Хотя смешная задача.

Двухместный планетоход, доставшийся нам, больше был похож на мотоцикл и чем-то даже напоминал «Урал» с коляской, что ли. Только не было колес, вместо них что-то похожее на гусеницы. И руля не было, а только один рычаг управления, несколько педалей и десятка два кнопок. Я ведь пока не описал ландшафтов луны, хотя, как говорится, за забором кое-что уже было видно и понятно. И вот теперь, когда Дана вывезла меня, сидящего рядом с ней в коляске «Пылинки», за пределы станции, я впервые увидел вдаль и вширь лунный пейзаж, ограничивающийся пока где-то далеко стенами кратера Гримальди, где мы находились. Полностью кратер изнутри увидеть было невозможно, только ту часть, что была ближе к нашему месту нахождения. Противоположная часть кратера находилась примерно в 250 километрах и ее, конечно, не было возможности разглядеть. Солнце светило сбоку, а с другой стороны небосвода виднелся огромный голубой шар – наша земля-матушка. Небо же оставалось черным, как гуталин. Звезд не было видно вообще – из-за солнца, что ли. Потом я их видел очень яркими, когда оказывался в тени. От вида нашей родной планеты трудно было оторвать взгляда, уж больно красивой она выглядела – яркой и голубой, а главное – непривычно огромной. За воротами – ни души. Редкие летательные аппараты поднимались откуда-то с другой стороны станции и уходили за пределы кратера. Может быть как раз в одном из них школьники во главе со своим учителем Дымом Баржо отправились изучать лунные моря, материки, кратеры и горы. На секунду я даже пожалел, что не полетел с ними. Но взглянув на Дану сквозь прозрачное стекло шлема, перестал об этом думать – снова тепло разлилось где-то в груди – ну прямо, как водки с мороза выпил целую кружку.

Конечно, вблизи станции вся пыльная поверхность оказалась почти утрамбованной транспортом и человеческими следами на многие километры. Мусора, правда, как иной раз у нас вдоль дорог, никакого не было. Вообще поверхность на дне кратера была достаточно ровной, как пустыня, только небольшие песчаные холмы нарушали эту 250-километровую круглую плоскость. Мы двинулись на нашем бесшумном моциклете в сторону видневшейся на горизонте темной и неровной полосы – ближайшего к станции края ямы, на дне которой мы находились. Горизонт, кстати, выглядел более выпукло, чем у нас где-нибудь в степи или на огромном поле. Такие места, говорят, на целине есть. Дочка там была когда-то в пятидесятых, рассказывала. Планетоход шел с хорошей скоростью, привычной для нас – землян, и даже на ровных местах еще быстрей. Помнишь, какой там в районе у физрука Григория Николаевича Иванова трофейный немецкий мотоцикл с коляской был? Так я в той коляске с ним не раз по нашим окрестностям разъезжал, очень похоже это было на то, что я ощущал в этот момент, только скорость, конечно, была на лунном вездеходе знамо поприличней. Между прочим, от гусениц пыль длинных и привычных хвостов здесь на Луне не оставляла. Интересное явление. Пока все было так необычно и непривычно, в какой-то момент показалось, что под впечатлением увиденного перестали быть такими мучительными даже мои чувства к Дане. Хотя это может быть связано и с тем, что она все же была рядом, почти касалась моей руки, которую я нарочно держал поближе к ней. Мы были все время на связи, потому как поглядывали друг на друга и думали, то по очереди, то одновременно – я о ней, а она обо мне.

Вырисовывалась протоптанная космонавтами и их техникой дорога, по которой мы все время двигались по песчаному полю, объезжая лишь некоторые холмы, которые по-моему можно было бы и напрямую проехать – не такие уж это крутые горы. По мере приближения к границе кратера стенка эта становилась все отчетливей и размеры ее стали напоминать как будто горы, вернее непрерывную и неровную цепь гор, которые слева и справа постепенно пропадали за горизонтом. Наконец мы подъехали к подножью этой китайской стены. В наиболее удобном для пересечения кратера месте была сооружена дорога и даже несколько туннелей, в которых вспыхивал свет, как только мы подъезжали к входу. Через эти коммуникации мы двигались все время вверх. Вскоре мы оказались на ровной площадке, откуда открывался вид на те места, которые не могли быть видны со дна кратера Гримальди. Сзади, где-то далеко, виднелись огни оставленной нами станции. Желтоватый, удивительный ландшафт, открывшийся моему взору, описать невозможно. Все, видимо, связано с положением солнца в данный момент и с отсутствием атмосферы. В общем, бросается в глаза то, что видишь все до горизонта четко и ясно, в не размытом виде – и горы, и холмы, и мелкие кратеры, какие-то расщелины, вроде оврагов, только без воды, ну и сам неровный четкий горизонт. Много валунов и более мелких камней выступали на поверхности, но вокруг везде был песок. Некоторые горы сплошь песчаные, другие – скалы. Камень мягкий, вроде известняка, только бежево-желтоватого цвета. Поражал контраст освещенных и затемненных поверхностей гор. Высокий холм, например, мог иметь с одной стороны ярко-желтую светящуюся окраску, а в середине вдруг резко переходил в черный цвет и продолжался тенью на горизонтальной поверхности. Вообще место, где мы находились, было совсем недалеко от края обратной стороны луны, буквально в нескольких сотнях километров. Мы же, по плану Даны, должны были двигаться в другую сторону, проделать круг и вернуться обратно к Гримальди таким образом, чтобы по пути оказаться на берегу Океана Бурь, а затем проехать мимо более мелкого, чем Гримальди, кратера Риччоли. Когда мы спустились вниз и оказались между гор, скал, холмов и маленьких кратеров, впечатления тоже возникали фантастические и незабываемые, иные, чем там наверху. Мы все время двигались между всем тем, что возвышалось над нами, только изредка поднимались на холмы. Слава богу, была дорога, были даже развилки с указателями. Но Дана знала эти места, бывала здесь не раз. Один бы я заблудился, как в позапрошлое лето, когда за грибами в соседний район ездили с Лешей Гущиным, в незнакомое мне место. Вот побродил тогда, страху натерпелся. Ну, то лес, а здесь Луна, и елок вроде нет. Все равно заблудиться можно от непривычки. Мы попадали в тень, где, наверняка, было жутко холодно, резко переходили в места, освещенные жарким солнцем, где опять же была страшная жара, или оказывались в таком месте, которое освещалось только земным голубым светом. Конечно, скафандры спасали от воздействия любых температур.

Проехав километров двадцать – это как от нашей деревни до той старой плотины, где мы с тобой и с Володей Пашковым, если помнишь, рыбу в прошлом году ловили – я попросил Дану остановиться, чтобы побродить хоть немного по лунной поверхности своими ногами. Она засмеялась и остановила Пылинку. Я хотел найти маленький лунный камень, но таких нигде не было, только какие-то большие торчали из песка. В основании одной из скал я попытался руками выкопать ямку, как мне посоветовала Дана, и там под песком обнаружил камни – кусочки скалы, которая видимо крошилась от чередования зноя и холода. Камни оставались на месте и не распространялись по поверхности Луны, наверно, из-за отсутствия ветров, наводнений и всяких там ледников, вроде пресловутого нашего. К сожалению, камни на Луне не могли бы быть гладкими, как в Геленджике, куда в 58-м ездила учительница химии Зинаида Гавриловна – привозила, показывала ученикам. Но они были все равно красивыми. И главное, это были лунные камни. Я взял два маленьких камушка. Самый лучший и причудливый подарил Дане, чему она слегка удивилась, а другой оставил себе, положив на дно коляски. Может быть в светлом этом будущем уже никто не знает, что такое подарки? Действительно, если подумать, то при полном изобилии такое вполне возможно. Но Дана решила жить по-другому, случайно, по моей вине, нарушив в себе программу, заданную, наверно, той самой ГОВМО, что думает и планирует электронными своими мозгами, синхронно работая с клетками головного мозга Владимира Ильича Ленина и Карла Маркса.

В конце концов возможные варианты ландшафта этой части материка, где мы блуждали с Даной, стали привычными. Многие места как будто были друг на друга похожими, и хотя внешний вид менялся в зависимости от положения солнца, вскоре почувствовалось некое однообразие и постепенное привыкание к необычному состоянию и тому, что виделось вокруг. Луна была пустыней, и если убрать игру света, теней, а также присутствие светил, которые висели над нею, то красоты такой дивной может быть и не было бы вовсе. Другое дело – разнообразие нашей земной природы. Взять, например, и для сравнения проехаться на таком вот, как этот луноход, мотоцикле, ну с Гришей, к примеру, от района до деревни нашей. Ведь чего только на пути не увидишь. И речку, и озеро, лес, полянки всякие, кладбище опять же старое у нас – красивое, с соснами… А зимой-то, когда снежок, морозец. Скрипит себе что-то тихо под ногами и дымом пахнет. Холодно, печи все топят. И луна, кстати, светит. Прям как в кино «Вечера на хуторе близ Диканьки». Ведьма, глядишь, почудится, пролетит под луной.

Долго мы, помнится, неслись на нашем вездеходе по красивым, но мертвым этим местам, как вдруг за холмами бац – все будто провалилось. Как-то неожиданно горы, словно остановились, не решаясь идти дальше. Под нами расстилалось действительно что-то похожее на море. Ну там без всяких тебе лодок и отдыхающих, и вообще без воды. Но на море правда похоже, потому как чуть ли не гладкая и темная, как вода, поверхности была на всей, заканчивающейся ровным горизонтом поверхностью. Ну вру, может где-то и виднелись отдельные кратеры, но было их не много, и торчали они, по крайней мере в этом месте, очень далеко от берега, будто острова. А так – хоть рыбу лови, хоть на лодке плыви-катайся. Ну, спустились, подошли поближе – впечатление уже не то. Только вот поверхность действительно была уже совсем другой, без пыли и песка, и представляла собой темные каменные пласты, довольно плоские и обширные. А может это была лава застывшая. У меня же где-то кусок такой был, не помню откуда взялся, может Зинаида Гавриловна с юга привезла. Точно. Еще говорила она, что грязные руки хорошо отмывать этим камнем, например, если технику какую-нибудь ремонтируешь. Только мылом, конечно, сначала нужно натереть, в смысле камень этот.

Интересно, что на берегу моря (а это, извиняюсь, было даже не море, а океан – Океан Бурь) песок материка тянулся сплошной полосой, будто пляж какой. Как на Рижском взморье – видел я недавно фотографии, которые учитель рисования, тезка мой Федор Захарыч, показывал после экскурсии в Прибалтику (фотографией-то Захарыч увлекается уже много лет), а самому мне – нет, никогда не довелось побывать в тех краях. Говорят плохо к русским там в Латвии относятся. Но это так, к моему описанию не имеет отношения.

Дана намекнула, что туда, в море, особого смысла ехать нет, по камням по этим. А до ближайших интересных мест, например таких, как кратеры Кеплер и Коперник, которые в той стороне, пилить и пилить. В общем время шло. И потом ведь обратно еще поспеть надо. На рукаве моего скафандра часы какие-то необыкновенные были, прям прибор целый, считай. Всякие кнопочки, рычажки, индикаторы какие-то. Но время я, правда, нашел тоже, только без стрелок оно показывалось, циферками светилось, а секундная цифра прямо на глазах менялась с каждой секундой. Моя «Победа» тоже ничего была, но там осталась, в общежитии. Отставала всего на полминуты. Иной раз, правда, забывал утром заводить, так останавливалась бывало. Так вот, гляжу, полдень наступает. Какие уж там Коперники и Кеплеры. В общем побродили по берегу, в воду, если так можно выразиться, зашли, считай, искупались. Дана говорит, что если маленько побродить, то можно найти много осколков мелких всяких метеоритов, но как правило, ничего особенного они из себя не представляют. Кстати много раз попались ямки такие небольшие. И эти тоже оказались кратерами – Дана объяснила. Я даже руку в один попытался просунуть, и по глупости своей земной, дореполлюционной, вдруг испугался, что какая-нибудь тварь животная палец мне откусит или всю кисть оттяпает. Короче отправились мы по кругу теперь в сторону кратера Риччоли. Кто был этот Риччоли – убей не знаю, может какой революционер из средневековья или наоборот – соратник Муссолини. Но итальянец – точно, фамилия такая. У нас итальянские кино и песни все любят. Вот говорят, у них есть самородок – пацан еще, такой, как ты, – Робертиной Лоретти зовут. По радио я слышал раза четыре. Джамайка особенно понравилась, ну и эта – про мать свою он поет уж очень жалостливо. У нас таких талантов нет и не будет. Итальянцем нужно родиться.

Вот, значит, вернулись мы на берег, на материк, и продолжили путь к своему Гримальди, но только другим – длинным окружным путем, минуя этого самого Муссолини, то есть вру, Риччоли, будь он неладен. Пока ехали, я все думал: вот были бы на Луне ветры, дожди, наводнения, волны бушующие, ураганы всякие, то можно было бы увидеть больше всяких причудливых скал, камней, может быть пещеры бы были, например, на берегу. Ну метеориты – понятно. Вон дыр каких понаделали. И все, получается. А вот у нас в деревне на речке обрыв песчаный есть, и то видно, как его вода всяко разно изрезала, хоть картину Айвазовского пиши, хоть на карточку снимай. Река ведь и течет постоянно, и уровень ее меняется в зависимости от времени года. В общем лунная красота была какой-то нетронутой почти, поскольку природа как бы отсутствует, то есть все эти бури-страсти плюс животные с растениями. Ну тут наши прибыли, станций понастроили – это пока мелочь. Мне подумалось, что, наверно, и общество коммунистическое, постреполлюционное, так сказать, стремится к такой же сонной и гладкой красоте. Не знаю, может космонавту-новичку и здорово, но попробуй ты поживи здесь месяц или бери больше – год, захочется под грозой постоять или даже комара убить на лбу, на мухомор полюбоваться, а иной раз ногой сбить шляпку, поглядеть, как она полетит красиво в траву. Вот ведь положение. Ну, ладно… Это я так, лирика, к слову пришлось. На самом-то деле все ж здорово было по Луне гонять с Даной, которая приклеилась во мне так, что даже не мог я себе позволить думать о возвращении назад. То есть не на Землю, а в прошлое свое. Глупость это была, чушь поросячья, мечты и грезы пустые. Ведь знал я про мужа ее, заспиртованного в банке или где-то там в какой-то кунсткамере, не могу ж я так живого человека… Тир этот Тротилла намекнул ведь сразу, что мол недолгий я здесь гость, хоть и не татарин. Хотя татары тоже люди важные встречаются, даже в правительстве, по-моему, кто-то есть, а может я помню неправильно. Но армяне точно присутствуют – Микоян, например. И композиторы армянского происхождения тоже очень талантливые попадаются, вот, например, тот, который Танец с саблями сочинил. Все время по радио играют, почти также часто, как Полонез Огинского.

В общем ехали мы ехали, как Тарапунька и Штепсель, мысли мои вразброд: то дорогой любуюсь, то возницей, то грущу, то мечтаю. Но все равно пока, думаю, ничего, жизнь интересная, не каждому дано. И вдруг, я аж остолбенел… Это я не про кратер итальянский, он тоже впечатляет, а о другом. Прямо недалеко от этого колечка метеоритного, который с горки нам открылся во всю красоту, почти на ровном месте торчит, понимаешь ли, из лунного грунта здоровенный такой металлический предмет, а что такое – не понять. Но видно, что руками человеческими сделан. И металл, видать, крепче стали. У нас такую не плавят, хотя мы Америку по стали, кажется, уже обгоняем, а может пока я здесь болтаюсь, уже и обогнали. У меня еще нос, кстати, от удивления зачесался. А как его почесать, если эта банка стеклянная не дает. Я и так и сяк, и головой кручу, и языком пытаюсь дотянуться – все в пустую. Впоследствии я узнал, что какая-то кнопочка и для этих целей тоже имеется на скафандре, но мне не показали почему-то. То-то я намучался с носом с этим. Хорошо, что не сопли. Так вот, я Дане, мол, что ж это за техника такая, как-то даже неприлично брошенная. У нас, правда, это обычное явление, только что танков не осталось на полях, а всякие там трактора разбитые по пьяне и комбайны – этого добра, хоть в металлолом, хоть на запчасти.

– Это, Федя, всегда было загадкой для нас, и останется, видимо, неразгаданной тайной. Трудно сказать, когда этот предмет появился и откуда он взялся. Одно понятно, что это след неизвестной цивилизации, то ли предыдущей – нашей земной, то ли пришедшей из далекого космоса. Металл этот не поддается никакому воздействию, даже самому сильному механическому. Но давайте подъедем ближе, это еще не все…

Спустились мы с желтого лунного холма и держим путь к объекту. Когда подъехали, оказалось, что предмет этот типа водонапорной башни, но размеры его раз в десять больше, например, той, что стоит у нас в районном центре, прямо у школы – мне из окна 5^А класса всегда было видно. Когда я там с детьми пел песни о Ленине, детские, ну и народные тоже всякие, то иной раз в окно поглядывал и взглядом на нее каждый раз натыкался. А в деревне, вспомни, в начальной школе, в окно только кладбище было видно. Ну так вот, у нас-то в районной школе водопровода никакого и сроду не было, не смотря на водонапорную башню. Техничка воду носит ведрами, разливает по рукомойникам. А в райкоме – там да, вроде, все оборудовано, даже ковровая дорожка в коридоре между кабинетами проложена. Ну и водопровод, конечно, чтобы руководители руки свои холеные чаще мыли. Я, правда, сам беспартийный – не достоин видать. Но в Белом доме приходилось бывать. Теперь-то, подумалось, если вернусь, то непременно примут в партию. Еще бы не принять. А может и героя дадут. Поглядим, думаю, посмотрим.

Метал этого космического тела действительно был явно неизвестным нашей земной цивилизации. Удивлял изменчивый сине-фиолетовый странный оттенок. Предмет был может быть большей своей частью в лунном грунте. Дана объяснила, что пока ученые не добрались до более детального изучения этой штуки, но, возможно, в недалеком будущем будут произведены взрывные работы, чтобы попытаются обнажить нижние части этого продукта какой-то загадочной цивилизации. Кто знает, вдруг появление огромного многокилометрового кратера, что находился сейчас в нескольких километрах от нас, как-то связано с этой железякой. Меня, любителя фантастики, это штука жутко заинтересовала. Дана вдруг отошла в противоположную сторону и стала что-то искать, двигаясь вокруг водокачки, то есть этой железной башни. Вскоре появился ее голос:

– Идите сюда, Федя. Здесь то, что я вам хотела показать…

Я быстро, как это только возможно на Луне, то есть все-же плавно запрыгал к ней и увидел это… В том месте, где каланча эта стоит лицом к кратеру (отсюда снизу он представлял собой просто длинную стенку гор, а ямы самой уже не было видно), гладкая и почти зеркальная поверхность металла изменялась на более матовую, и на участке, размером со стиральную доску друг на друга смотрели два профиля – мужской и женский. По-моему нормальные, человеческие лица. Но работа какого-то художника была настолько совершенна и изящна, что я в скафандре присвистнул, на сколько это могло получиться. Но главное, это была как будто живая картина, хоть и не телевизор вовсе и не экран кинотеатра. То есть живая, без техники, без транзисторов и батареек, лишь благодаря тому, что художник этого добился, перешел какую-то черту, до которой и близко не могли подступиться наши художники и скульпторы, даже Мухина с Айвазовским. Живые лица – и все тут. В общем тут не объяснишь, видеть надо. И когда я внимательно пригляделся, то мне показалось, что с изображением что-то незаметное происходит. Через несколько минут вдруг померещилось, что профиль бабы вполне мог бы быть профилем Даны. Отошел на один шаг, чтобы сравнить и убедился еще больше в этом. А еще через минуту это уже стало явным: на портрете изображена именно Дана, и никто другой. Ну и мужской портрет… В общем, изумительным и непонятным было то, что вначале эти два профиля не были ни на кого похожи, но если в них всмотреться, то они как-то незаметно приобретали знакомые черты, то есть наши с Даной.

– Дана, – говорю, – Это ж вы, вылитая причем.

– Еще раньше мне говорил тоже самое мой муж. А знаете, что я заметила?

– Ну?

– Мужчина, изображенный здесь, похож на моего мужа… то есть и на вас. На одного из вас… Опять задача. Нет, нет, теперь я уверена, все-таки это вы. Тогда раньше что-то было не так, как сейчас…

Но я, скромный человек, тоже подумал, что именно на меня этот инопланетянин и похож – судьба, видно такая. При чем тут ее муж, если он, небось, ни любви, ни ласки не знает, и в банку, дурень этакий, полез по заданию ГОВМО без малейшего сомнения и чувства ревности. Взял и неизвестно на кого жену оставил. Вот дурень. Ревность скорее во мне проснулась, получается, а ему там в спирте хоть бы что. Хотя спирт, конечно… Нет, про спирт это я так, случайно подумал. В чем там его энергетическое поле хранится до поры до времени, в общем-то я и не знаю, да и знать не хочу. Но ведь вот вернется, выгонит меня из своего привычного гнезда, и я обратно по туннелю в общежитие и в койку, поближе к пустой иностранной бутылке, а Дана постепенно выйдет из своей распрограммированности и…

– Нет, не хочу, не хочу я этого… – вдруг услышал я ее голос.

– Вы что, Дана, – испугался я, – мысли читаете мои?

– Разве я что-нибудь сказала? Нет, это я свои мысли вслух думаю. Хотя, странно… Простите… Что-то опять я… Ой, а ведь мы не можем больше оставаться здесь. И к кратеру Риччоли уже не поспеем.

– Да ничего, сверху на него уже полюбовались. Красавец, на всю жизнь запомню. Как услышу Джамайку по радио, сразу буду представлять, вспоминать.

– Но ведь вы можете наблюдать за Луной всегда, когда она видна на небе. Есть же и у вас… там… какие-то приборы увеличения, – сказала Дана и мне показалась, что на последних словах голос ее задрожал, будто она готова расплакаться.

– А ведь точно. Про телескоп я, конечно, не заикаюсь, но командирский бинокль раздобуду, кровь из носа. Только… это… Вы уже меня того… провожаете?

– Что вы, Федя, это я… не знаю, почему так сказала. Действительно, как же будет дальше? С вами, со мной, и потом мой муж… Где его место? Во мне уже будто две половины – одна гладкая – его, другая непонятная, неровная, непредсказуемая – ваша. Я не могу этого скрывать, не получается. И вдобавок все это грустно… Но есть еще что-то, и это сильнее грусти. А что – не понимаю. Если уж суждено… Если вдруг все вернется на свои прежние места, через эту невидимую точку на Луне мы можем чувствовать друг друга, каждый раз в день полнолуния. Глядя на левый нижний сегмент спутника, где мы сейчас находимся, вы обязательно ее найдете и почувствуете меня, а я вас. И вы снова сможете меня разбудить. Поверьте, эта штука не простой кусок железа. Думаю в ближайшем будущем нас, живущих в этом времени, запрограммируют так, чтобы мы сознательно избегали этого места, обходили, проезжали мимо, забыли. Ведь я и раньше здесь была, но не могла понять, что со мной происходит. Только сейчас поняла…

– Что ж вы, милая Даночка, поняли?

– Не надо, Федя… Оставим этот разговор. Надо спешить. Мы ведь еще не сдвинулись с места. Садитесь же…

Да, думаю, уже научилась увиливать от ответов. Прогресс налицо. Может и врать научится в ближайшие несколько часов.

Возвращались мы по другой дороге, молча неслись, не останавливаясь, между лунными желтоватыми холмами и малыми кратерами, иногда объезжая их, иногда идя наперерез. Лунная пыль, я уже объяснял, не мешала, как там на земле, особенно у нас в деревне на дорогах. Долго казалось, что вот-вот окутает нас скоро облаком пыли, не отряхнешься, но иные физические законы нарушали эту привычную картину. Хотя иной раз после ненастной погоды и у нас не пылят дороги, но ведь это из-за влаги. А бывает и грязью так обрызгает какой-нибудь грузовик, что хоть номер записывай, да жалуйся в милицию в район. Ну, а здесь ни дождей нет, ни всяких там воздушных масс, ветра – этого тоже, понятно, не встречается. Вскоре мы достигли нашего кратера, но пришлось еще двигаться вдоль его края по наружной поверхности до того самого места, где утром мы со дна поднялись на поверхность Гримальди. Гримальди, Гримальди… А может это в честь деда Пушкина? Или нет, вру, того кажется Ганнибальди, что ли… Нет, уже не вспомнить. А раньше все знал, и стихов много помнил наизусть. Например: «Зима, крестьянин торжествуя… «. Как там дальше? «Я из лесу вышел, был сильный мороз». А уж песни – моя работа бывшая, перепето их с ребятами под мой баянчик тыщи.

Когда мы были уже на лунной станции, Баржо поджидал нас, вежливо улыбаясь, а ребята гуськом направлялись по коридору к месту старта. Учитель Дым Баржо, видимо, не сомневался, что мы появимся вовремя. Здесь, наверно, никто не опаздывает, чтобы не причинять волнения другим. У нас-то это сплошь и рядом, знай – опаздывают, а иной раз вообще не придут – жди их.

Перед стартом нам робот, выдал таблетки, чтобы спать всю дорогу. Я хотел было выплюнуть, настроение было такое. А потом все ж проглотил. А то вдруг Дана уснет, а я проворочаюсь всю ночь, башка потом разболится. А может разбужу ее своими запутанными мыслями. Вспомнил опять, что ни курить, ни выпить, даже пива, вроде все еще не тянет. Сели, устроились. Опять Дана сзади. Откинулся, глаза прикрыл, сижу. Ну, вначале понеслись по моим полушариям, как кони, мелькающие желтые холмы, черные дыры кратеров, Земля огромная наша над головой, свет и тени. Вроде я некоторое время в этой каше варился. Однако, все ж заскучал по Дане. Тут она и появилась.

– Ой, извините, Федя, я вас своими думами отвлекаю от отдыха.

– Да нет, – говорю удивленно, – вроде это я вас тревожу своими.

– Ну, у нас, выходит, с вами синхронизация мыслей.

– Прямо как у клеток Ленина и Карла Маркса с машиной вашей главной – думающей. А скажите, Даночка… пока мы не уснули. Вот вы говорите, что ваша и наша – ваша прежняя – жизни такие разные, будто прошло ни каких-нибудь сорок с небольшим лет с тех пор, когда я существовал на свете, а словно нас отделяет по крайней мере 1000 лет или даже больше. То есть я верил всегда в технический прогресс, но чтобы все так быстро изменилось, особенно человек, этого никто у нас не предсказывал, даже Циолковский. Ведь есть же старые кинопленки или хотя бы книги, которые описывают прежнюю жизнь нашу, все эти страсти-мордасти, обычаи и традиции, все хорошее, ну и, конечно, несовершенства и проблемы всякие. Неужели это не вызывает у вас никаких чувств, желаний, или как ее… ностальгии этой самой, ну по прошлой жизни, что ли. Нас, советских людей, например, тоже иной раз тянет к той культуре, старой, дореволюционной. Грешим бывало такими нездоровыми желаниями.

– Действительно, Федя, мы имеем возможность читать ваши книги, но такой, как у вас, потребности в литературе, особенно в прежней, уже нет. И вообще, если хотите попытаться представить, то ваши истории – они будто сказки, где говорят по-человечески зайцы и медведи, звери одеваются в одежды, любят, спорят, шутят, строят себе избушки. Мы можем читать такие книги, но мы не можем относиться серьезно к тому, что там написано. Этого как бы нет, не существует, также, как невозможно встретить в лесу мышонка, играющего на скрипке, наряженного в черный фрак, да еще и поболтать с ним о том, о сем после концерта. И вот вы, скажем, охотник или работник зоопарка, которому дали две книжки. Одна, необходимая для работы о повадках животных и о прочих необходимых вещах, а другая – все эти, описанные в сказках кролики в очках, лягушки с зонтиками, ежики с книгами. Вроде и там зайцы, и здесь зайцы, но на работе вы ведь не будете с ними разговаривать, потому что так написано в сказках. Вы вообще как взрослый человек эту книгу может быть вовсе отложите в сторону, если она рассчитана на малышей, даже в нерабочее время не станете читать. Вам понадобится та другая книжка, научная. Вот так и нам ваша литература кажется такой будто детской, наивной, сказочной и неправдоподобной, куда мы хоть и заглядываем, но никак серьезно не воспринимаем, не учимся, не берем на вооружение. А ведь в настоящее время даже наших детей ваши книжки совсем не интересуют, они хотят учиться, познавать, идти вперед. Какие уж там зайцы.

– Прямо расизм какой-то, апартеид. Может и я вам кажусь говорящим каким-нибудь зверем, петухом, например.

– Ну уж вы-то, по-моему, добрый говорящий медведь, как минимум. Нет, просто, Федя, я пытаюсь вашими же примерами помочь разобраться в нас, не знаю понимаете ли, о чем я. Конечно, ни охотников, ни зоопарков давно нет. Животные есть в специальных зонах, но они изолированы, живут своей жизнью. Никому не приходит в голову их искать, видеть, пытаться погладить – нет такой потребности. Но… Но вот теперь, познакомившись с вами, я стала немного догадываться, чувствовать, что все это не обязательно правильно. Действительно, вдруг захотелось погладить котенка или щенка. Странно как… Много, видно, в нас заморожено, спрятано, нами забыто. Нет, мы вовсе не роботы. Такими нас сделать невозможно. Просто есть четкие границы, которые не пересечь, не получается и нет абсолютно желания этого делать. И кажется, что так все и должно быть, все замечательно, стабильно, правильно, нет проблем, поддерживается хорошее настроение. Но с другой стороны… Ведь все рухнет, если это начнется снова, то есть если исчезнут эти невидимые стены из нашего сознания… Возникнут хаос, смута. Может быть с меня, нарушителя границы, и начнется, как вы думаете?

– Да вы не бойтесь. Не так уж страшно узнать и почувствовать что-то новое или забытое, то, что другим нынче не дано. Живем же мы со всем этим, и ничего. Наоборот… Эх, хотел бы я, Даночка моя, вас за грибами сводить, на лошадке покатать, в хлев колхозный сводить – молочком парным побаловаться прямо из под коровы, или на лодочке покатать – проплыть до района, а по пути причалить, на пекарню заглянуть, горячего ржаного хлеба попросить… А как вместе сидеть бы у костра где-нибудь с деревенскими нашими, хоть на покосе, например, до красного солнца, до тумана и росы. Это я все о хорошем, много его, все на ум не придет, прожить надо. Да к сожалению и всякого плохого не меньше в нашей жизни, не раз наплачешься, до чего ж она непутевая. А как все сложишь – и худое, и доброе, – все одно – остается любовь да все то, что дорого, что светлое и радостное. Плохое хочется забыть, и как-то оно забывается, к счастью. А вот любая захудалая любовь, особенно первая, сидит в тебе всю жизнь, теплоту делает. И так глядишь, вроде счастливую жизнь, оказывается, прожил, когда неудачи и несчастья забылись напрочь. Хотя, может все и не так – каждый по себе судит. Разные люди бывают, разные судьбы, всякие настроения. Сейчас такое, а другой раз – плачешь, жизнь проклинаешь, вот оно как. А некоторые раны и вовсе не заживают, что с ними делать. Только кажется мне, не может счастливым стать человек, если все у него стенки эти ваши, если все гладко, когда иной, более тяжелой жизни не знал и не видел никогда хотя бы со стороны.

– Прошлый раз про радость говорили, а теперь вот счастье. Видно мы здесь про счастье вообще ничего не знаем. Что оно такое? А любовь, и ее значит нет?

– Так ведь дети и у вас рождаются, как же это без любви-то получается, милая моя?

– А так… Кто чувствует в себе это предназначение, данное ему программой, тот рожает, а кому-то более важным делом дано заниматься всю жизнь, ему он себя и посвящает. У меня вот нет детей, и не будет никогда…

– Как же это? Нет, погодите… Кто-то за вас уже заранее решил, и вы сами согласны на это?

– Действительно, еще два дня назад я об этом не задумалась бы, так же как вы не смогли бы, наверно, представить себя инакомыслящим в своем обществе. Ведь даже и у вас большинством поддерживались решения правителей, какими бы они ни были – правители и их идеи. И без всяких там программирований и несмотря на убогое свое существование и прочие проблемы. А у нас-то все правильно, все проблемы решены. Члены нашего общества равны духовно, идеологически и просто физически… Знаете, Федя, а ведь ГОВМО планирует даже лица людей сделать одинаковыми – и все будут согласны и довольны. Так вот. Но как, видимо, неустойчива эта запрограммированность в нас, если появляется вдруг один такой, как вы – несовершенный, непредсказуемый, странный, заполненный всем тем, чего мы уже не знаем и не помним – и все, первые зачатки хаоса налицо, то есть я имею ввиду себя, свое поведение. И главное – вы мой муж… Кто ж, как не я, первой из всех ныне живущих сорвется… Вот вы о ребенке только что заговорили, а у меня тотчас сердце застучало, все в груди сжалось от чего-то. Не должно быть так, невозможно.

Как-то неожиданно, наверно опять синхронно, мы задремали. Не знаю, что видела Дана, но тот сон, который в предыдущую ночь оборвался, как бывало кинолента в клубе, я пережил теперь до конца, и это было, как наяву. Сон был цветной, а конец счастливый. Проснулся я на Земле, у меня в голове плыло от всего, испытанного мною за последние сутки, в том числе и от того, что произошло там под старой лодкой, укрывшей двух юных людей от грома и ливня, хоть и было это во сне. По лицу Даны было видно, что этой ночью она тоже видела сны и, наверно, непростые. Она прижимала к груди мною подаренный лунный камень. Удивление, блеск в глазах и взгляды, которые она бросала на меня, выдавали ее с головы до ног. Скорее всего при коммунизме сны мешали бы развитию и поэтому отменены программой. И попробуй-ка вдруг такое увидеть и почувствовать впервые. Ну, думаю, – мягкая посадка. Она уже чувствует и знает то, что никому здесь не доводится больше чувствовать и знать. А кому доводилось когда-то при старом режиме, ну старухе какой-нибудь, – все стерто из памяти напрочь. То ли еще будет.

На космодроме нас поджидал Тир Тартир, улыбаясь своей вежливой улыбочкой.

– Милостивый государь вы мой, Федор Тимофеевич. Жаль, очень жаль, что не составил вам компании там на Луне. Дела, знаете ответственные… Ну, другой раз… Не правда ли, для человека вашей эпохи поездочка эта весьма полезна и занимательна?

Ну, думаю, слава тебе, господи, его там только не хватило бы. А то б еще, не приведи господь, приснился бы в том сне каким-нибудь третьим персонажем, например, браконьером с динамитом или хозяином лодки, помешал бы гармонии… Да и там, на Луне, прекрасно обошлись без лишних поводырей. Тир, между прочим, покосился на Дану и как-то запнулся, потерял свое безупречное равновесие. Заметил, думаю, разницу.

– Ну, вы Дана Батьковна, я вижу, просветили нашего гостя, поразмышляли о преимуществах нашей коммунистической системы, об успехах и темпах строительства, об освоении космоса. Ведь люди-то теперь, – снова обращаясь ко мне, – сыты и одеты, живут в прекрасных условиях, работают и учатся, как им самим… то есть, согласно внутренним своим потребностям. Вот вы, Федор Тимофеевич, вернетесь вскоре в свою эпоху, о вас будут писать, весь мир узнает, и уже легче будет прорваться реполлюционному пламени в души народов, населяющих планету Земля. Поверьте – такое начнется, и все – в одночасье. И тогда…

В тот момент, когда он заикнулся о моем возвращении, вдруг произошло непредвиденное обстоятельство. У Даны на ресницах появился сначала блеск, потом влага, а затем вылезла крупная слеза. Набухнув, эта хрусталина рухнула вниз, и момент ее падения на пол совпал с паузой – послышался характерный звук. Тартир вытаращил глаза, открыл рот, но не договорил фразы. Посмотрев как-то рассеянно и на меня, и на Дану, он вдруг засуетился, куда-то заспешил, стал объяснять, что ему нужно в Кремль. Дана, незаметно смахнув оставшуюся влагу, спросила Тира, что нам необходимо делать.

– Ситуация, видите ли, друзья мои, изменилась. Нужно бы подкорректировать кое-что, получить дополнительные инструкции. Что-то я не пойму… Я собственно, как это не странно, в затруднении. Но наше ГОВМО задачу решит. С одной стороны, я не должен вас оставлять, но с другой стороны вынужден покинуть… э-э-э… В общем появлюсь, обязательно появлюсь, как только буду оснащен программой дальнейшего проведения эксперимента. А вы, мои подопечные, ну погуляйте, что ли, отдохните с дороги. Только, это… Пожалуй, ничего больше.

– Хорошо, товарищ Тартир, мы будем ждать от вас вестей.

Пройдя пять шагов, Тир вдруг остановился, повернулся опять в нашу сторону и произнес не своим, каким-то загробным голосом, ну будто человека в оборотня превратили:

– Нет, не пойду в ГОВМО. Мне нужно сначала в эту… в библиотеку.

Когда Тир, наконец, удалился в сторону таксолетной площадки, долго выделяясь в толпе своей какой-то неуверенной, не синхронной с общим движением походкой, Дана чуть призадумалась и вдруг спокойно так сказала:

– Тогда пойдемте домой. К себе домой. Вы же мой муж… Ой… Опять что-то не так?

– Нет, все нормально, – поспешил я ответить дрожащим голосом, – поехали, конечно.

Мы решили отправиться на метро. Или это уже было не метро, может как-то по-другому называлось, не спросил. Но тоже что-то подземное и длинное, только белое. Не было, правда, привычных вагонов, а лишь один сплошной змееобразный вагон, способный изгибаться на поворотах. Хотя змеей особо не назовешь – белый ведь, скорее другое существо, паразит, например, какой-нибудь… Но это ладно, не важно… На остановку мы попали, спустившись на великолепном лифте с металлическими зеркалами. В поезде этом народу было совсем ничего. Стояли по бокам уютные полиэтиленовые кресла. Когда входили, я попытался посмотреть, что там внизу платформы, но никаких колес или воздушной подушки не было видно – дно, в котором находился поезд было желобообразной формы, и поезд как бы висел в воздухе в этом желобе. Дана напомнила, что уже частично освоены некоторые основы практической антигравитации, и это используется часто в транспорте и строительстве. В вагоне висели светящиеся табло с картой метрополитена. Ну, это прямо паутина настоящая. У меня в сарае такая давно уже висит в углу. Я не трогаю. Говорят, это грех – пауков давить. В общем отъехали от космодрома и несемся по туннелю в сторону Москвы, не касаясь ни дна, ни стен. Без шума и пыли, но скорость приличная, дух захватывает. В окнах свет мелькает. Остановки, вроде как у нас в Москве в метро, только все такие современные, никаких тебе серпов с молотками, колосьев, венков лавровых, а также колхозниц с рабочими. А потом вроде как в город попали, но я понял, что это и есть тот самый подземный город, о котором рассказывал Тир Тартир. Сделано хитро, вроде как и небо с солнцем вместо потолка – декорация то есть, и деревья вокруг, сады и скверы разбиты – не знаю, может искусственные тоже. Подземные здания вокруг – сплошь современные постройки, ни одного сталинского дома. Между ними переходы, мостки, башни, на крышах купола, вокруг цепи какие-то, плафоны, фонтаны, флажки и фонари. Попадались, правда, и памятники Ленину, Карлу Марксу, каким-то космонавтам, даже Хрущеву. Сталина – нет, не видел, видимо осуждение культа личности еще не отменили. Еще некие незнакомые бюсты встречались на пути, но я не стал спрашивать, кто такие. Главное, в подземном городе даже речки и маленькие озера мелькали по пути, мостки всякие. Лодки какие-то особые для перевозки людей и грузов плавали по воде, а по улицам и площадям двигались машины будущего. Никаких светофоров и милицейских будок. В каждой машине, как рассказала Дана, установлена ЭВМ, которая предупреждает любую аварию, даже самую незначительную, хотя я это уже вскользь упоминал. У нас вот Петрович прошлым летом только-только Ковровца купил, похвастался перед мужиками и тут же в бабку с ведрами влетел прямо посреди деревни. Ковровец сильно разбил, совсем новый, с завода. Бабе Дуне руку вот сломал, я ей целую неделю воду носил и по дому помогал. А сам Петрович – ничего, шея только долго болела, он ее портвейном все лечил. Говорил, помогает лучше порошков. Ну это ладно… Летательных аппаратов здесь под землей, вроде как не заметил.

На одной из оживленных остановок, наконец, вышли. Люди, приветливо улыбаясь, кивали друг другу. Некоторых сопровождали небольшие роботы, вроде Кибера 18. Я теперь на эти улыбочки, кстати, стал смотреть подозрительно. Точно, думаю, запрограммированы, уж больно вежливые. Я одного специально плечом задел, крепенько даже – нет, все равно улыбается. Извинился, между прочим. Наконец по лифту мы поднялись на поверхность. Бывал я в Москве и до войны, и после, и даже не раз, но сейчас ничего не нашел похожего на то, что видел раньше на картинках. Да, просто бриллиант какой-то. Это даже не тот городок, где я давеча проснулся. Тут, считай, покруче будет. А как объяснишь, не знаю. Ну, все выше и шире, и разнообразней, чем там. И всего больше. Стекло, металл, зеркала, удивительные формы – все это вокруг и над. Я даже философию эту свою в момент забыл, о преимуществах нашей несовершенной дореполлюционной системы. Небо, между прочим, без облаков – их к столице не пропускают. Воздух чистейший. Народу много, все довольные. Но, одеты одинаково – в серебристо-белые костюмы, облегающие стройные, одинакового роста фигуры. Стариков действительно не видать. В парках песни поют хором, дети группами в какие-то серьезные игры играют, но опять же чувствуется – это что-то посложней, чем дочки-матери, классики или буксовки ваши, будь они не ладны. Ну, правда, ни киосков, ни автоматов с газировкой за 3 с сиропом или даже за 1 копейку без – этого нет, не увидишь. И эскимо за 11 копеек на палочке, и пломбир – все отсутствует. Даже бесплатно не выдают. Но таблетки, может и есть такие у каждого при себе. Про остальное уж молчу. Эх, пивка бы сейчас для полного счастья, думаю. Прошли метров 200 и подходим, значит, к зеркальному небоскребу, уж больно по форме похожему на огромную гирю. У нас в сельмаге как раз такие на весах используются. Я потому и вспомнил. Говорят их напильником маленько подтачивают, чтобы народ обманывать, товар недовешивать. Но это в городах, у нас такого нет. У Таси, продавщицы нашей, правда, недочет был недавно, – приезжали из района проверять, – но ничего, утряслось как-то. Да, только гири у нас черные и грязные, а эта – прямо зеркало.

В подъезд зашли – ни окурков, ни заляпанных стен с матерными надписями и признаниями в любви, как в городах – ничего такого нет, а все – один блеск. Опять на лифт. Поднялись. Дана, когда остановились, какую-то кнопку нажала, лифт повернулся по оси и встал в нужном месте, дверь открылась прямо в прихожую. Нет, ну ты думаешь, там ковры, хрусталь, таршер – ни грамма, все очень просто, но изящно, конечно, чисто. В квартире, как входишь, пустая такая белая полукруглая прихожая. Лампы дневного цвета завихрастой какой-то формы на стенах, вроде неоновых реклам. Стулья и кресла исключительно из пластмассы, а может эбонитовые. В большой вазе на полу – искусственные цветы, а так никаких других украшений, вроде слоников. Шкафы прямо в стенах. Что в них – не знаю, не заглядывал особо. Двери какие-то тут же, может ванная с туалетом, то есть эти – сортирбокс с ионодушем. Посмотрим, думаю, потом, совмещенный ли гигиенический санузел, как в хрущевских домах, или нет. Ковер на полу – синтетический, наверно японский, так как вроде бы нейлоновый и белый, что характерно. Прямо у входной двери – поменьше ковришко. Вступил, и чувствую, как бы реакция произошла какая-то, пыль, видимо, смелась с обуви. Корочки-то у меня были, как кеды китайские, только беленькие такие и на змейке – загляденье. Ну, врубился, конечно, что обувку снимать и не обязательно, да и тапочек для гостей нигде не видать. Я в первую очередь оробел здорово, как в квартиру-то вошел, уж больно все не так, как у нас-то в деревне. Даже в городах ничего подобного. А тут еще больше испугался: что-то зашумело в другой комнате и, вдруг, робот выходит хозяйку встречать, ну и со мной чтоб поздороваться. Я то сначала подумал, может муж вернулся, морду мне набить хочет. Нет, этот железный – вряд ли. Киберы – они обычно спокойные ребята, знаем уж. Я еще подумал, у нас вот в городах многие кобелей держат прямо в квартирах, так те на незнакомых прямо бросаются, иной раз кусаются даже. В деревнях-то, если злая собака, то на привязи. А роботы – они вежливые и очень тоже исполнительные, если что попросишь. Дана меня хотела сразу в большую комнату провести, а я говорю:

– Дана, мне очень интересно, как простые люди здесь живут, ну то есть быт какой, планировка квартир и прочее.

– Вас это интересует? Ах, да, конечно, смотрите. Вот здесь гостиная, наша общая комната. Там кабинет мужа, здесь мой. А это комната дополнительная. Мы думаем отказаться, нет потребности в лишней площади. Сортирблок и ионодуш, комната для робота и мусоропровод в этих вот помещениях.

– А кухня? Ах, да, вы же на таблетках… Тогда и мусора-то у вас, разве что бумажная лента от ЭВМ.

В общем заглянул я в комнаты. Чистота бросается в глаза. Стены все ровные и белые, окна во всю стену. Но ничего лишнего. Какие-то серебристые машины стоят, столики компактные, светильники, сверхестественных украшений почти никаких – лишь какие-то непонятные мне две-три картины и другие предметы – это, Паша, кстати, абстракционизмом называется. Странно, что все-таки разрешили этот вид искусства. А в наше время в Крокодиле Кукрыниксы очень даже комично их – мазил этих – критиковали. И в Огоньке тоже что-то было про это. Ну телевизор, конечно, с большим экраном в уголке стоит, только не в форме ящика, а круглой такой, почти как шар формы, и не какой-нибудь из полированной фанеры, а особый, тоже, видимо, из светлого эбонита или специальной белой пластмассы сделан. Может по причине неудобной формы, или это считается здесь мещанством, не было на телевизоре и других предметах мебели ни кружевных салфеток, ни статуэток, ни, например, тех самых пресловутых семи слонов от мала до велика. А в нашей деревне телевизор ведь только у вас, Паша, – «Рубин», хороший очень, ну и у Кабанчиковых. У тех, правда, «Рекорд». Так тот похуже и показывает плохо. Я ходил недавно смотреть Эстафету новостей, уж больно Юрий Фокин – ведущий – мне нравится, ну и спорт еще люблю, концерты. А у Кабанчиковых как раз, куда не глянь, слоники, статуэтки, салфеточки. Пережитки все это, мещанство. Да, а у Даны в квартире, значит, кресла и диван в большой комнате перед телевизором – просто шикарные, из искусственного с блеском плюша, что ли, мягкие и красивые, но все, чувствуется, легкое и компактное. На стенах совсем никаких ковров. В Тамбове у моей тетки такой коврище куплен был, что пришлось край его загибать на другую стену – таким углом и висит. Все завидуют. Далее, столик журнальный, – это я опять к Дане в квартиру возвращаюсь, затем побольше столик, полки с какими-то коробочками и дощечками и небольшими предметами непонятного предназначения, прочие всякие приборы – все это блестело серебряным металлом на стенках или стояло в углу. Откуда-то со стен музыка тихая играла, электронная и загадочная. В обоих кабинетах были небольшие и одинаковые ЭВМ, домашние видимо, специальные. Ничего себе, думаю, зажиточно. Иногда они включались, мигали лампочками и из них вылезала, как телеграфная лента, какая-то информация. Санузел, как я и предполагал, был совмещенный – и унитаз этот знакомый мне, кибернетический, и ионодушевая кабинка – все в одном небольшом помещении. Кафель, между прочим, удивительно красивый там был. С нашим, как у Светкиной подруги (был я раз случайно, Глебушка пописать попросился, пришлось зайти – тогда вроде понравился санузел, красивый, белый), нет никакого сравнения. Это просто шик. Черный, с блестящими крапинками, и, главное, между плитками светятся промежутки сеткой такой неоновой – освещают помещение. Свет, естественно, везде включается и отключается сам по себе, ну и двери самооткрывающиеся тоже. Каморка робота была без окон и довольно тесная, но ему, вообще метров не надо, он там просто так, как лошадь стоймя отдыхает, ну и подзаряжается от специального провода проведенной в дом солнечной энергией. Перехожу к семейной кровати. Собственно ее с самого начала я пытался найти левым взглядом, но никак не мог ущучить. Ну нет и все. Как же, думаю, они, стоя что ли, как роботы или те же лошади в конюшнях, спят или, извиняюсь, прямо на полу, не раздеваясь. Диван-то не больно широк. Потом-то я узнал, что кровать – она в пол запрятана. Нажимаешь определенную кнопочку на пульте, что висит на стене, и посреди большой комнаты большущий квадрат как бы отделяется от основного горизонтального пола (причем щели в этом месте до этого и не заметишь никакой), один край поднимается, другой вниз идет – глядь и кровать объявляется на всеобщее обозрение. Белья как такового нет, а лежат по обе стороны мешочки такие два – сверкают, чистенькие, хрустящие, утепленные. Видно там под полом все автоматически стирается и меняется. Утолщение, там где должна быть подушка, явно забито чем-то другим, чем привычной нам соломой или в лучшем (по нашим же понятиям) случае – птичьим пухом. До половины эти два мешочка были прикрыты красивым одеялом, а может просто покрывалом, аккуратно висящим по обе стороны этой тахты. Внизу выдвигается ящик с ночными пижамами. Интересно, что оба варианта – и женский, и мужской, были совсем одинаковыми, только разными по размеру – синяя такая соколочка и того же цвета шароварчики, что-ли. Похоже на шелк, только на рубашке золотые звездочки сверкают. Но это я все потом быстро успел оценить. А перед этим, значит, кровати вообще не нашел. Дана мне так просто и невинно:

– Кажется нам требуется небольшой сон… Поездка была утомительной, хотя, благодаря препарату, вы этого пока не чувствуете. Можно немного отдохнуть, сходить в ионодуш и позавтракать.

Я вообще в баню раз в неделю хожу. Но Дана мне намекнула, что эта обработка отчасти компенсирует естественный сон и очень хорошо взбадривает. Сходили по-очереди. Сначала я, как гость. Робот мне помог справиться, бельишко новое сообразил, старое в какой-то автоклав отправил, на стерилизацию видимо. Даже таблетку выдал, заменяющую зубной порошок. Бросил в рот, и такое ощущение, будто мятой какой-то обожрался и свежесть во рту ни с чем не сравнимая (особо с тем, когда с бодуна просыпаешься). Все вроде удобно и даже стало понятно, но уж больно пока непривычно после наших-то условий. Потом Дана пошла туда же. А я стал в окно глядеть, панораму города рассматривать. Сам-то в душе, бес попутал, представляю, как она там на глазах у робота-то… Вот, разделась, трусишки свои ему отдает, чтоб постирал. А он-то, гад, небось делает вид, что ему хрен до фени. Хозяйка по наивности или в силу запрограммированности и не стесняется, небось. Но, в общем, пытаюсь видами отвлечься. Где-то вдали вроде и наши старые здания просматриваются, не знаю, может быть даже Кремль сумел различить там вдали за рекой. Но в основном все новье – стоит, радует глаз. Потом она появилась, свежая, улыбающаяся. Оба мы, конечно, получили хороший заряд энергии и благоухали. Даже голод почувствовался.

– Давайте, Федя, позавтракаем. Борис! – это она киберу, только с ударением на о – имя у машины было такое, – Принеси нам меню, чтобы Федя мог выбрать для себя более-менее привычный завтрак. Робот, не задумываясь, приносит темную эластичную дощечку с едва заметным утолщением внизу. На утолщении различного цвета полоски. Дана нажала на одну из них, и на дощечке появился текст меню – светящиеся слова и буквы. Я выбрал пирожок с капустой, полоску песочную и чай с сахаром. Сойдет думаю. Хотя дома я частенько либо не жравши с утра, либо кашу иногда гречневую люблю поесть спозаранку. Когда моя-то жива была, то по воскресеньям тесто месила, пироги всякие пекла в русской печке. Может поэтому и захотелось чего-нибудь мучного. Дана заказала кофе и еще какого-то непонятного дефициту, может эклер это был, не знаю. А еще она фруктов попросила – и себе, и мне, – апельсинов, винограду. Я говорю, вроде как в шутку:

– Может и шампанского?

– Шампанского? Пожалуйста, можно и это заказать, Борис сможет синтезировать. Я, правда, не имею сама такой потребности… У нас никто бы… Вам это, Федя, действительно нравится? Но ведь вред организму кажется давно уже доказан… Хотя я хотела бы попро… Что ж это опять со мной. Такое чувство, что я готова пить шампанское вместе с вами. Это невозможно, так не должно быть. Затягивает куда-то, и остановиться нет мочи.

– Ничего, успокойтесь, это я так, пошутил, можно и чаем с фруктами обойтись.

– Нет уж, нет, Федя. Раз вы хотите, то и я тоже. Меня теперь трудно остановить. Давайте шампанского…

– А робот не настучит? Может неприятности какие будут?

– Не знаю, роботы не моя специальность. Но мне все равно. Только отчего эта дрожь? Я совершенно распрограммировалась, все-таки придется что-то предпринять, сообщить в…

– Да вы, Дана, подождите маленько, может спешить-то с этим особо некуда. Вас ведь на новую реполлюцию пока не тянет, чем же это вы опасны для общества. С вами, с такой, мне ведь как-то привычней, легче приспособиться.

– Вы думаете?

– Ой, а можно еще пару бутербродов с черной икрой. Во! закусочка. Хотя не помню, где и когда пришлось попробовать.

Не прошло и пяти минут, как железный Борис вдруг вкатывает тележку с подносом. Ну там, естественно, увы, не наши харчи, а ихние таблетки всякие на маленьких тарелочках. А на отдельном из матового серебра блюдечке лежат две красивые, прозрачные капсулки янтарного цвета и рядом две поменьше, но другого цвета – черные. Взялся я джентльмена из себя строить и подаю удивившейся этому моему жесту Дане тарелочку с полусладким советским шампанским, то бишь с янтарными капсулами, мол сильвупле, мадам. Руки-то у меня, гляжу задрожали тоже от нестандартности этой ситуации, ну и опрокинулось все это хозяйство Дане на ее серебристые колени, а оттуда все скатилось на пол под столик. Не знаю, кто первый, но только в секунду оба мы оказались под столом и сильно ударились лбами. Сидим под столом, а вылезать ни тот, ни другой не имеет желания. Какая-то блажь пошла по телу, в груди сладко сделалось. И вдруг Дана томно как-то и тихо произнесла полушепотом:

– Будто там, под лодкой…

– Что, говорю, вытаращив глаза, – и вы это тоже видели во сне?

– Угу, – будто сдаваясь в плен, невнятно она ответила, но пока не могла заставить себя посмотреть мне в глаза.

– Дайте-ка я взгляну, нет ли у вас шишки на лбу.

Я обхватил двумя руками ее лицо и повернул к себе, заставил взглянуть на себя. Глядел, глядел, и она тоже, а потом впился, как юноша какой-нибудь – молодой и нетерпеливый, прямо ей в губы. Не помню, долго ли это тянулось, сколько целукались, только трясло ее как-то уж очень сильно, это хорошо помню. Потом она вдруг, оторвалась и с каким-то слабым стоном произносит:

– Еще немного, и я поверю даже в говорящих зайцев и мышей со скрипками, что они и вправду существуют.

И вдруг, словно спохватилась:

– Так где же оно, шампанское ваше? Давайте, выпьем, скорее. Кажется мне это необходимо, я это чувствую, хотя не знаю зачем… Это должно помочь…

– Да, конечно, – спохватился я, – Правильно чувствуете.

Стал шарить по полу, нашел и шампанское и бутерброды с икрой (интересно как в этом случае эти бутерброды упали – чем вниз). В общем выпили и закусили. Дрожь у нее успокоилась, но что-то другое началось – будто покатилась по наклонной плоскости. Смелой она и решительной вдруг стала, может даже и для нашей эпохи чересчур того… И вообще, будто с тюрьмой пять минут назад распрощалась, заспешила ко всем прелестям свободы. В глазах блеск, как у ведьмы или у русалки какой. Глядь, а мы уже из под лодки, то есть стола, вынырнули. Она только кнопочку успела нажать… Ну и последнее, что я смог воспринять нормально – это описанное выше появление из пола кровати и внешнего ее вида. Всякие спальные мешки и прочее, что я описал выше, – это все на пол полетело. Да, я успел еще робота отправить с глаз долой – смущал он меня как-то, хоть и неживым считался. Уйди, мол, уставился тут… И наконец…

Погоди-ка. Что-то я, Паша, забылся, расписал тут невесть что, а ведь ты ж еще пацан, не понимаешь небось ничего про взрослую нашу жизнь. Извини, придется перескочить к дальнейшим событиям. Но для прессы скажу, что ничего нового нашей любовной науке в этой ситуации не дало коммунистическое будущее, а все, что произошло с нами – наше это было, знакомое и родное, дореполлюционное и самое что ни на есть лучшее, что любовью многовековой придумано. В общем Дана моя так распрограммировалась, что хоть на расстрел веди, хоть с собой забирай в Советский Союз, а еще лучше в какой-нибудь злачный западный город (это я не серьезно, насчет запада). Да только как? И чувствую, нет решения проблемы – мог бы я, конечно, остаться и ради нее даже готов на это, но ведь с тем то, ее бывшим супругом, что делать. Охота ему что ли, как старик Хоттабыч, сидеть где-то в бутылке джином тысячу лет, какого-нибудь ибн-Володю дожидаться. И даже, если бы удалось остаться, ведь запрограммируют же в ГОВМО так, что себя не узнаешь, родных забудешь и все. Какая уж любовь и чувства. Вон наш деревенский придурок Костя-капитан. Ну дурак, ну ходил в бескозырке, флажками махал встречным машинам, знаки какие-то показывал, как на флоте. Ничего страшного, все привыкли. Нет, кому-то надо было его в психушку запереть и уколами заколоть. Подумаешь, шишка партийная из области проезжал и с дуру свернул с дороги. Взял – и поехал туда, куда Костя флажками махнул. Теперь не узнать человека. Меня-то, спасибо партии, хоть не трогают, слава богу. Вот писать разрешили, карандаш химический выдали и бумагу. Держусь пока, соображаю. Грамотно даже получается. Но если ошибку найдешь, Паша, исправь, будь добр.

В общем, если бы не звонок видеотелефона, мы бы не смогли остановить свои страсти, особенно, подозреваю, Дана. Но этот, Тир, кто его только на свет родил, всю картину испортил. Конечно, надо было в секунду прибраться, одеться и сделать невинный вид. Потом, наконец, Дана встала перед экраном и включила телевизор (и видеотелефон одновременно). Появившийся Тир Тартир выглядел тоже явно не членом будущего коммунистического общества, а как-то иначе, будто растерян, расстроен и нерешителен.

– Дана! Ах, вы здесь, у вас дома? А наш гость?

– Федя… Э-э-э… Федор Тимофеевич… Он тоже здесь, где ж ему быть.

– Как это здесь? У вас? То есть с вами? Да, конечно, вы же не могли знать… Так, не успел… Ничего, ничего… Только я должен срочно подлететь к вам. Очень, очень важно.

Пока Тартир не появился, мы, уже успокоенные и пришедшие в себя, сели друг против друга. Сначала несколько минут молчали, всматриваясь в друг в друга. Странно, но после всего, что только недавно было с нами, с таким вот опозданием появилась какая-то стеснительность и нерешительность. Наконец, я заставил себя протянуть руки к Дане, и мы стали сидеть молча, прикасаясь друг к другу одинаково горячими ладонями. Наши мысли были об одном: что же будет дальше, неужели все на этом закончится. Как раз теперь это показалось невозможным.

– Тартир, наверно, все понял. – нарушил я молчание. – Или ему ГОВМО разъяснило это незапланированное развитие событий и его последствия. Втык, точно, получил от Карла Маркса. Видимо ни машина, ни Ильич, ни автор Капитала не смогли предусмотреть, что у вашего всенародного программирования есть изъяны. Придет сюда Тир, подозреваю, с милицейским нарядом, заберут нас, в разные тюрьмы посадят или в психбольницу отправят на перепрограммирование или изоляцию.

– Федя, это-то как раз и невозможно. Ситуация безвыходна не только для нас, но и для них. Ведь в этой системе нет милиции, нет армии, нет ни тюрем, ни лагерей. Некому этим заниматься. Я знаю, что машина даст какие-то рекомендации по созданию элементов защиты и предупреждения. Но ведь люди уже запрограммированы так, что не смогут нанести ни малейшего вреда друг другу, ощутить власть или силу, тем более применить ее. Изменить программу и перепрограммировать все общество в короткий срок – это невозможно, и это тоже пагубно. Хотя что-то было заранее предусмотрено. Лишь ограниченное число людей имело доступ к эксперименту, связанному с твоим, Федя, появлением здесь. Никто не мог предположить, что общение с незапрограммированным субъектом и определенное стечение обстоятельств может обладать таким деструктивным воздействием.

– Прости меня, Дана. От меня только несчастья одни. За тебя я очень боюсь. Я то – хрен с ним.

– Что же ты, дурачок, мелишь такое. Ведь я же нынче на седьмом небе. Ты понимаешь, что сейчас, в этом мире, только ты да я – два счастливых человека. Давеча я говорила, что у нас о счастье не знают ничего. А теперь кричать на весь мир готова: знаю, знаю, что это такое. Я знаю. Это я и есть – счастливый человек.

– Господи, – говорю, – ты прямо как из пьесы Островского. Откуда ж у тебя и «нынче» и «давеча» появились. У вас не читающих – и в речи такие словечки попадаются. Вот и Тир тоже, любитель дореполлюционных фраз.

– Ну, это его специально так подготовили. Но вообще слова ведь не отменены программой, во всяком случае далеко не все. Даже многие старые обороты используются в речи, но сейчас действительно, в голове моей крутятся какие-то новые или забытые фразы. Я же, Паша, в последние годы Советского того времени родилась и книжки в детстве старые читала. Только ничего почти об этом пока не помню, все стерто из памяти. Вот сейчас что-то начинает все больше и больше всплывать во мне. Кажется я и семью свою прежнюю скоро вспомню, подруг своих. Но туманно все пока и смутно в голове. Да и не до этих сейчас воспоминаний, я ведь все о тебе…, о нас с тобой думаю. Подожди-ка, сейчас, что-то опять пришло в голову…, а, что такое жо… жо… па? Кажется так?

– Ой, это как раз не важно. Потом объясню. Скажи лучше, что думаешь про Тира? Придет ведь скоро.

– У меня есть насчет него одно подозрение. Не знаю, может быть не права…

Я не стал допытываться, ну его. Опять замолчали, но ненадолго. В прихожей вдруг что-то задвигалось, какие-то звуки раздались, и тотчас в комнату вперся, не постучав, мерзавец этакий, робот Борис с докладом:

– К-нам-гость-к нам-гость-к нам-гость-ка-ки-е-при-нять-ме-ры?

Я хотел было сказать: гони его в шею, но сдержался. Тем более я здесь не хозяин. И вообще пока ведь ничего плохого Тартир мне вроде бы и не сделал, – стал я думать. А Дана уже покорно дала разрешение его впустить.

Через пять минут он предстал перед нами в своем новом, несколько странном виде. Мне показалось, что губы его стали более красными, а ресницы более черными. Покрасил, думаю, что ли. А где, интересно взял тушь и помаду, и, главное, зачем? Лицо, не смотря на краску, менялось на глазах, мышцы под кожей двигались как кроты под землей. Появившиеся мелкие морщинки одна за другой меняли свою конфигурацию. В глазах – полная растерянность и недоумение. Он переводил взгляд то на меня, то на Дану, зачем-то разводил руками, будто пришел к себе домой, а мебель всю кто-то спер, успел вынести, пока он ходил, например, за пивом в киоск.

– И до меня добралось… Вот-с, такие дела…

– Что добралось? – спрашиваем дуэтом.

– А вот, представьте, распрограммирование… Частичное, правда. Я то и готов идти на коррекцию, но… Не хочется, не могу… Есть причины.

Последние фразы он произнес всхлипывая.

– Ничего, ничего. Это так… Я сейчас успокоюсь. Вот видите – плачу. Это ли не признак распрограммированности? Но ведь это еще не все.

– А что еще? – спрашиваем в унисон.

– Ой, ну зачем же вы с вопросами-то. Ведь я ж отчасти под действие программы и врать не могу. Ах, не могу ни сказать, не могу, не могу… В общем, на ваш, как говорится, суд. Влюбился я – это во-первых. И странно как-то влюбился, знаете ли. А во-вторых, ревную, сильно ревную. И к вам двоим, простите, господа, эти мои чувства как раз и относятся. Такова вот, судьи вы мои, ситуация сложилась. Господи, – вдруг взвыл он, – стыд-то какой. Вот и это тоже, видите, – стыдно, господа мои. Новое, забытое чувство – стыд. Надо бы молчать, затаиться, скрыть, а моя чрезмерная запрограммированная честность не дает мне этого сделать. На ваш суд, милостивые государи-государыни.

Я решил маленько попытаться спустить пары, успокоить гостя нашего, а то он вроде как бы не в себе, и говорю:

– Ну, вы, товарищ Тир, не расстраивайтесь. Все-таки Дана челвек замужний, как бы забронирована другому, получается. Вон как много девушек хороших повсюду.

Сам, правда, уже не понимаю, что говорю и чью бронь имею ввиду. А Тартир вдруг как-то гордо встрепенулся, дернулся головой назад и чуть в бок – едва об стенку не ударился – и решительно, только закрыв на время фразы глаза:

– Какая Дана, какие девушки? Это вас! Вас, ваше высокопревосходительство, Федор Тимофеевич, противный вы мой, люблю и ревную к этой… Ну вы же знаете, что это такое – любовь, ревность и тому подобное. Просыпаться в одной постели…

– То есть, как? Со мной, что ли? – спрашиваю недоумевая. – Тартарыч, ты чего? Ты это брось. Я ведь такого что-то не слыхал, чтобы мужик любил мужика так вот, не по-дружески, не по-братски, а… Хотя нет, слышал, что бывают такие… Но ведь у нас в СССР… Даже статья есть в законе, кажись. Наказание за муже… муже… Забыл слово. Не понимаю все равно, как это так…

– А что тут понимать, родимый вы мой, вишенка моя сладкая. Я ваш, сдаюсь в плен и повинуюсь.

– Да что мне, – говорю, – с тобой делать-то, воду возить тебе или кататься что ли?

– Ну вы уж сразу и кататься, – закокетничал Тир, опустив стыдливо накрашенные ресницы.

Тут Дана, отошла от шока или глубокого, скажем, удивления и вмешалась, наконец, в происходящее:

– Товарищ Дан, давайте оставим на время этот треугольный пассаж, лучше объясните нам, какие вы получили инструкции в Кремле, и что будет дальше?

– Да, да… Простите, Дана. Нужно держать себя в руках. Действительно, как говорится, шкуру спасать надо, а мы тут с вами все о любви, да о любви. Что я могу сказать… Дымит… Да-с, господа, дымит…

– Что, – спрашиваем, – дымит?

– ГОВМО дымит, товарищи вы мои разлюбезные. Дымит-с. Такие вот дела-с. И пахнет, представьте, как-то странно. Слишком серьезная задача. Клетки Ленина на терроре настаивают, Маркс предполагает, что утрясется, а машина молчит пока, жужжит только как-то странно. Нет, господа присяжные, синхронизации в нашем ГОВМЕ, э-э-э, в нашем ГОВМО, то есть.

А Дана заметила:

– Получается, что на коммунистической планете появилось уже три инакомыслящих, и это требует создания силовых и властных структур.

– Именно, именно, именно! Так ведь оно и есть. Господи, – воскликнул Тир, – что же это будет-то? Все тут скоро задымит, такое начнется. Пока не поздно, милые мои, сдаться – нам с Даной пере-программироваться, а вам, заинька мой, вернуться обратно… Что это я? Вернуться? Боже, как я смог такое предложить, и это теперь, когда я вас, бриллиантик мой, нашел, и глаза мои приоткрылись, увидели жизнь совсем по-другому. Я, право, в таком затруднении, что…

– Мне-то, – говорю, – что делать, может действительно порошок какой дадите, я, глядишь, и сгину тут же в обратном направлении? Хотя я сам-то считаю, что можно тихо сидеть, никому не мешать, делать вид, что поддерживаешь линию партии. Я вот беспартийным был всю жизнь, но ни одного худого слова про власть не сказал и всегда верил в торжество построения коммунизма. Хотя уж больно грустно становится, когда думаю, что потеряю…

Тут я спохватился, что при Тире на мои чувства к Дане не стоило бы намекать. Но мы успели такими влюбленными взглядами переброситься, что Тартир все понял и вскипел, будто вода в деревенской баньке, когда поддаешь ею на раскаленные камни. Он тут же стал, хватая все, что лежало под руками и брызгая слезами, бросать в мою сторону:

– Предатель! Изменник! Иуда!

А я что-то совсем уж обессилил от всех этих неожиданных сюрпризов, только руками прикрываюсь и на робота поглядываю. Думаю, чтой-то этот металлолом стоит, будто аршин проглотил. Вроде даже как будто улыбается рожей своей железной. Любая б жучка сейчас полезла бы хозяина защищать, так бы облаяла этого паршивца. Ну пришлось, короче, нам с Даной успокаивать Тира самим. Оба мы его маленько попридержали, а он поплакал и стал на время тихим. С Даной мы только переглядывались, а сказать что-либо друг другу не решались, по крайней мере при этом чокнутом. Но, чувствую, от всего этого ей не весело. Особенно, когда заговорили насчет капитуляции и моем возвращения в родные Палестины. Тут вдруг Тартир молча, ничего не говоря встает и с гордым видом направляется к выходу.

– Стой, – говорю, – ты куда? Что собираешься предпринимать?

– А я, извращенцы вы этакие несознательные, нерадивые, двоишники с кляксами проклятые, покидаю ваше развратное общество и ухожу добровольно на перепрограммирование.

– Ну и дуй отсюда. Отличник какой нашелся. Устроил тут погром. Чужая квартира, а он… Милицию бы вызвать, протокол составить.

– Неблагодарный. Что, думаешь, не могу себе вены вскрыть? Еще как могу. Любовь и измена и не такое с человеком могут сделать… О, боже, откуда это у меня? Нет, срочно пойду в ГОВМО, восстановлю программу и фигу вам покажу, вот. Так больше не может продолжаться. Какие там вены. Спасибо что отвергнул меня, мерзавец… проходимец… фанатик, то есть… фантик ты мой золотистый, ненаглядный, кровинушка, мотылек хрупкий, нежный… Прощай, скользкий и гадкий. Смейся, смейся же, паяц, над чужой любовью.

– Баба с возу – кобыле легче. Фу-у-у… – сказал я, когда захлопнулись за Тартиром автоматические двери.

– Он еще вернется, я знаю.

– Что, опять со своими слезами? Господи…

– Думаю, что нет. Но посмотрим…

– Как же мы будем продолжать? – говорю я Дане, а сам тихонько приближаюсь и беру за руки, обнимаю плечи.

– А как еще? Так вот и будем, пока ты здесь, а я рядом с тобой.

– Может нам забаррикадироваться и сидеть тут, не отходя от кассы?

– Вообще-то здесь нет замков, любой человек может прийти. Я все же думаю, ГОВМО не будет выходить за рамки задуманного эксперимента и попытается использовать того же Тартира для решения проблемы, предварительно проведя соответствующее перепрограммирование. Конечно глупо было подавать надежду, но если бы не обида и стресс, Тартир ни за что не согласился бы добровольно обратиться в Кремль. Это своего рода альтернатива самоубийству. Я, например, не сделаю ни того, ни другого, пока есть ты, пока ты рядом со мной.

– И я бы не сделал, зачем от своего счастья отказываться.

– Вот ты говорил, что можно затихориться и ждать. Я готова, но для ГОВМО этого варианта не существует. Они прежде попытаются удалить тебя. Правда, не силой, а как-нибудь по-другому. А без тебя я, как Тартир, не выдержу и часа, побегу в Кремль, только бы уйти от этого. Даже мысль, что могу лишиться тебя, заставляет меня думать об этом варианте, как о единственном спасении. Или руки наложить… Я, правда, не знаю как.

– Ну-ка стоп, отставить такие разговоры, давай лучше того… отдохнем малость, поваляемся в постели, а то такой трудный день был. Кибер, а ну пошел к черту и чтоб до утра не показывался.

На следующий день почти в полдень мы проснулись опять счастливые. Обеспокоенность, правда, не замедлила появиться, но, к счастью, дала все же отдохнуть, отступила на время. Мы, разумеется, только к утру уснули. После всех гигиенических процедур и завтрака уселись смотреть телевизор. Никаких кино, правда, программой не предусмотрено, тем более старых, наших или иностранных – индийских, к примеру или соцстран. Все какие-то игры спортивные, не пойми что, и учеба по телевизору, лекции по каким-то математическим и прочим наукам. Ну показывали что-то из хроники, все какие-то стройки, заводы и фабрики, как на них роботы вкалывают. Космос – да, кое что по телику удалось увидеть. На Марс поглядел. Розовая, должен сказать, планета (телевизор-то цветной). Там, правда, находят обломки каких-то цивилизаций, даже остатки мостов над каналами. А так – безжизненное место, довольно пустынна соседка наша. Только то, что космонавты понастроили – этого хватает, и строительство идет вовсю, продолжается.

На улицу выйти не решаемся, а может надо было не терять времени, ходить, смотреть и запоминать. Но вот любовные дела оказались посильнее всяких там материальных структур и интереса к прогрессу. Вдруг входит этот… Как-то не так, как раньше, а более нахально. Никакой прежней растерянности в глазах. В общем, не успел нерасторопный Кибер доложить, как Тартир собственной персоной предстал пред наши очи. Ну там косметику всякую – это он уже смыл какой-нибудь ионизацией, чистенький стоит.

– Приветствую вас, дорогие мои коллеги. Как, Федор Тимофеевич, батюшка вы мой, спутник наш желтоглазый, лунные пейзажи и прочее, не правда ли для вашей эпохи любопытное место? В научном, конечно, понимании.

Не дождавшись ответа, Тартир вдруг сделал вздох, вытянул свое лицо, даже чуть прикрыл глаза и продолжил патетически:

– И все же Родина, она всегда дороже. Да-с, Родина… Ведь согласитесь, как все же приятно вернуться в родные поля, пройтись между хлебов спелых, золотистых, как спутник наш небесный. Комбайнеры тебя приветствуют, не останавливая машин. А девушки со снопами – ах какие девушки, разве сравнить с нашими, – улыбаются вам приветливо, песни задорные поют за работой. А вечера-то, вечера… Вспомните. Гармонь играет, те же девицы-красавицы, что днем в рабочих одеждах шли по полю за комбайном, теперь одеты в яркие и пестрые сарафаны, водят хороводы и поют песни о комсомоле и освоении целины, бога прославляют.

Я сначала глаза на этого хамелеона вытаращил. Где ж, думаю, его любовь ненасытная ко мне и прочие страсти? Что за комедию он сейчас разыгрывает? Но тут меня Дана тихонечко ударила в бок, и я сразу понял в чем дело. Ведь этот продукт реполлюции еще давеча мне намекнул, что мое пребывание здесь прекратится в том случае, если я сильно скучать по дому начну. Вот его, видно, так соответствующим образом и запрограммировали. Ну, думаю, фигу тебе с маслом. Говори, говори, лишь бы не дрался. А от продолжает:

– А как, Федор Тимофеевич, звон-то с колокольни сельсовета на всю округу разливается, к вечерне зовет, вспомните.

Какой, думаю, еще звон из сельсовета, может в голове его звенит что-нибудь? С церковью путает, может? Так нашу церквушку еще до войны на клуб переделали, а где колокол – вообще никто не знает. На снаряды или пушки переплавили, не знаю. А может пионеры в металлолом стащили. Ну ты-то, Паша, наверно знаешь, если пионеры. А то я ведь давно уже не при школе.

– А зимой-то, Федор Тимофеич… Снежок скрипит, на санях елочки везут из леса. Хвойный запах на всю округу стоит… На рождество барыня, жена председателя, детишек бедных конфек-тами, пряничными петушками и сахарными головками потчует и даже в дом на елку к господским детишкам приглашает. А нам, взрослым, крестьянам своим, водочки с хлебушком через приказчика выставляет – целое ведро. Эх, как оно, иной раз, хорошо-то живется при генеральном царе-батюшке. Ведь правда? А бывало и орденом царь наградить может или в санаторий послать на лечение, даже на Черное море в Артек. Особенно лучших стахановцев, например, или тех, кто всегда первый в соцсоревновании. Ведь это же какое счастье план-то перевыполнять да переходное знамя у себя держать или кубок какой.

Ну, думаю, что-то в ГОВМО с программированием не сработало, по причине спешки, видимо. Вроде, мне показалось, Тир со временем и эпохами как-то не в ладах. Может Ильич там чего напутал или этот – борода лопатой. В общем Тартир мне так расхвалил дореполлюционное время, что я даже чуть было не заскучал по какому-то, мне не принадлежащему времени, ну и по нашему тоже. Слава богу, он до средних веков и смутного времени не добрался.

– Ну так как, Федор Тимофеевич? Что молчите? А, может музыку какую хотите послушать? Кибер, ну ка заведи Х15 дробь 7 – Одинокая гармонь.

Робот, зараза, разрешения у хозяйки не спросил и, минуя непосредственного начальника, завел заунывную гармонь. Кстати, после музыкального вступления, этот железный ящик еще и запел – сам, каким-то металлическим, дребезжащим и гнусавым голосом. Мою любимую песню запел, мигая своей дурацкой лампочкой. Испоганил, гад, произведение. Не знаю, чего я на это глупое железо взъелся. Он-то тут причем? После песни Тир Тартир замолчал и стал с милой улыбочкой всматриваться в меня, мол, сработала или нет его пропаганда и агитация. Тоже мне политагитатор нашелся. Нет, видит, не возбуждают меня на все сто процентов его потуги. Напряженная Дана даже слегка вздохнула. Ну, думаю, вернется в Кремль с отчетом, Карл Маркс на себе бороду всю повыдергает от неразрешимости задачи. Но не все, оказывается, ностальгические приемы использовал Тир. У него с собой саквояжик небольшой имелся – НЗ, так сказать. Не кожа, конечно, но похоже. Тьфу ты, уже стихами пишу. У меня вообще бывает иногда так, наверно мог бы стихи писать, но теперь уж не знаю, будет ли время. Короче, говорит:

– Не хотите ли, дорогуша, кой-какого гостинца из вашего прошлого отведать? Надеюсь, заинтересует.

Открывает свой чемодан и вынимает оттуда, представь Паша, поллитровую бутылку «Московской» за 3,62 руб. Ну, думаю, вот ты какой. Все предусмотрел. А я-то норму, конечно, свою знаю, то есть, что всю бутылку мне нельзя, а половину – пожалуйста.

– А вы, – говорю, – товарищ Тартир, со мной за компанию, извольте, примите. Принеси-ка нам, Даночка, стаканчиков и на закуску что-нибудь, огурчиков каких-нибудь, колбаски, или пусть этот принесет, – показываю на кибера, – а то песни все поет вместо того, чтобы работу полезную делать.

– Федя, а у меня нет стаканов, незачем они мне.

– Ах нет, – говорю, – так мы с господином ученым прямо из горла можем, ведь ничего ж, правда, не побрезгуете?

– Э-э-э-э… Я, Федор Тимофеевич, вообще-то не пью, не пьющий так сказать, нельзя нам. И вообще, наша эпоха…

– Так ведь за компанию, а то что ж это я один-то. Дане же нельзя, вдруг она того – в положении.

– Как это, простите? Я, право, не понимаю, в положении? В каком? – побледнев, спросил Тир. Разве это… Нет, конечно, это может произойти, вы же… Но, однако ж…

– Ну, извините, может я и поторопился, сболтнул чего, но ведь вполне же возможно. Правда, Дана?

Дана, между прочим, по-русски трясется, как здесь не принято, смешинку как бы проглотила и ладошками прикрывается, еле сдерживается.

– Так как насчет, а то ведь я один, пожалуй, и не стану, зачем это я буду в одиночку-то.

– Ну разве что пригубить, это я могу, но ведь, право, не приучен… Только если для дела. Я, впрочем, никаких инструкций на этот счет…

– Ладно там, инструкции, пей да и все.

За привычное ушко сдернул я пробочку. Подивился, конечно, откуда такой продукт взялся в этом обществе. Может какой работник Мавзолея припрятал лет 45 назад, а тут она взялась и нашлась, мерзавка. В общем поднес Тартир бутыль и хотел осторожненько губки свои розовые видимо помочить, просимулировать, но я поспешил на помощь и практически влил ему в глотку приличную дозу одним нахальным движением руки, применил, так сказать, силу. И тут откуда-то появился у Тартира и страх, и ужас в глазах, да еще и кашель пошел грудь душить, что, естественно, является забытыми реакциями в данном коммунистическом обществе. Короче – астма. Ну, думаю, и здесь с программой не все в ажуре. Потом вроде ему полегче стало. Мне-то было интересно, чем закончится, так я и пить забыл. А он, дубина, даже не заметил – сам только один напился. В общем, отдышался, откашлялся, глазами водит, и вдруг в меня опять впился, смотрит с минут и вдруг опять за старое:

– Какашка – вот ты кто, хочешь воспользоваться моей слабостью, одурманить решил. Не боюсь, фу на тебя, бука ты, бяка этакая. Соблазнитель несчастный, искуситель проклятый и вообще… Ты что обиделся? Ну уж прямо и пожурить слегка и покритиковать нельзя, ранимые мы какие… Ладно, подойди, не укушу, не бойся… Ой! Господи, что это я несу, что это опять со мной? Простите, мне надо выйти в сор… Мне в библиотеку срочно… Извините, кажется дождь начинается, а зонтика все нет… то есть не то я хотел сказать…

И удрал как-то бочком и, главное, бутылку не забыл прихватить. После этого наступили у нас с Даной счастливые дни, никто не мешал, никто не приходил. Мы любили и мечтали, строили какие-то глупые планы. Дана все время менялась в сторону рас-программирования. Стала более веселой и остроумной, какой-то игривой и изобретательной. Мы даже осмелились выйти на улицу, гуляли по надземной и подземной Москве, обходя, правда, Кремль стороной. Вроде контрреполлюцией в воздухе не пахло. Жизнь шла своим чередом. Ну, думаю, чем же эти двое мешают обществу? Не по потребности набирали мы всяческие ненужных безделушки и вещи в ихнем распределителе. Зашли, а там полки ломятся от всякой всячины. Не поймешь даже, что за товары. Ну и ненужные никому сувениры и украшения тоже были. Мы с Даной как-то легкомысленно понахватали всего того, что просто понравилось, домой приволокли, расставили, развешали по стенам. Это опять же запрограммированным не свойственно – хапать, как мы, без надобности. Жаль, что не было продовольственных магазинов и ресторанов, эх погуляли бы, покутили. Такая жизнь мне начинала нравиться. Мы катались на бесплатном воздушном и наземном транспорте, развлекались и радовались. Но камни все-равно были на наших душах, и не только лунные. В конце концов я спросил у Даны, почему ничего пока не случилось, все тихо и кажется, будто нас оставили в покое.

– Нет, Федя, все тихо только потому, что мы ни с кем не общаемся. Тартир, к счастью для системы, видимо опять добровольно перепрог-раммировался. А мы имеем дело только друг с другом, и это пока не может вызвать цепной реакции в обществе. Я понимаю так, что временно это положение – наша добровольная изоляция – систему устраивает. Все замкнулось на мне. Если же когда-нибудь мы вступим в активное общение с людьми, то наше неадекватное поведение вероятно разбудит все законсервированное в них. Кто знает, во многих, возможно, проснутся скрытые мелкие и крупные недостатки, даже пороки, изъяны, склонность к совершению преступлений и так далее. Хотя при этом обязательно проявятся и другие, более приятные и полезные качества, давно забытые, стертые программой. Появится интерес к истории и культуре, ко всему, что было создано человечеством ранее. Любовь и взаимоотношения полов станут такими, какими они были тысячелетиями. «Зараженные», такие, как я, будут передавать тот же вирус в свои семьи, всем тем, с кем они общаются. Видимо короткий контакт не вызывает программных мутаций, но более продолжительное общение с нами, обязательно вызвало бы эту цепную реакцию. Новое всеобщее программирование возможно, но потребует и времени, и восстановления определенных структур, которые уже упразднены за ненадобностью. Все ведь давно происходит автоматически. Хаос, Федя, неизбежен. В лучшем случае – возврат к старым системам. Поднимут головы люди, которые захотят быть у власти. А таких наверняка окажется немало. Борьба за власть вызовет насилие. Переход этот, конечно, будет слишком болезненным.

– Так что же с нами – с тобой и со мной – произойдет в дальнейшем, как ты думаешь? – спрашиваю.

– ГОВМО прекрасно знает, что пока есть время, поэтому вряд ли мы с тобой можем быть в ближайшие месяцы опасными для общества. Но ты же понимаешь, что долго так мы не продержимся. Любовь любовью, но нас окружают люди, какими бы они ни были. Всю жизнь мы так продолжать не сможем. Рано или поздно с ними придется вступить в контакт. Я думаю, что главная ЭВМ не будет привлекать новых сотрудников для осуществления нашей ликвидации. Тартир появится, вот увидишь. Но ликвидация физическим путем, надеюсь, пока не возможна. У меня еще на душе какое-то ощущение совершенного греха – это я про своего мужа. Получается, что я убила его. Или нет… Не знаю, как это можно определить. Все так сложно.

Ну и я тоже призадумался. Может, мысль промелькнула, взять смелость и как-нибудь отбросить личный интерес, вернуться к нашей здоровой жизни, то есть назад в СССР к дочери, к внучку, которому жить при коммунизме и быть запрограммированным. Что может и к лучшему. Самому-то, правда, не хотелось от всего плохого избавиться в одночасье и заодно многое хорошее, что есть во мне, похоронить. Стал я после этого разговора как-то плохо спать, сны видеть про свою избушку и даже жену увидел во сне – знаю, что это была не Дана, хоть и похожи они, как сестры-близнецы. Это бы ладно. Я только вот боялся, что эта скрытая во мне ностальгия проявится в такой степени, что заберет меня прямо из теплой постели Даны через черный туннель обратно в общежитие к дочке, хотя в душе мне этого тоже хотелось. Что ж, думаю, выбирать. И вдруг одной прекрасной ночью слышу во сне как бы голос:

– Федор Тимофеевич! Извините, постарайтесь не просыпаться. Это я, муж Даны. Законный, кстати. Запись бракосочетания зарегистрирована. Код ГМ. 77/86-БГ. По любому ЭВМ можно удостовериться. Меня к вам таким вот необычным и нестандартным путем прислало ГОВМО. Это очень непростая операция. Повторить ее, видимо, не удастся. Мое психо-энергетическое состояние требует либо своего собственного тела, либо специальных для этого созданных условий притяжения и консервации. А эти целенаправленные полеты – очень сложная и опасная процедура. Я прошу вас, Федор Тимофеевич, прекратить эксперимент. Причины, надеюсь, понятны, да и Дана вам кое-что объяснила. Ей самой необходимо срочно обратиться в 37-отдел Лаборатории всенародного программирования. Вам же нужно вернуться в свое время и свое физическое тело. Это необходимо сделать сейчас, срочно, пока я здесь. Для этого вам всего лишь надо…

Тут вдруг Дана случайно лягнула меня своим гладким коленом, проснулась на секунду и, снова засыпая, положила мне свою теплую голову на грудь. Я при этом очухался от сна окончательно и не дал своему сопернику навязать каких-либо инструкций. Утром я не стал об этом эпизоде рассказывать Дане, хотя она весь день допытывалась, все ли нормально, заметив мою задумчивость.

Следующей ночью я боялся уснуть, но когда все-таки задремал, гномик этот ко мне больше не явился. Видно хлопотно повторить такую операцию. Дана же на следующее утро после сна тоже стала какой-то тихой и испуганной. Я решил не спрашивать, что ей приснилось, но подозреваю, что и она испытала во сне некое давление со стороны. В течение следующих нескольких дней обстановка только накалялась. Мы уже не испытывали такой легкомысленной радости, как несколько дней назад. Будто повзрослели оба. А через несколько дней Дана что-то очень уж долго возилась у своего ЭВМ и, выйдя из своего кабинета, вдруг подошла вплотную ко мне, повернула мое лицо глазами к себе и, улыбнувшись, заявила:

– Федя, у нас будет ребенок – девочка. Это точно, ЭВМ не ошибается.

Прыгать ли, думаю, или кружиться от радости, а может самое время в шок впасть, шмякнуться об пол – сразу я не мог решить. Вот накаркал. Стою, как статуя Ленина, что у нас воздвигнута в районном центре перед клубом – бывшей церковью. Разве только что руку в сторону кладбища не протягиваю (якобы в светлый путь), как там у нас. А у соседей, если ты бывал там – в Забронницком, у них Ленин указательным пальцем в будущее все указывал, указывал, вытянув вперед руку. А кто-то из пацанов палец-то взял и отбил кирпичом, что от постамента отвалился. Остался вождь будто бы с одним кулаком стоять. Ну прямо такое впечатление, что в физиономию Троцкому вот-вот только что заехал. Потом пытались приделать, но статуя новые пальцы отторгает. Так и стоит он с кулаком. Короче, мысли мои в тот момент куда-то от шока этого забрели не в ту степь.

– Да ты, Федя, не стесняйся, если не знаешь, как к этому отнестись. Ни к чему эти правильные эмоции, наигранные. Сама понимаю, в какую кашу мы влипли. Что уж тут радоваться. Хотя, скажу тебе откровенно, я в душе не только радуюсь, но и кричу от счастья. Думала, ты да я – это настоящее счастье и есть. А оказывается с ребеночком – это еще больше, я чувствую это.

– Так то оно так, да только…

– Ты молчи, молчи, ничего не надо говорить. Может быть все утрясется.

– Да я и сказать-то толком не знаю что. Ты лучше меня понимаешь, что происходит. Пусть будет, что будет. Тревожно только как-то. Надо бы тебе фруктов и овощей каких, и гулять почаще, но не перенапрягаться. Это у нас в колхозе бабы до самого срока на поле. Оттуда их и увозят рожать. Ну может я и вру слегка, это раньше так было, до революции. Но все-равно… А ты девушка хрупкая, хоть и спортивная, и стройная на вид.

Дана посмеялась над моей суетой, а весь оставшийся день проходила со счастливой улыбкой, напевая старые песни, которые, как ласточки весной, возвращались к ней из детства. Ночью, однако, она спала ужасно беспокойно, вскакивала, садилась на кровать, просила, чтобы я ее держал за руку, успокаивалась на время и засыпала. Я подозревал, что ГОВМО придумало что-нибудь, пропаганду ведет как-то телепатически, что ли, а может Дана просто плохо спит от ливня всех этих бед и неожиданных событий, в том числе и радостных, нахлынувших на нее. Счастливые дни ожидания и беспокойные ночи стали повторяться. В конце концов я все же начал замечать на лице Даны некую бледность и усталость, количество улыбок стало постепенно уменьшаться, а песни снова будто на юг улетели. Дана могла часами сидеть, глядя в окно на свет. Таблетки, которые давал ей Кибер, она принимала неохотно. Робот же получил от ЭВМ рекомендации и выдавал правильное питание, то есть эти пилюльки несчастные. Дана как будто худела, хотя грудь ее округлялась. Живота толком пока еще не было видно, или не знаю, не присматривался. Мне тоже скучновато было. Иногда все-таки заставлял ее идти на прогулки. Но хотелось и книжку почитать и кино посмотреть, которых не было, побазарить с кем-нибудь. Нет, последнее было исключено, а риска брать не хотелось. И все же я был счастлив, лишь бы Дана была рядом. О предстоящем отцовстве я не умел думать. Иногда мне казалось, что это будет не мой ребенок, поскольку материальная часть причин беременности – это законный муж Даны. С другой стороны идеологическая или, как здесь говорят, психо-энергетическая половина – это все мое. Муж Даны не собирался стать отцом, так уж запрограммирован, как, впрочем, и сама Дана.

Итак, затишье продолжалось. Ни Тир Тартир, ни кто-либо другой вместо него пока не появлялись. Каким-то образом за нами, видимо все-таки следили, избегая контактов. Однажды как-то неожиданно в прихожей материализовался ящик со старыми книгами и журналами. Журналы были в основном «Огонек» и «Крокодил» 1959-60 годов, а книжки – русская классика. Я у робота спрашиваю, кто, мол, приволок контрабанду. А он, как дебил последний, лампочкой своей только мигает, и никакого толку. Дана не удивилась, предположила, что Тартир приходил и оставил. Боится, конечно, парень в контакт вступать. А литература, – это чтобы я не скучал и дома сидел, не лез знакомиться с местным населением. Книжки и журналы оживили и меня, и Дану. Она опять повеселела и с жадностью увлеклась чтением. Нам было о чем поговорить. Книги нас заставляли обсуждать прочитанное, делиться мыслями, Дана много задавала вопросов о прошлых эпохах. Кой-какие произведения она узнавала – читала в детстве. Например, Аэлиту…

Кстати, Паша, мое отсутствие – вылет из тела (а для врачей как бы потеря мною сознания), длилось может несколько часов, максимум сутки. Там же, в будущем, шли уже, кажется, месяцы моего пребывания. Однажды я обратил внимание на то, что не знаю, какое сейчас время года. Вроде лето, но почему оно не кончается. Спросил у Даны, а она говорит, что уже зима.

– Как же так? – спрашиваю, – А где же снег, морозы, новогодние праздники?

– Нет, – отвечает, – у нас праздников таких, как раньше… А ведь правда, что-то вспоминается. Мороз, вьюга, холодный троллейбус, остановка, магазин. Там тепло. Мокрый, грязный от снега и обуви пол, почему-то опилки на полу, очереди за яркими елочными украшениями. А дома в ящике бабушкины старые стеклянные игрушки, еще более красивые – домики, чайнички, самовары, часики – все из стекла. И елку вспоминаю, как наряжала сама, как боялась уронить и разбить хоть одну из этих драгоценностей.

И это вспомнила. Сколько же ей, думаю, лет? Она и сама ведь толком не знает. Потом Дана, вздохнув и помолчав, опять вернулась в свое время:

– У нас в городах нет больше зимы. В мостовых и даже некоторых строительных структурах заложены и отопительные, и охлаждающие элементы, получающие энергию от солнца. По всему городу стоит одинаковое тепло и зимой и летом. Москва защищена от вьюг и метелей, даже от дождя. Вдобавок все стерильно, грязи и пыли нет. Искусственно увлажняется то, что требует влаги. Но большая часть растительности – искусственная, отличить от живой почти невозможно. Но теперь я, кажется, смогу.

Тяготила меня еще одна мысль, о чем заговорить с Даной как-то не решался. Ведь срок пройдет, время рожать наступит. А кто ж этим всем заниматься будет? Куда-то везти надо, скорую вызывать. А может и раньше что-нибудь случиться, схватки какие-нибудь. Да есть ли тут вообще такой сервис – скорую на дом? Ведь все у них не так, а как-то по-другому. У нас, правда, в деревне тоже нет скорой помощи. Бабу на грузовой машине рожать в район везли, сам видел. Ну, это там. А вот здесь-то как? Однако детей делают, значит все на мази. Где-то есть заведение… И тут до меня дошло, что это-то как раз и конец всему. Во-первых, контакт с персоналом заведения, во-вторых – возможное перепрограммирование матери и обязательное программирование ребенка. Может быть после родов Дана уже будет чужим человеком и согласится уйти на другую квартиру, даже в другой город переехать, если ГОВМО так решит. Что ж тогда со мной произойдет? Ну, мелькнула слабая надежда, что у них роботы роды принимают, все автоматизировано, никто ничего не узнает. Взглянул на нашего дурака-кибера, на его мигающую лампочку, и понял, что вряд ли это возможно. От мысли, что Дана во всем рассчитывает на меня, я похолодел, а лоб покрылся липким потом. Наверно кровяное давление рухнуло вниз. Стал оглядывать реквизит, что Дана последнее время понабрала в распределителе, и, действительно, все вещи указывали на то, что она готовится осуществить свои планы здесь, на месте.

– Дана, – спрашиваю, – это правда, что ты так решила?

Не стал уточнять, но она догадалась, о чем я.

– Федя, это так. Другого выхода нет. Пока никто не знает об этом. Я буду идти до конца, иначе не могу. Просто так не сдамся. Все утрясется, я верю. Не бойся и ты, я все объясню, как и что нужно делать. Я получила от ЭВМ всю возможную информацию. У нас нормальным путем уже не рожают – делается быстрая операция. Даже швов не остается, как это было в ваше время. Все признаки операции исчезают бесследно. Детей здесь воспитывать и обучать просто. Они же запрограммированы с рождения, сами тянутся к учебе и знаниям. И ведут себя хорошо, правильно. Ты же видел ребят – во время экспедиции на Луну. Но я не хочу так… Да, можно ведь было бы поменять квартиру, чтобы ребенку было удобней – с балконом, на окраине города. Но нет, не стоит рисковать.

Я на все это только схватился за голову. А что мне оставалось? Предложить другой план и какой?

В оставшееся до родов время Дана попыталась провести со мной подготовительную работу. Каждый день был для меня интенсивной учебой, я даже уставать стал. Конечно, теоретически все как-бы постепенно прояснялось, то есть, как эти роды надо принимать, пуповину перевязывать, и все прочее, что необходимо делать. Даже страх чуть поубавился. Но все-таки боялся я этого события сильнее, чем смерти тогда на фронте. Там хоть на грудь выдавали. А здесь, может Борис чего-нибудь и нахимичил бы, но, видно, нельзя – ответственность большая.

ЭВМ не ошибся. Однажды Дана объявила мне сразу с утра, что это случится завтра. Живот был таким, как надо. Кто-то внутри бил ножками, требовал выхода. Пяточки-то наверно розовые и морщинистые от длительного пребывания в жидкой среде, – представлял я. Светку свою вспомнил, какой она была, когда дома одеяльце жена развернула первый раз – мокрое все, помню, было. И вдруг я осознал, что доченька-то моя первая где-то может быть рядом, приветливая, спокойная, стройная, как вот Дана до родов. Знать не знает, что папка-то ее здесь под боком, что сестренка вот вот родится. Нагрешил папаша, дров наломал, замутил воду. И внучонок где-то, может в космосе сейчас летает. В белого, небось, уже перекрасили, не узнаешь. Да ведь им все до лампочки. Может и друг с другом не общаются, а уж обо мне-то точно не помнят. Вредно это для общества, понимаешь ли. И тебя, Павлик, я вспомнил. Хорошо, думаю, было там. Чего еще надо. А Дана за день до родов сообщила мне вот что:

– Федя, ты насчет будущего не беспокойся. Я, кажется, эту задачу решила и знаю, как можно прийти к компромиссу с Кремлем. Только бы сначала родить. А дальше все мне ясно.

И не пояснила, что она собиралась предпринять. Но была уверена и спокойна весь оставшийся день.

Всю следующую ночь я не мог заснуть, ворочался. А Дана, будто валерьянки выпила, спокойно спала. Утром встала и сразу направилась в свой совмещенный сортирбокс-ионодуш (язык сломаешь). Пробыла там дольше обычного. Я ходил взад вперед, руки мои дрожали. Наконец Дана торжественно явилась. На ней была, похожая на наши деревенские, просторная белая сорочка. Она прошла босыми ногами по полу, оставив мокрые следы, и спокойно, но с твердой решимостью в голосе, сказала:

– Вот, воды отошли. Быстро ионополотенце, ножницы, тряпки, зажимы, все, что приготовлено. Мне больно, сильная боль. Скорей.

Я на несколько секунд забыл не только все то, чему меня Дана обучала, но и, пожалуй, таблицу умножения, азбуку, ноты – все будто вылетело из головы. Слава богу, собрался, вышел из столбняка и засуетился. Движений только лишних и напрасных было с моей стороны слишком уж много. Собрать-то собрал все, а ребенок что-то задерживается, не выходит. Дана стонет от боли, покрылась синими звездочками от напряжения и потуг. Часа два уже прошло, может больше. Я даже на верхнюю часть живота стал маленько нажимать ладонью, чтоб оно получилось. Что-то виднеется, но не идет. Чувствую Дане очень плохо стало, задыхается, будто даже сознание стала терять. Я бегаю вокруг. И к киберу уже обращаюсь. Ну этот был идиотом, так им и остался. Будто хозяйке ничего и не грозит. Опилки, что ли в его железной башке? Глупость зачем-то одну вспомнил. Жена моя рассказывала, как толстая акушерка носилась вокруг нее, когда она Светку рожала, тоже с мучениями, и все кричала: какай, какай, какай. Ну я такого даже в этой ситуации не мог сказать Дане. Да вряд ли это помогло бы. Она и так тужилась, как могла. Только было все хуже и хуже, и от боли она не своя, смотрю, вроде отключается. Кричу теряющей сознание Дане:

– Все, не могу больше! Ничего не получается, звонить куда-то надо, помощь звать!

А Дана, чуть очнувшись:

– Нет, нет, только не это. Попытайся…

И будто снова отключилась. Я заглянул, выходит ли голова и аж побелел – вместо головы розовая пяточка появилась – та самая, которую я представлял. Понял я, что мне конец, а вернее всем нам. Стал запихивать пятку обратно, и вроде это получилось. Про то, как развернуть плод, мы вскользь проходили, но все-таки не ожидали такого поворота событий. Не взирая ни на что пытаюсь соответствующие манипуляции произвести с животом и не понимаю, что получается. Кричать уже стал, а кому – не знаю. Даже к соседям не умею попасть, постучать. Рванулся к телевизору, то бишь и видеотелефону. Нашел какие-то кнопки, а там имена написаны и всякие разные службы. Ничего подходящего не нашел. Вдруг, смотрю, рядом с одной кнопкой мелькнуло «Тир Тартир». Нажимаю. Что-то гудит, экран, наконец, засветился, замелькал полосками. Скорее, думаю, скорее. Вдруг картинка успокоилась, и физиономия знакомая появилась на экране:

– О, так это вы, милейший Федор Тимофеевич? Ну как на Луну слеталось? Не правда ли занятное для человека вашей эпохи место? В научном, конечно, понимании. Так, что же это у нас по программе должно было быть следующее?

– Слушай, – говорю, – какая к черту Луна. Ты чего, сам с Луны свалился? Вот запрограммировали идиота. Приезжай быстро и врача с собой бери. Дана умирает, ухи просит.

Специально про уху сказал, чтобы этого дурня как можно быстрее распрограммировать.

– Я вас, Федор Тимофеевич, право, не понимаю. В наше коммунистическое и постреполлюционное время, когда все человечество… Что, уха? Из окуней? Как странно… С дымком… Ах… И перед тем как – водочки… Из окуней, непременно из окуней…

– Заткнись, кретин. Скажи еще, из воблы. Не помнишь, как мне в любви объяснялся? А как водку из горла пил? Дана, слышишь, от родов умирает, плохо ей. Операция нужна.

– Ой, что это? Ах… Федурчик? Ты? Малопросольный мой огурчик, попался, скользкий, зеленый, противный. Так ты что? Ну и нахал. Изменил с этой, как ее, а теперь вот помощи просишь? Ладно, ладно, еду, еду. Успокойся. Лечу. Потом разберемся. Ромашками тебя по лицу отхлестаю, дурачка этакого несознательного.

Пока я ждал прибытия помощи, Дана несколько раз приходила в себя, брала меня за руку и смотрела каким-то напряженным и молящим взглядом. Ничего другого ей не оставалось, как только всматриваться в мое лицо и чувствовать мою руку. Наверно по моим щекам текли слезы, не помню. От перенапряжения я стал будто слабеть, сознание помутнилось, пелена тумана висела перед моими глазами. Но я должен был держаться до прихода помощи. Думаю, опасности для тех, кто вот-вот войдет сюда, мы оба уже не могли представлять. Правда Тартир…

Когда в комнате появились какие-то люди в неизменных серебристо-белых комбинезонах и я увидел их спокойные и приветливые, как всегда, лица (Тира среди них не было), мое напряжение спало, и я будто бы обмяк всем своим телом. Дана была не понятно в каком состоянии, может быть на грани смерти, но я уже не мог догадаться. При виде прибывшей помощи я стал терять контроль над собой, сознание оставляло меня. Дана это поняла и встрепенулась, как могла. Последнее, что я запомнил, это были ее красные от боли и напряжения глаза. Она пыталась остановить меня, собрав в комок последние свои силы. В ее молящем взгляде было уже нечто не от мира сего. Может быть она просила помощи у каких-то высших сил. Это был раненый ангел, загнанный в ловушку. Ее сухие, покрытые трещинками губы что-то беззвучно шептали. Но я слышал и чувствовал. Как молитву, она повторяла одно и то же:

– Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи, не уходи, не уходи…

Это все, Павлик. Дальше ее слова долго еще повторялись в моей бессознательной голове и вдруг превратились в «уходи, уходи… уходите, уходите… уходите, Федор Тимофеевич» и голос становился постепенно мужским, знакомым по тому сну, что я видел когда-то. Это муж ее выгонял меня из своей законной скорлупы. А я все удалялся куда-то в черное пространство. Лишь напоследок вдруг появилось видение: лунный пейзаж, непонятный предмет, торчащий из лунного грунта недалеко от кратера Риччоли и наши портреты на матовой металлической поверхности. Только цвет наших ликов стал вдруг таким, какого не существует в мире солнца и радуги. И бесполезно описывать эту неземную красоту и сияние. А потом я услышал чудесную музыку. И запел тотчас своим ангельским голосом Робертино Лоретти. Это была какая-то новая, волшебной красоты итальянская песня, мне не знакомая. Наверно, и сам Робертино еще долго не узнает и не запоет этой песни, пока живет в том мире. Показалось, вдруг, что по-итальянски я все понимаю. «Не печалься. Спасение и надежа в полнолунии. Лунный свет снова озарит наши лица, и мы найдем друг друга в этой слепой и черной мгле» – такие были слова в песне.

Я вернулся той же дорогой – через туннели и пропасти в себя, в свое тело, только лежащее не на кровате в общежитии, а на больничной койке. Не знаю, Павлик, что стало с Даной и нашим ребенком. Ничего, видно, хорошего. Может их спасти не удалось, а может живы остались, да про меня, слава богу, не помнят и знать уже не знают. Сегодня вот все основное вроде дописал. Только плохо мне, Паша. Боюсь ненастья. Ночью, слышал по радио, полнолуние обещают. Вся надежда на погоду, чтоб на небе не было ни облачка. Мне кажется, это еще не конец. Непременно допишу утром эту историю.

Окончания, конечно, не было среди исписанных Федором Тимофеевичем листков. Я долго думал, что предпринять, но ни на что не мог решиться. Никакого подходящего взрослого, которому можно было довериться, я не знал. Решил ждать. Как вдруг неожиданно пришло по радио сообщение о смещении Хрущева. Это показалось мне странным и несопоставимым с тем, что описал дядя Федя в своих записках. В нашей цивилизации каким-то слишком уж быстрым прогрессом тоже все никак не пахло. Советские космонавты только и делали, что летали вокруг шарика, особенно не отдаляясь в сторону соседних планет. Вскоре еще сюрприз – американцы высадились на Луне. А в начале семидесятых умер Хрущев. В Мавзолее, как я уже загодя понял, места ему рядом с Лениным так и не нашлось. Все происходило иначе, чем описал дядя Федя. Что же это тогда было с ним, в какой такой мир он попадал? А может быть вся наша несостоявшаяся история потекла заново, совсем другим руслом, обойдя, как пустынный остров, грозившую всем нам реполлюцию, да не состоявшуюся по вине одного человека – нашего дяди Феди. А кто его знает, может так оно все и объясняется. Попробуй, докажи.

Хельсинки

5.09.2005-5.10.2005