Когда, наконец, загулявший Том опять вернулся к своему законному стойлу, он понадеялся, что друг его Джеймс сладко спит и не интересуется беглым поневоле своим протезом. Но уже недалеко от своего спального места он услышал свое имя. Голос кричавшего Джеймса хоть и был этакий категоричный, важный, властный и геройский, но в конечном итоге шутливый. Шутливо были нахмурены и брови. Такой юмор типичен для алкашей, и не совсем понятен трезвому человеку. Но если этого трезвого человека напоить как следует, то ему станут понятны и близки эти интонации хорошего настроения (оптимальная концентрация алкоголя в крови).

Кстати, об алкашах. Может быть Христос учил ходить по воде всяких там мытарей, грешников, в том числе и алкоголиков, но обучились этому делу более-менее только алкаши, вроде Джеймса, которым, как известно, море по колено. Почему более-менее? Да потому, что все-таки – по колено. К счастью, за бортом Аэротаника не было моря, а ходить по воздуху Христос алкашей, мытарей и грешников не успел научить. Поэтому, видно, Джеймс не дергался, насчет прогуляться по воздушку, а сидел на своем месте и поддерживал концентрацию хорошего настроения. Это, правда удавалось не всегда, отчего и пострадали некоторые, например, господин Гастлер.

Итак, выпятив толстые губы и сдвинув брови, Джемс кричал Тому:

– Ага, появился, наконец земляк, блудливый котяра. Куда это ты пропал так надолго? О, какой франт. Ну-ка подойди поближе. Я тебя еще не поцеловал. Признавайся, что за бестию нашел себе? На небе такие что ли водятся? Небось с крыльями, а?

Поняв, что пришел час расплаты и придется расстаться с полюбившимся глазным протезом, да еще и объясниться с пьяным Джеймсом, Том угрюмо направился к своему приятелю. Однако, перед этим он все-таки быстренько успел напялить ненавистную черную повязку, чтобы не сразу показать свое преступление – взятый без спросу протез Джеймса. Так, на всякий случай. Но тут повязка действительно была кстати, так как, увидев двуглазо-голубоглазого Джеймса, глаза Тома опять выпучились от удивления, а тот глаз, что искусственный, если б не повязка, мог бы вылететь и удариться о пол, а потом может и раскололся бы, а алмаз закатился бы куда-нибудь, кто знает, даже упал бы за борт, и понеслось бы колесо истории голубого камня по другой скользкой горке. А так – нет, остался голубой протез пока в пределах глазницы Тома, то есть в правильном месте, а не в желудке, как это было в случае с Джеймсом. Справедливости ради напомним, что внутри писателя был и второй, подброшенный Гастлером искусственный глаз, и он-то был помещен как раз в правильное место. Вот по этой-то причине приятель Джеймса и остолбенел. Том, который о причинах всей этой путаницы никогда в жизни не мог бы догадаться, побледнел и голова его слегка закружилась. Он знал только одно – что его собственный глазной протез, оставленный Джеймсу, вроде был карим, но не знал, почему он превратился вдруг в голубой. Никакого объяснения не пришло в голову Тома, и он стоял, как истукан, глядя еще и еще на это видение. А видение и не собиралось исчезать. Синеглазый (правда с широкой красной рожей) Джеймс сидел на своих нарах и улыбался Тому.

– Что с тобой, старик? Ты как будто сам не свой.

Том наконец смог заговорить:

– Но этого не может быть. Ведь он был карий.

– Ты о чем это?

– Да вот хотел тебе признаться в одном преступлении. Пока ты почивал, я брал у тебя в займы твой протез и положил тебе в стакан свой глаз. Ну, на время, конечно. Я бы попросил разрешения, но ты спал так крепко. В общем, женщине одной хотел понравиться, сам понимаешь…

Джеймс немного удивился, потом подумал, нахмурился и вдруг схватил за руку случайно проходившую мимо некую престарелую девицу с большим бюстом. Бюст это на самом деле – лучше никому не показывай. Но ведь если умудрялись египтяне поднимать на вершины строящихся пирамид огромные каменные глыбы, то разве так уж сложно с помощью известных ухищрений чуть (сантиметров так на двадцать-тридцать) вознести к небу то, что по закону всемирного тяготения неизбежно должно тянуться в противоположном направлении – к ядру Земли. И даже здесь, наверху закон этот еще действует – ведь это же еще не космос. Действительно, летел бы Аэротаник в космическом, без притяжения, пространстве, то девицам, вроде этой, может быть, и не понадобились их хитрые, преследующие определенные цели, изобретения, вроде корсетов и нынче входящих в моду бюстгальтеров.

– Ну-ка, красавица, есть зеркальце?

Прелестно улыбнувшись, девушка (как она до сих пор себя считала) достала двумя пальчиками откуда-то из пространства между грудей здоровенный осколок разбитого зеркала. Джеймс выхватил зеркало и бегло взглянул на свои голубые глазки, которые были действительно голубыми.

– Мой это протез, точно мой. И глаз мой, очень знаком мне. Голубой цвет. Что-то ты путаешь, брат.

Джеймс на всякий случай тряхнул головой, надеясь увидеть знакомую звездочку, но она не появлялась. Плюнув на звездочку, так как это не было обязательным доказательством собственности, он вернул девице зеркало, успев мельком заглянуть в вырез ее платья. При этом он незаметно сглотнул слюну.

Том несколько побледнел, а лоб его слегка покрылся холодной испариной:

– Что же это со мной сегодня? Ведь этого не может быть, невозможно. У тебя свой протез, а у меня тогда чей? Мой был другим – карим, даже бурым каким-то. Потом еще этот медведь, лезущий по трубе, привиделся. Тоже бурый…

– Что? Медведь? Бурый? Во даешь, ха-ха. Ну ты, брат, насмешил. Смотри в бутылку – такого цвета медведь-то был?. Вот и выпей на ночь. И выспись как следует, чтоб медведи не мешали.

– Нет, нет, у меня встреча… в общем я не могу. Приду поздно.

– Жаль, приятель, а то я бы тебе рассказал про одно научное дело. Безумно интересное дельце…

– Нет, нет, – испугался Том. – Извини, в другой уж раз.

– А насчет протеза – не бери в голову… То есть, бери и носи, пока не отобрали.

Кое-как избавившись от назойливого Джеймса, Том решил опять прогуляться (зачем тогда приходил?) и попробовать проанализировать случившееся, расставить все по полочкам. Он бормотал что-то про себя. Полочек, естественно, не хватало, так как Том не знал о существовании третьего, такого же голубого, как у Джеймса, протеза от г-на Гастлера, и тем более, не догадывался о местонахождении своего собственного – бурого, как шкура медведя или в крайнем случае, как виски, глаза-протеза. Единственный вывод, родившийся в голове Тома, компенсировал все неудачные попытки расставить события по местам и был весьма приятным сюрпризом: отныне Том мог считать себя обладателем прекрасного и дорогостоящего (знал бы цену) глазного протеза – синего, как окружавшее Аэротаник небо. И он улыбнулся. И вспомнил вечер в ресторане. И лицо Джулии. И мягкие ее руки. И таинственную глубинку ее глаз. И запах волос. О чем она говорила, на что намекала? Как хотелось бы не разлучаться с ней никогда. Приковать бы свою руку железной цепью к ее руке и быть с ней всегда рядом, как полицейский и каторжник. Где, кстати, они?

Естественно, преступник с представителем закона по-прежнему были рядом друг с другом, правда, на расстоянии цепи наручников. И дама из ресторана, все также находилась в их каюте. Что-то, правда, несколько изменилось. Ах, да: каторжник теперь находился в ложе с дамой, а полицейский лежал внизу на полу, одетый в длинную белую ночную рубашку и в колпаке такого же цвета на голове. Он сладко спал и улыбался во сне своими полицейскими губами и усами тоже. Не спали только каторжник, прикованный цепью к полицейскому, и дама полицейского (а теперь и каторжника тоже). Кровать тряслась. Дама стонала и металась. Ну может чуточку преувеличивала свою страсть. А может все было в натуральном виде. Бывают такие женщины – ничем их не остановишь. Да, еще вот что: так как цепь наручников нельзя было перенести на другую сторону, положение партнеров изменилось на 180 градусов, и подушка перешла также туда, где были недавно ноги полицейского. Свободная от наручников ладошка заменяла спящему на полу стражу порядка подушку.